Привкус горечи

Глава 2

Платина среди меди

Часть 4

       — Ч-что?.. — выдавил он, и голос его, сорвавшийся на хриплый неуверенный полушепот, прозвучал жалко даже для него самого. Он сделал усилие, чтобы взять себя в руки, но пальцы никак не желали разжиматься. — Ваша Светлость, что вы имеете в виду?       — То и имею, — пожал плечами Рассвет с таким видом, словно объяснял ребенку прописную истину, слишком очевидную, чтобы тратить на нее слова, и снова повернулся к стеклу, к своим исчезающим, тающим на глазах рисуночкам, которые понемногу расплывались, превращаясь в бесформенные призрачные пятна. — Наверное, из новостей ты знаешь, что я спонсирую некоторые крупные фонды, занимаюсь благотворительностью и всем в этом духе, — продолжил он, и в голосе его прозвучала пренебрежительная нотка, с которой люди говорят о вещах, не стоящих их настоящего внимания, не более значимых, чем смена галстука к завтраку. — Но также я могу быть личным инвестором или спонсором. В твоем случае я хочу быть именно инвестором.       Он сделал шаг к стеклу, приблизился к нему вплотную, так, что его дыхание оставило на холодной поверхности быстро тающее облачко, и на мгновение замер, всматриваясь в то, что осталось от его рисунков. Другие рисунки — те, что были нанесены раньше, — уже почти полностью рассеялись, но сейчас это обстоятельство нисколько его не смутило.       — Тебе же это тоже выгодно, дорогой, мой — он повернулся к Вильяму, и на лице его засияла улыбка — открытая, лучистая и безупречная, — которой он одаривал объективы камер на благотворительных вечерах и светских раутах, та улыбка, которая заставляла забыть о том, кто он есть на самом деле, и видеть только то, что он позволял видеть. — Я помогу тебе грамотно распределить средства от Черри, а ты будешь выплачивать мне небольшой процентик с продаж. Нет? Звучит вполне разумно, тебе не кажется?       Вильям с такой силой сжал зубы, что в висках заломило, и на мгновение перед глазами поплыли темные, пульсирующие круги. Он почувствовал, как где-то глубоко, медленно, тягуче разгорается что-то горячее, почти болезненное — не то гнев, не то унижение, не то странная, липкая смесь того и другого, от которой перехватывало дыхание и немели пальцы. Герцог все это время знал. Знал о деньгах, о выплатах, о щекотливом, почти интимном обстоятельстве его жизни, которое он, старательно прятал от чужих глаз, — знал и молчал. Хранил это знание, как оружие или как козырь в рукаве, чтобы в нужный момент, когда представится удобный случай, выложить его на стол и посмотреть, как Вильям будет метаться, искать слова и пытаться сохранить лицо, понимая, что все уже предопределено кем-то, кто привык играть по-крупному и никогда не проигрывать. И этот расчет его слабостей и глупой наивной веры в то, что чужие деньги могут остаться тайной, — ударил наотмашь, с безжалостной точностью, какая бывает только у людей, для которых чужие души — всего лишь открытые книги, написанные слишком крупным разборчивым почерком.       — Откуда вы знаете? — вырвалось у него помимо воли, и голос прозвучал глухо, как у человека, который говорит сам с собой, не рассчитывая на ответ. Он смотрел в пол, на темный, тускло поблескивающий паркет, на запутанный узор древесных волокон, который вдруг стал для него самым важным зрелищем в мире — потому что поднять глаза значило признать свое поражение и согласиться с тем неравенством, которое существовало между ними с самого начала. Он и сам не заметил, как его пальцы сжались в кулаки — тяжелые, побелевшие в суставах кулаки, мелко, едва заметно дрожащие от напряжения. Это было не то чувство, которое можно назвать завистью — нет, зависть предполагает хотя бы иллюзию равенства, возможность соревнования. Здесь же было что-то другое, более унизительное: осознание собственной уязвимости, открытости перед тем, кто куда больше располагает знаниями, ресурсами и влиянием, — для кого жизнь Вильяма, со всеми ее радостями и тревогами, была не более чем занимательным пасьянсом, который можно разложить в любой свободный вечер. И в этом осознании было что-то такое, что заставляло одновременно и хотеть провалиться сквозь землю, и отчаянно, держать спину прямой, чтобы не показаться перед сильным мира сего тем, кем он, возможно, и был на самом деле — слабаком, неудачником, мальчишкой, вляпавшемся в историю, что ему совершенно не по силам.       — Притворюсь, что я этого не слышал, — ответил Рассвет, и в голосе его, все еще ровном и спокойном, прорезалась едва уловимая, но от этого не менее опасная нотка. Улыбка, еще секунду назад открытая и ослепительная, стала натянутой. Вильям, наконец собравшись с силами, поднял глаза и увидел напряженное, чуть застывшее лицо, в котором не было уже ни следа легкой, игривой беспечности, что сопровождала их разговор минуту назад. Бровь герцога чуть подергивалась — неуловимо, почти незаметно, но достаточно явственно для того, чтобы Вильям понял: он переступил какую-то невидимую черту.       — Вильям, пожалуйста, не задавай глупых вопросов, — сказал герцог голосом не лишённом прежней мягкости, но звучал он определённо не так. Он отвернулся, возвращаясь к своему отстранённому лицу, какое он, видимо, считал более уместным в данной ситуации, и снова уставился на стекло. — Ты так и не ответил, согласен ли ты на мое инвестирование.       Парень и сам уже успел осознать, что вопрос его был, по меньшей мере, глуповат — запоздалая, но неумолимая мысль ударила, когда слова уже слетели с губ, и теперь он мысленно корил себя за краткую, но такую показательную потерю контроля над собственным рассудком, заставившую его на мгновение забыть, кто стоит перед ним. Наверняка он думал, чувствуя, как под ложечкой сосет от холодной тошноты, на него уже навели все мыслимые и немыслимые справки, выведали, кто он таков, откуда родом, чем дышит и какие тайны, даже самые постыдные, хранит в дальних уголках своей биографии; да и, если герцог был лично знаком с семейством Черри, что представлялось более чем очевидным, они могли просто-напросто рассказать ему все, что знали, в обмен на ничего не значащую для них, но такую унизительную для него услугу. Или он мог просто приказать — и этого было бы достаточно, потому что даже тем, кто совершенно не разбирался в тонкостях аристократической иерархии и колониальной субординации, было предельно ясно, что любой принц или правитель Индии, будь он хоть трижды Махараджей, стоял по своему положению на шахматной доске мировой политики ниже любого герцога или виконта Империи, и уж тем более — ниже того, кто носил титул Ангела Сердец и распоряжался судьбами людей с той же беспечной легкостью, с какой обычный смертный ходит каждый день на нелюбимую работу.       — Ваша Светлость, я… — начал он, но осекся на полуслове, потому что голос, внезапно ставший чужим и далеким, отказался ему повиноваться, а сердце, до этого бившееся неровно, но терпимо, вдруг перешло на какой-то бешеный галоп, от которого заложило уши и перед глазами замелькали темные, пульсирующие пятна. Он не понимал, что происходит с ним и его жизнью в последние часы. Не понимал, каким образом все то, что он так старательно и мучительно выстраивал на протяжении последних недель — дом, который он купил, обустроил с любовью к каждой детали, планы расширить мастерскую, нанять больше работников, медленно, но верно приближаться к мечте, казавшуюся уже достижимой, — каким образом все это вдруг оказалось лишь фоном для чего-то гораздо более масштабного, чем он мог себе вообразить, чем он вообще был способен осознать в своей размеренной, относительно предсказуемой жизни. Нет, Вильям не мог поверить в то, что это не сон, — слишком неправдоподобным, вычурным казалось ему то, что происходило сейчас в гостиной, и вдруг, совершенно неожиданно для себя самого, он почувствовал то же самое, что и в тот раз, когда впервые держал в руках письмо от Махараджи Понди — письмо, что перевернуло его жизнь, выдернув из привычной колеи и швырнув в водоворот событий, о которых он не смел даже мечтать.       Он приоткрыл губы, пытаясь вдохнуть как можно больше воздуха, но воздух, казалось, стал густым и вязким, как патока, и не желал наполнять легкие, оставляя вместо себя лишь пустоту и нарастающую, паническую нехватку того, что еще минуту назад было доступно без всяких усилий. Голова закружилась с такой неумолимой силой, что стены гостиной, камин, тяжелые портьеры на окнах — все смешалось в единую размытую массу, и внутри невозможно было различить ни единого устойчивого ориентира. Сделав несколько шагов назад, он почувствовал, как задняя часть его ноги уткнулась во что-то мягкое, податливое — кажется, в кресло, — но заметил это лишь краем сознания, потому что все его существо было сейчас сосредоточено на одной-единственной мучительной задаче: вдохнуть, просто вдохнуть, наполнить легкие воздухом, упрямо и даже издевательски не желавшего в них проникать. Он дрожащей непослушной рукой накрыл лоб, пытаясь хоть как-то удержать голову, что в одночасье сделалась тяжелее всего его тела.       Спустя минуты две молчания, в течение которых Вильям боролся с собственным телом, отказывающимся ему повиноваться, Ветос, наконец, обернулся. До этого момента он был поглощен своими мыслями — как это было свойственно его натуре, всегда уходящей куда-то в области сознания, куда посторонним вход был заказан, — и если рядом не находился кто-то из тех немногих, кого он допускал в свое личное пространство, Рассвет имел привычку думать о своем, не обращая ровным счетом никакого внимания на внешние факторы, будь то потрескивание углей в камине, тихие шаги прислуги за спиной или даже присутствие в комнате другого человека, который, по логике вещей, должен был бы требовать его внимания, его, пусть и формальной, вежливости. И вот сейчас этот самый внешний фактор — а именно, подросток, потому что для герцога Вильям, несмотря на все свои восемнадцать, оставался именно подростком, мальчишкой, не умеющим ни скрывать своих эмоций, ни справляться с ними, когда они обрушиваются на него всей своей неожиданной, сокрушительной тяжестью, — этот самый внешний фактор, судя по всему, находился на грани того, чтобы потерять сознание прямо посреди его гостиной.       Увидев, что Вильям побледнел до такой степени, что его лицо, еще недавно оживленное, приобрело мертвенно-серый, почти восковой оттенок, а губы тронула синева, Рассвет чуть разомкнул губы, слегка вздернул подбородок и окинул гостя оценивающим взглядом. Затем, когда до него через секунды две — не больше, но и не меньше, чем требовалось для того, чтобы сопоставить все увиденное с имеющимся в арсенале опытом, — наконец дошло, что именно творится с его гостем, он устало, почти обреченно выдохнул, и в выдохе, тихом и протяжном, было хорошо знакомое тем, кто его знал, выражение готовности к подобной реакции — готовности, которая не означала, однако, что он хотел бы иметь с ней дело. Он пытался избежать этого, пытался разговорить парня, переключить его внимание на что-то другое, более нейтральное и безопасное, но теперь, поняв, что что-то все-таки пошло не по его плану, что привычные методы успокоения не сработали или сработали не в полной мере, мужчина неспеша двинулся к Вильяму, не отводя от него пристального, пусть и ленивого, взгляда.       Тем временем Вильям уже согнулся, сложившись пополам, как это часто бывает с людьми, которых настигает внезапный приступ удушья, и его руки, беспомощно обхватившие грудь, тщетно пытались помочь легким захватить то количество воздуха, казавшееся ему сейчас единственно необходимым для продолжения жизни. Он хватал ртом воздух — движения были резкими, судорожными, почти конвульсивными, — но каждый новый глоток приносил не облегчение, а лишь усиливающееся ощущение пустоты, которая разрасталась где-то внутри, заполняя собой все доступное пространство и не оставляя места ничему, кроме глухого ужаса. И в тот самый момент, когда герцог приблизился к нему на расстояние вытянутой руки, когда тень от его высокой фигуры накрыла Вильяма, чье сознание уже начало заволакиваться спасительной, но от этого не менее пугающей пеленой, предшествующей обмороку, — в глазах у парня окончательно помутилось, и он перестал различать не только детали, но и очертания предметов, и даже свет, ровный и теплый, вдруг начал меркнуть, сжиматься в крошечную, быстро угасающую точку где-то на самом краю доступного ему восприятия.       Рассвет принял на себя весь небольшой вес потерявшего сознание парня, и это произошло так естественно, словно он всю свою жизнь только и делал, что подхватывал падающих в обморок подростков, — одно его плечо пришлось под голову Вильяма, устроив её в углублении между шеей и ключицей, которое, как ни странно, подходила для этого, а руками он придержал его за талию, потому что ноги молодого кондитера, определенно, уже не держали его, подогнувшись в коленях с безотказной, около услужливой покорностью, с какой подкашиваются ноги у человека, наконец переставшего бороться с неизбежным и позволяя телу сделать то, что оно само выбрало из всех возможных вариантов.       

*ੈ✮⋆˙˚༺☆༻*ੈ✮⋆˙

      Уложив бесчувственное тело парня на кровать в одной из гостевых комнат, где царил полумрак, Рассвет бесшумно покинул спальню и отправился на поиски Нолана. Тот, как он и предполагал с безошибочной интуицией, до сих пор проводил время с Лазари в комнате для занятий.       В этот раз в дверь классной комнаты он постучал, — и, не дожидаясь ответа, чуть приотворил, позволяя себе лишь беглый, оценивающий взгляд внутрь.       — Простите, не помешал? — спросил он мягким тоном, в котором вежливость соседствовала с полной уверенностью в том, что ответ может быть только один, и этот ответ не имеет никакого значения, потому что он, герцог, все равно войдет, независимо от того, помешал он или нет.       Комната для занятий, в отличие от парадной гостиной с ее лепниной и хрусталем, была по обстановке своей скромнее, лишена роскоши, которая так бросалась в глаза в других помещениях особняка, но уют присутствовал здесь в полной мере и, казалось, был разлит в самом воздухе — в этом теплом, чуть влажном воздухе, который пах деревом, бумагой и чем-то еще неуловимым, напоминающим детство. Когда несколько лет назад в доме проводилась масштабная реставрация, на которую ушло не меньше года и которая поглотила сумму, способную обеспечить безбедное существование небольшого европейского городка на протяжении десятилетия, в эту комнату решено было установить полы с подогревом, пожертвовав при этом старым камином, который, впрочем, Ветосу никогда особенно не нравился. И без камина, надо сказать, комната отнюдь не пустовала и не выглядела осиротевшей; напротив, освободившееся пространство заполонили многочисленные книжные полки, выстроившиеся вдоль стен стройными рядами, куда определили великое множество самой разной развивающей литературы — и для малого возраста, с картинками и крупными буквами, и для возраста более старшего, где уже требовались не столько яркие иллюстрации, сколько способность к абстрактному мышлению и умение удерживать в голове длинные, разветвленные логические цепочки. И действительно, не зря же это помещение было определено под классную комнату — слишком много труда, слишком много внимания и средств было вложено в то, чтобы превратить его не просто в место для занятий, а в настоящий, полноценный учебный кабинет.       Сейчас большие окна были не зашторены; несмотря на это, маленькая лампа на рабочем столе девочки все-таки горела — не потому, что в ней была какая-то острая необходимость, а скорее, из-за непогоды. Рабочее место Лазари было организовано с тщательностью и располагалось оно таким образом, чтобы свет от окна падал с правой стороны, ведь Лазари росла левшой. Отец девочки, когда впервые обнаружил, что его дочь предпочитает левую руку правой, удивился — не потому, что это было чем-то из ряда вон выходящим, а просто потому, что сам он был правшой, и его жена была правшой, и все, кого он знал из его родственников, тоже были правшами, и это маленькое, в сущности, отличие показалось ему забавным. Он некоторое время пытался переучить дочь — без особого, впрочем, усердия, — но впоследствии только махнул рукой, справедливо рассудив, что в их мире есть вещи и поважнее, чем то, какой рукой его ребенок держит ручку. Тем более, Нолан был амбидекстром, то есть в равной степени владел и левой, и правой рукой, сумел научить Лазари красиво писать слова не задом наперед, как это поначалу, к его легкому скрытому удовлетворению, получалось, а именно так, как и полагается писать человеку, который собирается в будущем подписывать документы, от которых будут зависеть судьбы людей.       — Нет, Ваша Светлость, — ответил Нолан, бесшумно отделяясь от стола, за которым он, судя по всему, что-то объяснял девочке, и приближаясь к двери с плавной, почти текучей походкой, что делала его похожим не столько на человека, сколько на тень, наделенную волей и разумом. Руки его, Ветос в момент заметил, были чуть испачканы в белом и красном меле.       Ветос, не дожидаясь дальнейших приглашений, скользнул в комнату. Стол его дочери стоял чуть поодаль от входа, в той части комнаты, откуда открывался хороший обзор на окно, на доску, но не на дверь, и девочка была вынуждена всякий раз оглядываться через плечо, чтобы увидеть, кто именно вошел и с какой целью. Но в этот раз она не сделала так — не повернула головы, не оторвала взгляда от тетради, не позволила себе того мимолетного, почти рефлекторного любопытства, которое было бы простительно любому ребенку ее возраста. Она сидела, чуть склонив голову набок, и решала что-то. До окончания занятий ей было велено не отвлекаться ни на что, кто бы ни зашел в комнату и с какой бы новостью он ни пришел, — таково было правило, установленное Рассветом и ни разу не нарушенное, потому что Лазари, при всей своей кажущейся мягкости, умела быть послушной тогда, когда это требовалось, и непреклонной тогда, когда этого требовали обстоятельства. Тем более, беспокоили ее или Нолана во время их совместных занятий редко, а если уж случалось так, что беспокойство было неизбежным, то разговор выносился в коридор, подальше от девочки.       — Да ничего особенного, — пожал плечами Ветос. Герцог приоткрыл дверь пошире, жестом приглашая слугу выйти в коридор, и тот, повинуясь безмолвному приказу, бесшумно переступил порог, оказавшись в просторном холле.       Нолан вышел, а за ним, заботливо прикрывая дверь, последовал и герцог, и только когда Ветос оторвал руку от ручки, отсекая их разговор от детских ушей, он позволил себе тихо заговорить, как он всегда говорил с Ноланом, Лазари или Родионом.       — Там Вильям в обморок упал, — сказал Ветос приглушенно, и в этом сообщении, поданном так буднично, было нечто почти комичное — как будто он сообщал не о потере сознания гостем, а о том, что на завтрак подали пересоленную кашу. — У вас, кажется, еще недолго занятие продлится? — он вопросительно поднял бровь, но, не дожидаясь ответа, продолжил, потому что ответ и так был ему известен — он знал расписание дочери едва ли не лучше, чем она сама, и уж точно не хуже, чем Нолан, который это расписание составлял. — Чуть раздень его, чтобы не спарился во фраке и обуви. Он очнулся спустя минуты три, но потом, кажется, уснул. Устал, наверное, — он пожал плечами с таким видом, будто усталость — это самое естественное, самое невинное объяснение всему, что только может случиться с человеком в этом доме, и добавил, уже поворачиваясь, чтобы уйти, но на мгновение задержавшись, чтобы закончить мысль: — Передашь в трапезную, чтобы стол накрыли на еще одного человека. Думаю, сегодня молодой человек погостит у нас. Не гнать же его в таком состоянии обратно, в самом деле.       С этит словами он направился вглубь дома, а Нолан только кивнул, хотя Ветос прекрасно знал, что слуга и так выполнит любой указ.       

*ੈ✮⋆˙˚༺☆༻*ੈ✮⋆˙

      Очнулся Вильям от того, что его ногу кто-то настойчиво, но без резкости тянул, пытаясь освободить ее от обуви. Он дрогнул, и нога его, повинуясь инстинктивному рефлексу, скользнула вверх и вбок, явно намереваясь если не ударить, то хотя бы оттолкнуть того, кто прикоснулся к нему. Однако нога так и не достигла своей цели, пройдя по пустоте и не встретив никакого сопротивления, — и тогда, когда тот, кто находился рядом, по логике вещей, должен был бы от неожиданности отшатнуться, Вильям, напротив, сам вжался в изголовье кровати, сжавшись в комок, как напуганный, загнанный в угол зверек.       Перед ним, отклонив корпус назад и тем самым увеличивая расстояние между ними, стоял почти во весь свой немалый рост Нолан Люминарис, и руки его, длинные и бледные, все еще болтались впереди, застыв в том положении, в котором их застало внезапное пробуждение парня, — его явно отдернули от какого-то действия, и Вильям, чей мозг, еще не до конца очнувшийся от обморока, начинал медленно, с трудом, как старая, застоявшаяся машина, набирать обороты, даже понял, от какого именно. Нолан, вне всякого сомнения, пытался разуть его.       — Мистер Люминарис?! — вырвалось у Вильяма со смесью удивления и плохо скрываемого испуга, что голос его прозвучал на октаву выше обычного, срываясь на почти детский, жалобный фальцет. Он смотрел то на слугу, застывшего перед ним с непроницаемым, как каменная маска, лицом, то на комнату, в которой очутился, и с каждой секундой до него начинало доходить, что это уже не гостиная с высокими потолками, тяжелыми портьерами и пляшущим светом камина, а нечто совсем иное — комната поменьше, камерная, с оклеенными обоями спокойного приглушенного тона. В ней было серо — не от недостатка света, а оттого, что плотные, тяжелые шторы были задёрнуты так старательно, что ни единый проблеск дневного света не проникал сквозь них, и только маленький ночник на прикроватной тумбочке, прикрытый абажуром, давал хоть какой-то свет — слабый, рассеянный, едва достаточный для того, чтобы различать очертания предметов.       — Прошу прощения, что побеспокоил, — произнес Нолан ровным голосом. И в нём, подчеркнуто вежливом и бесстрастном, не было ни тени смущения и неловкости, что испытывает обычный человек, застигнутый врасплох во время исполнения обязанностей, которые могут быть неправильно истолкованы. Он завел руки за спину — медленно и механически, как будто бы он хорошо отрепетировал каждое своё движение, — и расправился, выпрямился, став еще выше.       Вильям внимательно посмотрел на слугу — на высокое, неподвижное, застывшее в полумраке изваяние, — и с какой-то странной отчетливостью понял, что взгляд его устремился в пустоту, сквозь него, куда-то далеко, в то пространство, куда не было доступа никому из посторонних, и что сам Вильям со всем испугом и растерянностью, со всей своей нелепой, неуместной в этом доме искренностью, не играл для Нолана ровным счетом никакой роли, был всего лишь задачей, что нужно выполнить, и не более того. И это осознание, холодное и отрезвляющее, почему-то не испугало его, а, напротив, помогло собраться, перестать дрожать мелкой, противной дрожью, сотрясающей его тело еще секунду назад. Нолан был последним человеком во всем этом доме, кого парень хотел бы спросить о случившемся, — слишком уж непроницаемым казался ему этот слуга, — но рядом не было никого другого, кто мог бы объяснить, что произошло и где он находится, и потому он, скрепя сердцем, подавив в себе желание зажмуриться, начал выдирать из своей памяти последние моменты, когда он пребывал еще в сознании, — выдирать с отчаянной, почти судорожной настойчивостью. Он смутно помнил, как воздух вдруг перестал наполнять легкие, как перед глазами поплыли темные, пульсирующие круги, а затем — затем высокая приближающаяся фигура, чья тень накрыла его, как накрывает волна берег во время прилива. Это была фигура Его Светлости, и больше Вильям не помнил ничего.       — Я… Я упал в обморок? — уточнил юноша и в голосе его, сорвавшемся на тихий шёпот, уже не было надежды на другое, более достойное объяснение его положения. Он даже не пытался придумать неправдоподобную альтернативу во избежание очевидного, по его мнению, унижения.       — Да, — голос не выражал ни сочувствия, ни осуждения.       Глаза Вильяма забегали по чистой, аккуратно заправленной кровати. Она была укрыта пледом какого-то пастельного, приятного для глаза оттенка. Не то лавандового, не то бледно-голубого. И ведь в лихорадочном движении зрачков, перескакивающих с одного предмета на другой, присутствовало паническое усилие, с которым память пытается ухватить ускользающие на глазах обрывки недавнего прошлого.       Как сквозь толщу мутной воды Вильям вспоминал тени, силуэты, обрывки фраз, едва успевшие оформиться в сознании, снова тонули в липкой пустоте, что заполнила его голову после обморока. Если только… Ему удавалось вспомнить смутно, неотчетливо, как сквозь толщу мутной воды, — какие-то тени, силуэты, обрывки фраз, которые, едва успев оформиться в сознании, снова тонули в той липкой пустоте, заполнившей его голову после обморока. Если только… Сердце его, до этого бившееся неровно, но терпимо, застучало с ужасающей силой. Он на мгновение испугался, что оно выпрыгнет из груди. Юноша вспомнил слова герцога.       Пока парень — то ли сидел, то ли лежал неподвижно, уставившись в одну точку где-то в районе пледа или его ног, но прибывало его сознание определённо в другом месте, наверное, минуты за две-три до потери сознания, — вспоминал слова раз за разом, повторяя в голове, как мантру, перебирая в голове каждый оттенок голоса герцога, Нолан стоял у кровати неподвижно, окидывая его внимательным взглядом. Он размышлял о том, что, видимо, к его сожалению, в данном деле участия с его стороны понадобится более, чем он предполагал изначально. Хоть он и был немногословен, скорее, из-за внешних факторов, нежели по натуре, он отдавал себе отчет в том, что свою роль выполнять должен исправно. Даже безупречно. Его Светлость прекрасно знал о малом эмоциональном спектре своего слуги. Рассвет бы не удивился даже, глядя на то, как Нолан стоит над рыдающем ребёнком и монотонно повторяет: «Не плачь.» Тут ситуация была схожая, только вот Вильям не плакал, но всё ещё был ребёнком, пусть и больше классических детских размеров. Герцог никогда не требовал от слуги какого-то подобострастного обращения к кому-либо. Даже к Её Величеству, а уж к гостям и подавно. Но для Ветоса человек перед Ноланом представлял некоторый интерес, а, значит, это было и в интересах самого Люминариса. Да и более того, молодой человек, что видел слугу впервые за восемнадцать лет первый день, не мог знать, что забота о гостях, их комфорт и безопасность, мягко говоря, немного не входит в основные задачи руки хозяина. И всё же — приказ есть приказ. Нолан не мог пренебречь распоряжением Его Светлости, даже если это выходило за привычные рамки его обязанностей. Хотя буквально вся его работа выходила за пределы обычного дворецкого, каким он и являлся.       — Прошло пятнадцать минут после того, как вы потеряли сознание, — произнёс он, делая шаг назад. — На третью минуту, как сообщил Его Светлость, вы пришли в себя, а затем снова уснули.       Вильям захлопал глазами — быстро, часто, как это бывает у только проснувшихся людей, — как будто он не мог сфокусировать взгляд. И что-то в этом движении было от потерявшегося ребёнка, что по глупости своей убежал от родителя и очутился в незнакомом месте. Вонка явно всё ещё не до конца понимал, что происходит, где он находится, и как он сюда попал. Попал, в смысле, не в эту комнату, а как вообще оказался каким-то чудесным образом связан с герцогом Кларейл. Его мысли путались, натыкаясь друг на друга, словно испуганные рыбы в слишком тесном аквариуме. А затем, наверное, когда две особенно крупные рыбёшки столкнулись вместе, он резко вспомнил, почему упал в обморок. Дело было в простых словах Мимингер. Но для Вильяма они были отнюдь не простыми. Эти слова весили пока что куда больше, чем все его рукописи, чертежи и наработки. Всё перечисленное можно создать повторно, усовершенствовать, постоянно переделывать, а слова… Они были слишком неправдоподобными и невероятными, слишком хорошими, чтобы оказаться правдой. Какую же власть буквы и сочетание звуков имели над человеком. Стоило лишь подобрать верную комбинацию, приятную слуху и колени начинали дрожать. Настолько они были желанными, что в груди разливалась тягучее наслаждение, подобно мёду, заставившему его потерять сознание. И от этого же яства, опьянившего его, он распластался в гостиной перед человеком, от которого, скорее всего, зависела почти вся его дальнейшая жизнь.       Он в точности повторял небрежные слова герцога в голове — сердце его снова забилось быстрее и дыхание опять перехватило. Он испугался, что снова провалится в необъятную черноту и даже обрадовался этому. Но нет — на этот раз он сдержался, заставив себя дышать ровно и глубоко. Уж перед Нолан упасть в обморок будет постыднее всего. Неизвестно ещё, что этот человек сделает с ним пока он будет без сознания. Мягкий вкрадчивый голос, чуть насмешливый, вторил в его сознании. Он предлагал то, о чём парень не смел даже мечтать. Вернее, он мечтал, но тут же отдёргивал себя от сладостных грёз, не желая проваливаться в манящую пучину.       — Если вы не расположены к отдыху или сну, — продолжал Люминарис, — я приглашу Его Светлость. Сэр не завершил разговор с вами.       — О чём? — сорвался вопрос с губ Вильяма, и только потом он осознал всю его бессмысленность. Он и без того знал, о чём с ним хотели говорить, но оставаться со своими мыслями он хотел куда меньше и, видимо, не осознав, посчитал, что будет куда лучше задать глупый вопрос и вогнать себя в краску.       Нолан чуть склонил голову — движение столь незначительное и почти неуловимое, что в иной ситуации Вильям бы попросту не заметил его, — что можно было истолковать и как вежливое недопонимание, и как сомнение в том, стоит ли вообще отвечать, и как скрытую насмешку над тем, кто задаёт вопросы, явно не имея права на простой ответ. Но парень, несмотря на свою растерянность и всё ещё затуманенную голову после пробуждения, почему-то понимал: человек перед ним слышал его прекрасно, просто раздумывал, стоит ли этот вопрос ответа или, может, пропустить его мимо ушей, как незаслуживающий его драгоценного внимания.       За их короткое знакомство — если это можно было назвать знакомством несколько отрывистых встреч, — молодой человек уже успел занести слугу в раздел людей идеальных и безупречных. Такие люди как будто бы неосознанно выверяли всё неосознанно, даже жесты и дыхание соответствовало какому-то ритму. Нолан был идеальнее даже, пожалуй, самого герцога Кларейл, чьи красота и обаяние имели в себе что-то нечеловеческое, как и, в прочем, этот человек с чёрными длинными волосами и почти что жёлтыми, золотыми, глазами. Но Нолан не знал, кажется, ни жалости, ни сомнений. Он был как стальной безэмоциональный робот. Выражение лица, вернее, его отсутствие, только подкрепляло это. Он, наверное, не знал даже усталости или снисхождения к чужим слабостям.       — О вас, — ответил коротко Люминарис. — Вы не помните?       О, Вильям помнил прекрасно. Нолан даже не представлял насколько. Он помнил наклон головы герцога, ленивую интонацию, едва уловимые паузы между словами и ленивую грацию, с какой Мимингер произносил всё. Мужчина как будто бы заранее знал, — конечно знал! — какое впечатление производит на молодого человека, и как будет звучать это его предложение, от которого невозможно было отказаться ни под каким предлогом. Вильям уже какую минуту не мог отвлечься от слов.       — Помню, — выдохнул Вонка и опустил голову, не в силах больше выдерживать ничего не выражающий взгляд слуги. Он, кажется, насквозь видел молодого парня, понимая, что происходит с ним, перебирая его, как карточную колоду. Почему-то Вильяму подумало, что слуга этот и картами орудует хорошо, и покерными фишками, и всем, к чему бы он ни прикоснулся.       Нолан не продолжал говорить. Он стоял, чуть склонив голову набок, и разглядывал юношу — разглядывал с тем выражением, которое нельзя было назвать ни любопытством, ни участием, ни даже банальным вниманием, потому что все эти выражения подразумевали под собой наличие хоть какого-то интереса. А в Нолане не было интереса. В нём сосредоточились факты, в прочем, как и всегда: в комнате человек, у человека состояние близкое к эмоциональному коллапсу, вмешательство, скорее всего, требуется. Обычно, в обществе Люминариса никто не позволял себе подобной растерянности или пренебрежения к тому, как они выглядят со стороны; Вильям как раз не принадлежал к кругу тех, у кого внешнее спокойствие ценится выше внутреннего содержания. Его поведение при всей своей неловкости, конечно, имело право на существование, Нолан никогда не осуждал за подобное, но от (слуги) шла только привычная отстранённая констатация.       — Чаю, быть может? — предложил он. В вопросе этом, в прочем, не было ни намёка на заботу или попытку хоть как-то утешить. Нолан рассуждал так: «Человеку, что находится в упадке сил, а тем более потерял сознание, но сейчас прибывает в относительно нормальном состоянии, требуется восстановление, восстановление ускоряется тёплым питьём, следовательно, нужно предложить напиток, в Империи, на северных островах, любят чай.» — Могу принести травяной сбор с успокоительным действием. Вы отдохнёте, а я к ужину приду за вами. Его Светлость желает, чтобы вы разделили вечернюю трапезу с ним и Её Королевским Высочеством.       Нолан, разумеется, не мог видеть выражения лица Вильяма, потому что парень продолжал сидеть, уставившись в одну точку на покрывале, и даже не поднял головы, когда слуга заговорил и о чае, и об ужине. И, возможно, это было к лучшему, потому что лицо, которое он увидел бы, если бы обладал способностью видеть сквозь чужие макушки, приобрело в это мгновение выражение столь странное, что его трудно было бы описать одним словом: горечь и паника смешались в нем в равных пропорциях, породив нечто, напоминающее судорожную, неестественную улыбку — ту самую, которая появляется на лицах людей, попавших в безвыходное положение и не знающих, плакать им или смеяться, надеяться или отчаиваться. Если бы кто-нибудь посторонний увидел это выражение, он, без сомнения, подумал бы, что у молодого человека припадок или, в лучшем случае, защемило лицевой нерв, — настолько неестественно выглядела эта улыбка на бледном, осунувшемся лице.       — Да, пожалуйста, — проговорил парень и не двинулся с места.       Он не заметил, как Нолан удалился — дверь закрылась бесшумно, а шагов слуги не было слышно не то, что в коридоре, а даже в комнате, — и остался один в полумраке просторной гостевой комнаты. Не заметил он и того, как Люминарис вернулся и поставил на столик рядом с кроватью чашку горячего напитка. От него поднимался лёгкий пар, смешиваясь с запахом высушенных трав. И даже того, что слуга, прежде чем уйти, спросил, все ли с ним хорошо, — спросил, вероятно, из привычки проявлять участие к гостям, даже к тем, кто этого участия не заслуживал и не искал. Вежливость — одним словом, хотя Нолан считал её лишней в исполнении своих обязанностей. Он не ответил, и Нолан, не дождавшись ни слова, ни даже простого кивка, удалился, чтобы оповестить герцога о состоянии гостя.       

*ੈ✮⋆˙˚༺☆༻*ੈ✮⋆˙

      Герцог пребывал в настроении, далёком от восторга, — сложившаяся ситуация с обмороком раздражала его своей преждевременностью, нарушая тот разговор, что он строил с парнем. Пусть лениво, да, но он был заинтересован в нём. Рассвет надеялся продолжить беседу с Вильямом, разглядеть его сквозь его мальчишескую застенчивость, что так и сквозила во всё его естестве.       Но он не считал свою попытку полностью провалившейся — отнюдь, он испытывал даже что-то около удовлетворения. Ему очень понравилось, как в самом конце у Вильяма вырвались самые настоящие живые эмоции, прорвав призму его стеснительной ещё подростковой натуры. Ветосу было приятно вспоминать, как юноша встрепенулся, даже немного ощетинился, подскочил на месте и заговорил быстро, захлёбываясь словами, явно не поспевая за мыслями. Давно герцог не наблюдал такого. Вокруг него выстроились только те, кто мог сдерживать свои эмоции, а излишняя реакция была роскошью для репортёров, да и он с искреннем интересом мог наблюдать за прорывом, а иногда и сам быть соучастником.       Единственно, что занимало голову Мимингер, и чему он не находил логичного объяснения, — почему ему никто не сообщил о существовании столько необычного молодого таланта? Он узнал буквально случайно о парне, и так же почти спонтанно он появился у него в доме. Хоть герцог Кларейл и не был прогружён с головой в государственные дела с всепоглощающей страстью, с какой в скором времени должна была погрузиться его дочь — её с младенчества ежедневно готовили к тому, чтобы она умело держала бразды правления не хуже любого мужчины в патриархальном мире, а, может, даже лучше, — он, как-никак привязался к Империи.       Живя в великой державе с самого детства, как и многие аристократы его круга, Рассвет являлся патриотом — не крикливым, размахивающим флагом, а знающим истинную цену вещам и потому редко испытывающим гордость за то, что досталось ему по праву рождения, а не в результате собственных усилий. И как никому другому, ему было известно, в каком плачевном состоянии пребывала страна по сравнению с теми, кого ещё недавно считали отсталыми, — Япония обгоняла Британию в технологической гонке с каждым годом всё увереннее. Корея и Китай вошли в этот же список. Мало того, что последняя перегнала державу в демографии, там рождалось всё больше светлых умов. Их ещё называют гениями или одарёнными. А вот среди аристократов такими одарёнными из молодого поколения являлись лишь Первый Принц Бенджамин, да Второй Принц Филипп. Возможно, им ещё мог стать Пятый Принц, но к детям Рассвет не приглядывался, да и мальчик был нелюдим.       Рассвет, проводя долгие часы в своём кабинете за изучением газет, финансовых сводок и докладов из колоний, задумывался — иногда с глухой, щемящей горечью, а иногда со странным спокойствием, — настолько ли велика и могущественна Британская Империя на самом деле, не кроется ли за блеском корон и гербов, за громкими титулами и пышными церемониями глубокая пустота, которую попросту нечем заполнить, как ни старайся. Деньги, влияние, армия, флот — существовали, работали. Они приводили в трепет соседей и, вследствие, врагов. Но где-то за фасадом официальных речей и парадных портретов, таилось сомнение. Сомнение в том, что величие измеряется только оружием и фунтами стерлингов.       После Второй Мировой Войны Империя на пару лет просела в экономике — это был факт, который не скрывали, но и не выставляли напоказ. Умелые аристократы, объединив усилия, при активном участии Первого Принца Бенджамина и Второго Принца Филиппа, сделали всё возможное, чтобы восстановить порядок в державе. Империя доказала не только Германии и Советскому Союзу, но и всему миру: никто не смеет называть себя самой выдающейся расой, величать себя сверхдержавой, пока не обгонит Великую Британскую Империю по всем статьям — от производства стали до научных открытий, от культурного влияния до военной мощи.       И даже этой стабильности, как считал Рассвет, Империи было мало. Стране нужны были выдающиеся умы — не только на политическом поприще или среди дипломатов и управленцев, но и в технологическом, инженерном, научном секторах. Если Британия не хотела отставать от тех, кто находился на другом конце света. Принц Бенджамин разделял его мнение, а потому из собственных средств финансировал особые школы для выделяющихся аристократов и простолюдинов, создавал стипендии, гранты, программы обмена. В этом они с Рассветом были единодушны: талант не имеет сословия, и если вовремя не разглядеть его, он засохнет.       Рассвет с высоты своих прожитых лет — а прожил он немало и немного, средне, видел многое, общался с лучшими умами столетия — зачастую подмечал людей, кто мыслил нестандартно. Вильям, несмотря на то что в первую их встречу он был тощим, почти что умирающим от истощения подростком, в чьих глазах застыла голодная искра, предстал перед ним вполне себе приличным юношей. Даже приоделся. Пусть слегка нелепо — яркие ткани, эксцентричная смесь цветов и фактур, — но со временем, думал Рассвет, эта нелепость перерастёт в некий, пусть и не общепринятый, но стиль. По крайней мере герцогу хотелось так думать, потому что он видел в юноше не жалкого, дрожащего от страха просителя, а человека, способного создавать нечто новое: то, что могло бы принести пользу не только ему самому, но и всей Империи. Экономическую или техническую — не важно. Польза — есть польза.       Покой Рассвета нарушил робкий, почти неслышный стук в дверь. Он сидел в своём кабинете, погружённый в работу, перебирая кипы приглашений — на званые обеды, на благотворительные вечера, на открытия выставок и заводов, — составлял расписание на ближайшие два месяца. Этим он, несмотря даже на наличие в своей жизни Нолана, занимался сам. Ему так было намного проще запоминать и предстоящие встречи, и личности, что вместе с ним приглашали на очередной приём. В прочем, голову свою он этими людьми старался не забивать. Он обладал удивительной способностью даже не помнить, что когда-то знакомился с кем-то из его же сословия, но во время вечера чудесным образом, словно статья, в его голове всплывало абсолютно всё о людях перед ним. Если же он этого же человека встречал вне приёма, чего старался избегать, то его глазу требовалась добрая минута, чтобы вспомнить хотя бы титул, не говоря уже об имени. Благо Нолан всё помнил за него. Возможно, именно из-за идеального слуги он и стал мало по малу деградировать.       — Входите, — сказал Рассвет, кинув рассеянный взгляд на дверь.       В тёмное, освещённое лишь настольной лампой помещение юркнула Лазари. Она тихонько, стараясь не шуметь, притворила за собой дверь и робко застыла на пороге, глядя на отца.       — Папа, а где наш гость? — спросила она, и в голосе её слышалось плохо скрываемое разочарование. — Неужели он уже уехал домой?       Рассвет оторвал глаза от бумаг и с нежностью, какая появлялась на его лице только в присутствии дочери и Родиона, посмотрел на девочку. Очки в изящной тонкой оправе из серебра он не снял; они лишь немного сползли с переносицы, и он, не замечая этого, продолжал смотреть поверх них, отчего его взгляд казался ещё более пронзительным и одновременно уязвимым.       — Вильям выказал желание отдохнуть, милая, — голос мужчины был нежен, почти ласков, лишён насмешливости, какая проскальзывала в разговорах с посторонними. — Он устал с дороги, да и разговор был долгим. Я распорядился приготовить для него гостевую спальню. — Он сделал паузу, внимательно вглядываясь в лицо дочери. — А что такое? Ты хотела о чём-то поговорить?       Девочка помотала головой, опустив глаза, и принялась рассматривать маленький узор на своём платье, теребя пальчиками складки ткани.       — Нет, — сказала она тихо. — Просто хотела спросить кое-что.       Она опустила взгляд на носочек белой лакированной туфельки и, явно стесняясь говорить дальше, чуть вытянула губки в трубочку, начала водить носком по затейливому, восточному узору дорогого ковра.       — Что? — спросил отец, когда дочь полминуты молчала, собираясь с мыслями. Он знал: Лазари росла скромной и даже стеснительной девочкой, не привыкшей выкладывать свои переживания при первой же возможности. Но со в временем, когда она соберётся с духом, что почти расплачется от усилий, то расскажет. Мужчину это умиляло, потому он не торопил дочь с ответами.       Мужчина плавно поднялся с кресла и направился к большому дивану, обитому тёмным, ворсистым бархатом. Из-за тусклого, приглушённого освещения — в кабинете горела лишь одна настольная лампа с красным абажуром, — нельзя было точно определить цвет предмета мебели: он казался то ли тёмно-синим, то ли густым, то ли просто чёрно-бордовым. Герцог сел, небрежно, по-домашнему, сложив складки шёлкового кимоно близ себя, освобождая место рядом.       — Иди сюда, — мужчина похлопал ладонью по пустующему пространству дивана, приглашая дочь присесть.       Лазари, не раздумывая ни секунды, на цыпочках, бесшумно пересекла комнату и легко вскочила на диван, но не рядом с отцом. Она ловко, привычным движением, запрыгнула к нему на колени, поворачиваясь боком, устроилась поудобнее, положив свою белокурую, пушистую головку на отцовскую грудь.       — Что тебя так опечалило? — спросил он, откидываясь на мягкую, высокую спинку дивана и устраиваясь поудобнее. — Гость? — уточнил он, положив одну руку на её маленькие, свесившиеся с колен ножки, придерживая, чтобы она не соскользнула, а другой рассеянно перебирал её волосы — такие же светлые, как и у него, только более пышные и волнистые. Хоть что-то ей досталось от матери, помимо цвета правого глаза.       — Нет, что вы, — залепетала девочка, устраиваясь на отце удобнее, прижимаясь к его груди щекой. — Мистер Вонка чудесен. Он такой интересный, такой добрый. Он рассказывал мне про Индию, про слонов. Представляете, папа, он даже катался на слоне!       — Ты же была в Индии, — мягко напомнил Рассвет, слегка улыбнувшись. — Я сам тебя туда возил.       — Ну… — Лазари замялась, опуская взгляд и начиная водить пальчиком по складкам отцовской одежды. — Он так искренне рассказывал. Я подумала, если скажу, что уже была в Индии и видела всё, он расстроится. Или подумает, что мне неинтересно. А мне было очень-очень интересно, папа. Я хотела, чтобы он говорил ещё и ещё, и не останавливался. Если бы я остановила его, это был бы дурной тон. Да и мне нравилось его слушать, — Лазари ободрилась.       — Так, — кивнул Рассвет. — Ну а почему же ты грустишь?       — Я не грущу, — ответила девочка, прикрывая глаза. — Я размышляю.       Отец на её слова беззвучно хмыкнул, — но продолжать разговор не стал, оставляя дочь в тишине её собственных размышлений. Ему нравилась эта привычка девочки: когда она думала, то смотрела в одну точку не мигая, и в полумраке кабинета при тусклом свете настольной лампы это выглядело почти жутковато, словно перед ним сидела не живая девочка, а кукла, уставленная на витрину. Жутковато — и это было действительно так, если бы не кукольное личико, которое, в сущности своей, и не могло иметь каких-либо отрицательных эмоций, оставаясь неизменно прекрасным. Рассвет прекрасно знал эту особенность дочери, а потому терпеливо, не торопя, ждал, когда же она придёт к какой-то мысли. Он тем временем, заботливо поглаживая её по головке мягкими, рассеянными движениями, бережно, одну за другой, снимал с её ног беленькие, лакированные туфельки, ставя их на пол у дивана.       — Ведь мистер Вонка не аристократ, — наконец произнесла Лазари, устремив разноцветные глаза куда-то в точку на диване, что говорило о том, что она всё ещё размышляла, но уже начинала обращать внимание на внешние факторы. — Папа, а он не сказал, хотел бы он стать им? — Внимание девочки полностью перекочевало на герцога, что подтвердилось поворотом её головки.       — Я не спрашивал, милая, — пожал плечами Рассвет.       — Почему? — В голосе Лазари прозвучало неподдельное удивление, словно отказ от такого очевидного вопроса был для неё чем-то непостижимым.       — Потому что любой хочет быть аристократом, — заявил он. — Соответственно, и он тоже хочет. Просто он хочет чего-то большего, чем просто получить титул. Титул — это лишь обёртка, милая. Конфету едят, фантик выбрасывают.       Рассвет прекрасно понимал цену своему статусу. Поэтому он так уверенно ответил, что каждый хочет стать аристократом. Было бы глупо утверждать обратное и спорить с очевидным. Люди жаждут власти, денег, влияния, уважения — а всё это даёт титул. Просто и понятно.       — А чего? — не унималась девочка, и в голосе её слышалось уже не просто любопытство, а какая-то взрослая требовательность.       — Наверное, исполнить мечту, — предположительно пожал плечами отец, и жест этот вышел у него небрежным.       — А какая у него мечта? — Лазари подалась вперёд, вцепившись маленькими пальчиками в отцовское кимоно.       — Он не сказал, — покрутил головой Рассвет.       — Как? — В голосе девочки прозвучало почти возмущение, но, скорее, это было удивлением. — Вы же сказали, что исполните любое его желание за моё спасение, папенька. У каждого есть мечта. Неужели он ничего не попросил?       Рассвет улыбнулся. Улыбка эта была из разряда тех, когда миришься с мыслью, что кто-то настолько невинен, что не может и помыслить чего-то дурного, не может предположить, что кто-то откажется от награды и возможности изменить свою жизнь одним словом. От этого наступает умиление, лёгкая грусть и понимание непробиваемости светлого разума.       — Так и было, — подтвердил Рассвет. — Он сказал, что ему ничего не нужно. Что он поступил так, как поступил бы любой на его месте. И не захотел ничего просить.       Лазари кивнула и прикрыла глазки, обдумывая услышанное.       — И даже денег? — уточнила она шёпотом.       — Да, — подтвердил Рассвет, давая волю размышлениям дочурки. Ему было интересно, к какому выводу она придёт.       Всё то время, что прошло от спасения Лазари до момента, когда Нолан выехал из особняка за кондитером, прошло около месяца. Почему Рассвет не сдержал обещания связаться с Вильямом через пару дней после больницы? Всё было до банального просто: юноша дал не тот номер. В больнице, полуживой от усталости, под капельницей, с затуманенным сознанием, он продиктовал не те цифры. Герцогу очень не хотелось угадывать, какие конкретно цифры он назвал неправильно, а потому отложил дело в долгий ящик, надеясь, что юноша объявится сам. Не объявился. Зато его прелестная дочь, постоянно это самое дело вытаскивала, почти ежедневно ненавязчиво, но настойчиво напоминая о своём спасителе. Всё дошло до того, что она не вышла на один из завтраков — просто не появилась в трапезной. Рассвет обеспокоился, поднялся к ней в комнату, открыл дверь — и увидел, что она плачет в своей кровати, потому что отец не выполнял её просьбу. Его она ни в коем случае не обвиняла — ни тогда, ни потом, — говоря, что прекрасно понимает, как он занят, как много у него дел, как не хватает времени. И это так тронуло сердце герцога, что он тут же, не откладывая, приказал Нолану отыскать парнишку, чего бы это ни стоило. Он знал: слёзы дочери не были прямой манипуляцией. Она и вправду считала, что её папенька слишком занят — ещё и предстоящим праздником, её днём рождения, — а потому ей стало грустно от того, что ей уделяют меньше внимания. А то, что она не пошла на завтрак, было следствием детского кошмара, приснившегося ей накануне: она боялась, что разрыдается прямо за столом и от этого страха выбрала плакать в кровати.       Рассвет удивлялся, как сильно слёзы дочери влияли на него. Ему нравилось это чувство — не власть над собой, а именно эта уязвимость. Ему нравилось видеть улыбку на ещё не тронутом взрослыми заботами личике. Он старательно оберегал её от всяких тяжёлых тем, от ужасов мира, от изнанки той блестящей, сверкающей жизни, которую они вели. Но, как выяснилось, у него этого не получилось. Любознательность девочки и влияние Волкова переиграло желание Мимингер укрыть дочь от реальности. В любом случае, он понимал, что это было его эгоистичным желанием, а он старался сдерживать подобные порывы в адрес Родиона и Лазари, не навязывать им свою волю, не прятать их от жизни.       — А вы как думаете, о чём мечтает мистер Вонка, если не о титуле или деньгах? — спросила Лазари, поднимая на отца глаза.       — Мечтает о чём-то другом, — пожал плечами Рассвет, явно не придавая вопросу о мечте парня никакого значения.       Девочка опять задумалась, нахмурив светлые бровки.       — А если мистер Вонка откажется от всего? — спросила она тихо, и в голосе её прозвучала едва уловимая, но отчётливая нотка страха. — Если он скажет, что ему ничего не нужно, и уйдёт?       — Ну, отпущу его, — Рассвет пожал плечами с лёгкостью. — Дам контакты, скажу, что если передумает — обращаться. Что уж поделать, раз он такой упёртый.       — И вы совсем ничего не сможете с этим сделать? — В голосе девочки слышалось разочарование, смешанное с неверием.       — Не думаю, милая, — покрутил головой мужчина. Белые пряди, выбившиеся из общей массы, упали на его ключицы, обрамляя лицо мягким, светящимся ореолом.       Она снова опустила голову на грудь отца, который всё это время гладил её по спине, по волосам, по плечам, приглашая отдаться соблазну полудрёмы или сна. Подкреплялся соблазн и тем, что щиколотки девочки, освобождённые от туфель, теперь тоже поддавались умелым пальцам.       От факта очевидного упрямства парня Лазари стало даже грустно. В её сознании никак не хотел удобно укладываться тот факт, что парень не то что не хотел исполнения своего желания — а банально боялся. Боялся попросить, боялся, что ему откажут, или, напротив, что ему дадут слишком много, и он не сможет этим распорядиться. Ветос прекрасно понимал это, а потому и предложил молодому человеку инвестирование, что, по его мнению, было намного лучше какого-то там разового желания. Желание исполнится — и всё. А инвестирование — это отношения, сотрудничество, возможность расти, развиваться.       — Моя хорошая, не думай об этом слишком много, — почти мурлыкающе произнёс мужчина, прижимая дочь к себе, впрочем, без напора, а с бережной нежностью, какой касаются драгоценных вещей. — Если тебе интересно, я думаю, что что-то намечается у нас с молодым человеком.       — Правда? — девочка оживилась, отпрянула, уперевшись ладошками в грудь отца, и во все глаза, сияющие, полные надежды, воззрилась на герцога. — И что?       — Ну, этого я тебе сказать не могу, — улыбнувшись, покачал головой отец. — Предположений много, все я устану тебе перечислять. Но… — он задумался, делая полукруг глазами, обводя взглядом потолок, стены, книжные шкафы, — можешь попозже пойти и поспрашивать у Нолана. Он точно расскажет.       Лазари, несмотря на такой уклончивый ответ, была им вполне удовлетворена, а потому заерзала на коленях мужчины, устраиваясь поудобнее, закрыла глаза и прижалась к любимому родителю. Жест этот означал готовность Лазари уснуть. Рассвет не возражал. Даже напротив, кажется, старался добиться именно этого эффекта.       Ветос и сам уже начал погружаться в сон, чувствуя, как тяжелеют веки. Всё равно его бы разбудили к ужину — Нолан был пунктуален. Но Лазари вдруг пошевелилась, нарушив хрупкое, только-только установившееся спокойствие. Ресницы его затрепетали, он приоткрыл глаза.       — Папенька, — тихо, почти неслышно позвала его Лазари.       Рассвет поднял голову, зашевелился, но дрёму не прогнул до конца.       — Папенька, — повторила она, опасаясь, что старший спит, — скажите, а вы бы купили по моей просьбе сто тонн шоколада?       Рассвет нахмурил брови, окончательно выровнял голову и уставился на макушку девочки.       — Тебе зачем? — спросил он, и в голосе его прозвучало недоумение.       Лазари немного помолчала, собираясь с мыслями, подбирая слова.       — Ну… — протянула она. — Вы бы купили?       Рассвет отвёл глаза, размышляя, что за вопрос такой у дочери и откуда он возник. В целом, ответ найти было нетрудно. Ответ этот сейчас находился в одной из гостевых комнат, отдыхал после долгой дороги, быть может, уже или ещё спал. Нолан уже давно расписал Рассвету, о чём шёл разговор его дочери и гостя. И почему Лазари расплакалась — он тоже догадывался.       — Если это просишь ты, то конечно, — сказал Рассвет вопреки здравому смыслу. — Сто тонн, тысячу тонн — куплю. — Он наклонился и поцеловал дочурку в макушку. — Ложись спать, моя хорошая. Кажется, послеобеденного сна у тебя ещё не было.       Ребёнок уткнулся носом в складки шёлкового кимоно, вдыхая знакомый, успокаивающий запах, закрывая глаза, проваливаясь в тёплую, мягкую темноту. Она не смогла сдержать счастливой улыбки — та растеклась по её лицу, осветила его изнутри, сделала ещё более прекрасной. Впрочем, герцог Кларейл тоже улыбнулся. Но уже по своим, совершенно иным причинам.              Вечер наступил быстро — так быстро, что, казалось, только что за окнами кабинета стоял серый, метельный полдень, а теперь тьма сгустилась, поглотив очертания деревьев, и только фонари внизу, зажглись один за другим, разгоняя мрак тусклыми дрожащими пятнами. Рассвет, утомлённый разговорами, а ещё более — внезапным приливом отцовской нежности, скатился по спинке дивана, и теперь отец с дочерью пребывали в положении лежа: голова Лазари покоилась на его груди, ноги её свешивались с края, прикрытые подолом платья, а сам он вытянулся во весь рост, подложив под локоть мягкую бархатную подушку. Рассвет и сам был любителем поспать — в молодости он мог проспать тринадцать, а то и пятнадцать часов подряд, не просыпаясь, — а уж устраивать сонный час с дочерью он никогда не отказывался.       Нолан вошёл в кабинет тихо — так тихо, что даже половицы под его ногами не скрипнули. До этого он стучался: сначала осторожно, костяшками пальцев, потом чуть настойчивее, но вразумительного ответа не дождался. Слуга точно знал: нужный ему человек был там, а на стук никто не отзывался — верный признак того, что герцог либо погружён в работу с головой, либо, что случалось чаще, уснул прямо за столом или на диване. На диване сейчас и лежали, обнявшись, отец с дочерью, и слышно было только тихое, размеренное посапывание — Лазари дышала ровно, уткнувшись носом в отца, а Рассвет, запрокинув голову на подушку, издавал низкие, чуть хрипловатые звуки, какие бывают у людей, уснувших в неудобной позе.       Нолан уже заранее знал, как отреагирует Его Светлость на пробуждение. Отрицательно. Герцог не любил, когда его будили, особенно если он только-только провалился в глубокую, целительную дрёму. Нолана, впрочем, не особо интересовала реакция герцога. Ему нужно было разбудить — именно с такой задачей он шёл, когда поднимался наверх. Но разбудить только герцога.       Нолан бесшумно, крадучись, прошёл в комнату, остановился у дивана и протянул руку к плечу мужчины — не дотрагиваясь, лишь обозначая движение, чтобы тот проснулся от близости, а не прикосновения. Герцог открыл глаза сразу — без мучительной борьбы со сном, какая бывает у обычных людей. Он просто открыл их, чётко, осознанно, как будто и не спал вовсе. Нолан сделал лёгкое, едва заметное движение рукой, приглашая герцога подняться, и Рассвет, осторожно, чтобы не разбудить дочь, высвободился из её объятий. Выполнив эти нехитрые манипуляции, он выпрямился и посмотрел на Нолана. Оба молча переглянулись и вышли в коридор, плотно притворив за собой дверь.       — Нормально всё с ним? — спросил герцог, сразу приступая к делу.       Нолан даже немного удивился — такой прямой вопрос и забота о незнакомом, в сущности, человеке была не совсем в стиле Его Светлости. Но в лице он ничуть не переменился, сохранив бесстрастную, ничего не выражающую маску, какую носил всегда.       — Да, Ваша Светлость. Всё в порядке, — ответил он. — Мистеру Вонке нужно было отдохнуть. Сейчас он в гостевой спальне. Я подал ему чай, а позже распорядился о лёгком перекусе.       Рассвет кивнул, потирая глаза тыльной стороной ладони, зевнул в кулак коротко, а потом, проморгавшись и придя в себя, решительно направился к лестнице, ведущей вниз, в ту часть особняка, где располагались комнаты для гостей. Нолан последовал за ним. Вопросов у слуги, разумеется, не возникло. Да и какие могут быть вопросы у слуги к хозяину?       Они спустились, прошли по длинным коридорам мимо картин, высоких ваз с цветами. Рассвет, не церемонясь, собирался уже отворить нужную дверь — ту, что в конце, с витиеватой ручкой — как она отворилась сама, и герцог даже дрогнул, отпрянул на полшага, инстинктивно выставив вперёд руку. Нолан в одно мгновение оказался перед герцогом, заслоняя его своим телом, одна рука его была поднята на уровень груди, готовая к любым неожиданностям, ноги согнуты для устойчивости. Он явно был готов к чему-то неожиданному.       Но все опасения оказались напрасными. Перед ними стоял юноша — взъерошенный, с покрасневшими от недавнего сна глазами, в помятой рубашке, которую он, видимо, даже не подумал поправить. Лицо его, только что решительное, сосредоточенное, с плотно сжатыми губами, выражало намерение — он собирался куда-то идти, что-то делать. Но, увидев перед собой Нолана, а за ним и герцога, растерялся, и решимость на лице его пропала, сменившись замешательством, смешанным с испугом.       — Ваша Светлость… — сорвалось у него с губ.       Нолан, убедившись, что опасности нет — по крайней мере явной, — бесшумно отступил за спину Мимингер, сложил руки за спиной и замер, превратившись в статую, определённо желая стать частью интерьера.       — Вильям, ну ты и напугал, — рассмеялся герцог, разряжая обстановку непринуждённой улыбкой. — Я уж думал, кто-то чужой в дом забрался. А я как раз шёл, чтобы тебя на ужин позвать. Ты как, отдохнул немного?       Вильям пару секунд стоял всё ещё в замешательстве, растерянно глядя на герцога, на его улыбающееся лицо, на его прищуренные изучающие глаза, и не мог собраться с мыслями. Но затем, чуть тряхнув головой, словно отгоняя наваждение, сказал:       — Да, Ваша Светлость, я в норме. Благодарю.       — Чудесно, — Рассвет расплылся в довольной, почти сияющей улыбке. — Чай, надеюсь, тебе понравился?       Вильям опять завис, не понимая, о чём вообще идёт речь, перебирая в голове события последних часов, но потом с трудом вспомнил, что Нолан действительно приносил ему какой-то поднос, на котором стоял заварочный чайник и чашка, и пахло оттуда травами — терпко, чуть сладковато, убаюкивающе. Впрочем, он к этому чаю не прикоснулся, даже не сделал глотка, а сразу, как только слуга вышел, отключился, настолько ему не хотелось думать, потому что его «гениальный» мозг, как он сам про себя усмехнулся, всё больше и больше перегревался от обилия впечатлений и страха попеременного с облегчением.       — А… Да-да, — кивнул он, всё ещё не до конца осознав, с чем именно соглашается, но чувствуя, что ответить что-то нужно, чтобы не показаться неблагодарным.       — Надеюсь, аппетит он тебе не перебил, — продолжал Рассвет, внимательно наблюдая за сменой выражений на лице молодого человека. — Хотя, как ни посмотри, а сон у тебя был хороший.       Вильям и этого не понял — по крайней мере, не осознал до конца, с тем, как он спал и как выглядел со стороны. Едва ли он вообще что-то понимал сейчас. Весь его настрой, с каким он собирался отворить дверь и пойти искать герцога, сбило это внезапное появление Рассвета на пороге. Его приветливая, но властная манера общения всё же давила на молодого человека. Он понимал это, даже ощущал, но смутно. Вильям определённо находился на шаг позади, а то и на все пять или десять, но он судорожно пытался догнать герцога, но не может. Ему не нравилось это чувство.       — А ты, кстати, зачем из комнаты вышел? — спросил Рассвет, чуть склонив голову набок. — Искать пошёл кого-то?       И тут Вильям вспомнил. Вспомнил, что именно придало ему такой отчаянной решимости.       — Да, — очнулся он от дрёмы, и голос его зазвучал твёрже, хотя внутри всё дрожало. — Вас. Я искал Вас, Ваша Светлость. Мне нужно было с вами поговорить.       — Какое совпадение, — изумился Рассвет, и в голосе его прозвучали те же нотки, какими он отвечал дочери на её бесконечные «почему». — Нолан, сколько минут до ужина осталось?       — Сорок три, Ваша Светлость, — без промедления ответил «предмет мебели» из-за спины герцога.       Вильям только сейчас заметил, что Нолан всё это время стоял за мужчиной, держась чуть позади. Он уже успел позабыть, что за герцогом, собственно, кто-то есть.       — Ах, мы как раз успеем поболтать, Вильям, — с воодушевлением и каким-то детским нетерпением, сказал Ветос и, шагнув вперёд, обнял парня за плечи, развернул его обратно в комнату. — Пойдём, пойдём. Ты как раз окончательно проснёшься, пока устроимся. Нолан, проверь Лазари — не проснулась ли, и принеси нам чего-нибудь горячего. Чай, кофе, глинтвейн? — он задумался на секунду. — Перед ужином попить что-нибудь хочется.       Слуга ничего не ответил — только коротко, едва заметно кивнул, но этого кивка хватило, чтобы подтвердить, что распоряжение услышано и будет исполнено в точности. Двери за парочкой закрылись, и Вильям опять оказался в полумраке комнаты.       — Ты не пугай так больше, Вильям, — сладко, почти мурлыкающе пропел Рассвет, проходя внутрь. — Страшно же, когда кто-то вот так выскакивает из-за двери. Я уж подумал, не случилось ли чего.       Мужчина по-хозяйски прошёл в глубь комнаты и, не спрашивая разрешения, присел на уютный, обитый бархатом диванчик, разом заняв на нём всё пространство. Он откинулся на спинку, положил ногу на ногу и жестом пригласил Вильяма садиться напротив.       — Так, — начал Рассвет, не дожидаясь, пока гость устроится. — Ты отдохнул, подумал, наверняка, над моим предложением? Бумаги, если что, у меня уже готовы — Нолан подготовил, — нужно только предоставить имперский паспорт и поставить пару подписей, а ещё…       — Ваша Светлость! — перебил парень мужчину, и сделал это так громко, так неожиданно, что сам испугался собственной смелости.       Герцог, сам не ожидая такого, замолк на полуслове, и взгляд его, только что ленивый, заострился. Но Вильям этого не заметил — он смотрел в пол, на свои руки, сжатые в кулаки, и не видел ничего вокруг.       — Простите, — тут же, испуганно сказал юноша, чувствуя, как краска заливает его лицо. — Я… — он вдохнул, выдохнул, собираясь с мыслями, которые разбегались, как тараканы, — он сделал ещё один глубокий вдох, потом ещё один. Герцог видел, как мечутся его глаза от предмета к предмету, слышал, как он что-то силится сказать, но не может, задыхается, комкает слова. Рассвет догадывался, что это будет. Уже разыгрывал сценарий в своей голове, но он думал, подобный исход событий окажется маловероятным, учитывая робкий нрав парня. Но… — Я не могу принять предложение, Ваша Светлость, — выпалил, наконец, Вильям, и плечи его поникли, а сам он как-то весь сжался, съёжился, явно уже жалея о своём выборе. Это была дикая дерзость, он не мог, не имел права говорить подобное перед герцогом Кларейл. Но безумная смелость душила его и буквально вынудила перебить мужчину.       — Так, — протянул Ветос, и в голосе его не было ни злости, ни раздражения — скорее спокойное, даже чуть ленивое любопытство. — И почему же? Я жду объяснений, Вильям.       Несмотря на то, что герцог был готов к подобному — Нолан предупреждал, ещё когда они выходили из кабинета, говорил: «Молодой человек упрям, Ваша Светлость, и склонен отказываться от того, что ему предлагают, даже если это в его интересах», — он всё равно удивился и даже в какой-то мере расстроился. Но вместе с тем — обрадовался. В глубине души Рассвет знал: ему нравилось, когда что-то шло не по его задумке, когда люди не падали ниц при одном его появлении. Это значило, что не такой уж он и идеальный, каким его видят с детства. Не такой всемогущий, каким его рисуют газеты и придворные льстецы. А ещё это значило, что Нолан опять оказался прав — как в воду глядел. Герцог уже долгое время искал в своём слуге хоть один изъян, но тщетно. Это даже обижала мужчину.       — Это… это трудно объяснить, Ваша Светлость, — снова замялся парень, и голос его, только что твёрдый, снова стал вязким и неуверенным, как у ребёнка, которого застали за шалостью и теперь требуют объяснений.       — Я не тороплю, — Рассвет откинулся на спинку дивана, приняв позу человека, готового слушать долго и терпеливо. — У нас с тобой есть время.       — Вы сказали — полчаса, — напомнил Вильям, и в голосе его проскользнула робкая, почти неслышная улыбка.       — Ну, полчаса, — согласился герцог, чуть склонив голову набок. — Это не так мало, как кажется. За полчаса можно многое успеть.       — Я не пойду на ужин, — выпалил Вильям, и снова эта обжигающая, ледяная храбрость пробрала его до костей, бросив в холодный пот, заставила кровь забиться где-то в ушах, громко и пульсирующе.       Герцог прищурился. От озорного, искрящегося взгляда, с каким он входил в комнату, осталась лишь малая часть — та, что была с ним всегда. Но сейчас он по собственному желанию убрал её, как снимают очки, когда хотят видеть собеседника не сквозь стекло, а в упор. Он мог бы тут же, не раздумывая, обвинить наглеца в неподобающем отношении к аристократу, но эта мысль даже не пришла ему в голову. Рассвет смотрел на юношу — на дрожащий, сжавшиеся в комок переплетения нервов, на руки, сцепленные в замок, на взгляд, метающийся по комнате, ища спасения, но не находил. Он смотрел и молчал, готовый внимать следующим словам. То, что Вильям не принял приглашение — лишь его личный выбор, говорящий о том, что не такую уж большую и безграничную власть имеет герцог над безымянным мальчишкой.       — Я не могу принять ваше инвестирование, потому что… — начал Вильям и замолк, слова кончились.       Он знал ответ. Тот лежал, чёткий и ясный, как одна из многочисленных формул в его голове: что-то просто-напросто отталкивало его от сделки. Предложение было щедрое и манящее, но пугающее. Чувство собственного достоинства. Слова, которые он никогда не произносил вслух, потому что они казались ему слишком громкими, недостойными человека, который ещё вчера спал в пальто, потому что нечем было укрыться. В голове смешались его собственные проблемы с перераспределением бюджета, счета, цифры, плывущие перед глазами. И спасение девочки — тот миг, когда он, не думая, бросился за незнакомым ребёнком. И разговор с ней. Откровенный, почти исповедальный. Детские горькие слёзы ударили по нему сильнее, чем он ожидал. И герцог… Его мягкий ненавязчивый допрос и почти назойливое желание помочь. Хотя теперь Вильям понимал, что, скорее всего, это было желание его дочери, а любящий отец лишь хотел осчастливить её и отплатить спасителю, как подобает.       Всё смешалось в какую-то неаппетитную кашу — склизкую, с комочками, холодную. Только вот обычную кашу Вильям любил — гречневую, рисовую, овсяную, ту, что варила ему тётя в далёком детстве. А конкретно эта каша не вызывала у него ничего, кроме тошноты. От неё воротило, мутило, хотелось отвернуться и забыть. Хотелось сказать: «Горшочек, не вари!» — как в той старой, полузабытой сказке, которую ему читали перед сном, когда он был совсем маленьким. Но, к сожалению, волшебное заклинание не сработало бы, даже если бы он его прокричал. Где уж ему, Вильяму Вонке, управлять горшочками и кашами, когда он не может управиться с собственной жизнью.       Вильям набрал полную грудь воздуха — его сжавшиеся лёгкие, готовые вот-вот отказать, наполнились с трудом, но он всё же сделал этот вдох. Спасительный, как ему показалось.       — Не хочу, Ваша Светлость, — сказал он, и слова зазвенели, замерцали, отражаясь от стен и потолка.       Герцог моргнул. Один раз. Второй.       — Что? — переспросил он, и в голосе его, при всей его выдержке проскользнула нотка изумления.       — Не хочу, — повторил парень, и на этот раз слова дались ему легче, вышли свободнее, без мучительного усилия, с каким кожа курицы может застрять в горле.       Он сказал это и почувствовал, как огромная, тяжёлая гора свалилась с его плеч. Не всё равно. Но дышать стало легче. И герцог, смотревший на него из своего кресла, смотревший и молчавший, казалось, целую вечность, вдруг улыбнулся — не той, прежней, ослепительной улыбкой, а какой-то другой, новой, какой Вильям не видел на его лице прежде. В этой улыбке была и грусть, и понимание, и уважение. И ещё что-то неуловимое, чему Вильям не мог подобрать названия.       — Я тебя понял, — кивнул он и поднялся. — Что ж, — выдохнул он, заводя руки за спину, — раз ты так категорически против, я не буду настаивать. Я сделал всё, что мог.       Герцог прошёл рядом с ошарашенным Вильямом. Тот снова мычал, не находя нужных слов. Герцог по-доброму прыснул, как часто делал рядом с Родионом, когда тот говорил ему о утопичных мечтах.       — Да, ты всё правильно понял, — подтолкнул герцог парня к осознанию. — Я не буду насильно заставлять тебя что-то делать. Это не в моих силах. Всё-таки я образцовый аристократ и принуждать людей не стану. Особенно таких, как ты.       Последней фразе Вильям впоследствии не придаст значения. И очень зря.       — То есть… Я… могу идти? — почти не веря спросил он, оборачиваясь к Мимингер.       — Да, — пожал тот плечами. — Хочешь, я тебя провожу?       Вильям смотрел на мужчину с явным и в какой-то мере болезненным недопониманием — не могло быть все так просто и разрешиться само собой. Он уже готов был к угрозам, унизительному торгу, где парень неизбежно бы проиграл, просто потому что уступал умственным способностям герцога. А даже если и нет, гораздо лучше Вильям умел проигрывать, чем выигрывать, как он считал, собирая все неприятности, включая и эту ситуацию. Хотя, скорее, сейчас она была серой с уходом в черноту.       Все это походило на дурную бесконечность, из которой нет выхода, — и где в центре этого круга, подмигивая и посмеиваясь, стояла сама Судьба, что просто-напросто насмехалась над нерешительным Вильямом, а в особенности над его дурацкой гордостью, которую в себе он уже проклинал, но она (гордость) пока что выигрывала даже у его стыда. И самой Судьбой сейчас был никто иной, как Рассвет Анорион де Мимингер. Он повернулся к выходу и уже взялся за ручки. Его красивое лицо озаряла загадочная улыбка — улыбка человека, который знает что-то такое, чего не знает никто другой. И знание это доставляло ему неслыханное удовольствие.       Губы Вильяма растянулись в нервной, дерганой улыбочке, уголки губ дрожали, и она затронула даже его глаза: сделала их невпопад испуганными, как у загнанного зверька. Мысли, только что роившиеся в голове, выскользнули — именно выскользнули, как будто бы коридоры, по которым они привыкли ходить, были щедро смазаны маслом: подсолнечным, сливочным, но неизменно очень скользким. Он не мог выдать ничего вразумительного, а тем более возразить герцогу, не из-за страха, хотя и он, конечно, был, а потому что возражать было нечему — он ведь сам сказал, что не хочет ни ужинать, ни принимать инвестирование. И герцог, даже представить было трудно, согласился. Просто взял и согласился без желания договориться или обсудить. А Вильям ведь был уже готов к отстаиванию границ. Вернее, его гордость. Но теперь он стоял и просто хлопал глазами, не в состоянии сделать чего-то еще.       Он не мог понять, что же его смущало, помимо легкости, с какой разрешилась ситуация. Всё ведь было хорошо — так, как он хотел. Именно так, как он просил и последние пару часов молил всех Богов. Но пока он и герцог, не сговариваясь, направились к выходу — Вильям на ватных, непослушных ногах, Рассвет своей лёгкой, скользящей походкой, — парень вдруг осознал, что хотел вовсе не отказа от инвестирования. Хотел он лишь одного: чтобы его, наконец, отпустили домой. Чтобы всё это закончилось. Чтобы он мог вернуться в свое свежее имущество, зарыться лицом в подушку и не думать — ни о герцогах, ни о принцессах, ни о деньгах, которые ему не особо-то и нужны, но деть их куда-то надо было. Как будто бы его кто-то тут держал. Конечно, это было не так — дверь была открыта.       — Ну, — широко, почти по-мальчишески улыбался герцог, в то время как заботливый Нолан, непонятно откуда взявшийся, натягивал на Вильяма его пальто, расправлял складки, поправлял воротник, подобно нянька или мама одевала ребенка. — Получается, хорошего вечера.       Вонка стоял столбом, чувствуя на плечах тяжесть знакомой, уютной ткани, и только плоско, без всякого выражения, выдавил из себя:       — И вам хорошего вечера.       

*ੈ✮⋆˙˚༺☆༻*ੈ✮⋆˙

      От наваждения Вильям очнулся только утром — и надо сказать, утро это, судя по свету за окном, наступило уже довольно давно, просто он, видимо, не счёл нужным замечать его приход. Он осмотрелся, с некоторым удивлением осознал себя в собственном доме, который, надо отдать ему должное, он уже успел обустроить. Нет, чувство вкуса не было ему чуждо — просто раньше не было ни настроения, ни желания, ни денег, а были голые стены и тараканы, делившие с ним хлеб насущный (точнее, картофельные очистки). Сейчас же обстановка радовала глаз, хотя сам Вильям в данную минуту не радовал решительно ничего. Конкретное его место пребывания обнаружилось на кухне — он сидел за столом, механически пережевывая нечто, чего не помнил ни заказом, ни приготовлением. Желудок его, однако, память имел отличную и со стоном заявил, что хозяин перестарался. Парень без какого-либо интереса поглазел на тарелку и, к своему искреннему, хотя и вялому удивлению, обнаружил там нарезанную кругляшками морковку. Лицо его скривилось в гримасе недоумения, словно перед ним лежал не корнеплод, а зашифрованное послание от инопланетян. Впрочем, размышлять об этой загадке природы он не сильно хотел — лимит загадок был исчерпан ещё в особняке Мимингер, с запасом на следующий месяц.       Молодой человек встал, с удивлением отметил, что наелся он до того состояния, когда живот уже вздувается, и любое движение требует от организма такого волевого усилия, на которое способны разве что йоги. Пошатываясь, он прошествовал в гостиную и рухнул на большой диван — настолько большой, что на нём умещался он во весь свой немалый рост, да ещё и руки мог задрать, не рискуя свесить локти в пустоту. Красота. После плотного приёма пищи — к какому именно временному отрезку следовало привязать прошедшую трапезу, Вильям не был уверен решительно: трапеза, судя по всему, длилась сама по себе, как затянувшийся джазовый концерт, где каждый следующий кусок был новым ничем не оправданным соло, — он скоропостижно уснул. Даже выключился — о чём красноречиво говорила поза, в которой его застал бы любой вошедший: поза эта напоминала не столько отдых уставшего гражданина, сколько следствие неаккуратного падения с небольшой высоты.       На самом деле, прошло уже около трёх дней после приёма у герцога. Три дня — вполне достаточный срок, чтобы переварить впечатления и принять какое-то взрослое взвешенное решение. Вместо этого Вильям все это время пребывал в состоянии, которое можно было описать как бесконечно-утомительное колебание между желанием наложить на себя руки (чисто символически, в воспитательных целях) и разрыдаться (тоже символически, чтобы никто не видел) или дать себе звонкую пощёчину с последующим громогласным объявлением себя бабой и отправкой на работу. Пока ни одно из состояний не взяло верх — они играли в подкидного дурака прямо в голове, и выигрывал, по ощущениям, крупье. Ну, то есть никто.              Между тем минул ноябрь — шумный, мокрый, полный первого неуверенного снега, который таял, не долетая до земли, — а там и декабрь подоспел, важно, с морозцем, с санями, с предвкушением праздника, который Вильям, по правде говоря, встречал пока что лёжа на диване и уставившись в потолок. Снег, конечно, лежал на улицах ещё с середины ноября, но тогда это были так, намёки, присыпка на пирожное, а к середине предновогоднего месяца его навалило уже по бедро самому Вильяму. И расчищая этот самый снег со своей дорожки (потому что кто же ещё его расчистит, если не он сам, гордый и независимый кондитер, отвергший инвестирование Платинового герцога), он с каждой новой лопатой снега думал, что спину себе надорвёт к чертям собачьим, и тогда работники найдут его замерзшим под сугробом с лопатой в руках — прекрасная, нечего сказать, эпитафия. Но, кажется, всё обошлось. Он только отлежался пару дней в кровати, что в его положении было скорее нормой, чем отклонением. Чистка снега вообще была гигантским прогрессом в его жизни — потому что до этого он выпал из жизни недели на полторы, настолько сильно по нему ударило его же собственное, героическо-идиотское решение о несогласии на инвестирование. Он лежал, смотрел в потолок и мысленно проигрывал тот разговор с герцогом снова и снова, каждый раз находя всё новые и новые аргументы в пользу того, чтобы сказать «да», и каждый раз в конце отвечал сам себе: «А пошёл ты, Вонка, со своей гордостью».       Конечно, пару раз он в магазинчик заглядывал — не по делам, нет, так, просто подышать воздухом, пропитанным сахаром и ванилью, посмотреть, как люди работают, как покупатели улыбаются, выбирая конфеты. И это, наверное, были лучшие часы за всё это время.       Новогоднего настроения, само собой, не было и в помине. Хотя Вильям — человек вообще-то любящий Новый Год щемящей любовью, какая бывает у тех, кто в детстве верил, что Отец Рождество существует, пока однажды не нашёл подарки в родительском шкафу, но верить всё равно не перестал. Любовь эта не пропала у него даже в самые неблагоприятные года, когда на столе не то что ёлки — картошки не хватало. Ещё с детства он верил в новогоднее чудо, и в восемнадцать ничего не поменялось, если не считать, что теперь он верил в него с видом человека, который знает, что чудеса — штука редкая, но от этого ещё более ценная. Душа его к декабрю словно бы окрылялась, расправляла крылья, несмотря на пагубные в прошлые года условия жизни, и он к приближающемуся празднику делал столько новогодних дизайнов — для упаковок, для форм, — что было не сосчитать. В этот раз всё было не удел. Ничего ровным счётом не получалось — ни дизайнов, ни желания их придумывать. Да и у кого бы получилось, если каждый вечер ловишь себя на мысли, что, может, зря ты отказался, а может, не зря, а может, герцог уже забыл о твоём существовании, и правильно сделал, потому что с тобой, Вильям Вонка, каши не сваришь, ты даже горшочку не можешь сказать «не вари», он сам догадывается.       Молодой человек даже начал подозревать, что у него была апатия. Или даже депрессия. Он бы не удивился. В его возрасте у людей обычно депрессия из-за несчастной любви или несданного экзамена, а у него — из-за отказа. Надо же, как интересно жизнь поворачивается. За это время он снова похудел — не то чтобы до состояния той самой щепки, в какой он предстал перед принцем в Индии, но до такого того, когда любимые новые штаны начинают висеть там, где им висеть не положено. Похудел, чему рад не был, потому что и с кровати ему стало вставать сложно: в глазах темнело, ноги подкашивались, голова шла кругом, и это была уже не метафора, а вполне конкретное медицинское наблюдение.       В тот день, когда он чистил снег — кряхтел, ругался, бросал лопату, подбирал, снова кряхтел, — он решительно дал себе пинка пониже крестца и решил, что он не гений, которому дали грант на бесплатное обучение за границей, а просто подросток с юношеским максимализмом, который почему-то считает, что отказываться от помощи сильных мира сего — это благородно. И теперь он дулся далеко не на герцога — герцог-то был хорош, он предложил, он руку помощи протянул — а на самого себя. А ещё вернее: на своё незнание. На то, что он не знает, как устроен мир, как надо принимать деньги, как надо их тратить, как надо жить, чтобы не впадать в апатию посреди декабря. Потому именно в тот день, когда всех и всё завалило снегом так, что даже дворники разводили руками и уходили пить чай, он решил отправиться в магазин — не за конфетами и не за деньгами, а просто так, чтобы опять хотя бы увидеть людей и, может, у него появится новогоднее настроение.       Из-за того, что он жил уже не за чертой Дримросса, как раньше, а в самом городе — в приличном районе, между прочим, с чистыми улицами и улыбчивыми соседями, — дороги здесь расчищались с какой-то пугающей быстротой. Оттого, когда он вышел за калитку, ему не составило труда добраться до магазина. Нигде не застрять, не упасть, не переломать ноги — сплошное везение.       Была середина дня, час пик для кондитеров, час, когда покупатели валят валом, потому что к чаю обязательно нужно что-то сладкое. Народу в магазине столпилось изрядно, так что Вильям, не желая извиняться за каждое своё движение, зашёл через чёрный ход. Работники, увидевшие его, очень удивились. Не потому, что он был плохим начальником и его появление не предвещало ничего хорошего, а потому что их начальник, уходя на «больничный», назначил одного из кассиров — Эмму, кажется, или Марту — за тем, чтобы она следила за магазином в его отсутствие, а вот это было удивительно, ведь за всё время он, если у него даже был жар, работал не покладая рук, что пару раз ему и скорую вызывали. И вот, заявился, собственной персоной, бледный, худой, с синяками под глазами, похожий на привидение, которое пришло проверить, как там дела в мире живых. Всё, как один, подумали, что он снова начал практиковаться в спорте «сколько времени я продержусь до вызова скорой помощи».       — Добрый день, — сказал он и даже чуть улыбнулся. В прочем, выглядело так, как будто бы у него нерв на секунду защемило.       — Добрый день, — выдохнули работники вразнобой и снова принялись за работу с новой силой, даже с каким-то остервенением: всё-таки их начальник платил им неплохие деньги, а деньги, как известно, — лучший антидепрессант и лучший мотиватор в одном флаконе. Только взбрызни — и работают. Парочка работников, спустя некоторое время пребывания парня на территории магазина, начали осторожно интересоваться, всё ли у него со здоровьем хорошо. И не от того, что подлизывались — нет, подлизываться к начальнику, который заваливается на работу с синяками под глазами и видом человека, только что пережившего конец света, дело неблагодарное, потому что неизвестно ещё, в каком он настроении и оценит ли он лесть. Просто им и правда было беспокойно — ведь какой дурак будет находиться рядом с продуктами питания больной, да ещё и заразный, кашляющий, чихающий, разбрасывающий микробы налево и направо.       Вильям на их расспросы что-то неразборчиво отвечал, отмахивался, скромно улыбался той самой улыбкой, какая появляется на лице человека, когда он искренне не понимает, почему все вокруг так суетятся. Он был здоров, нормален, просто устал — отсыпался, обедал, спал, между прочим, на шёлковых простынях, потому что теперь он мог себе позволить такое белье. Вильям отправлял всех интересующихся обратно работать, ворча: «Идите, идите, вируса у меня точно нет, я просто задумчивый, это не заразно». Так прошёл почти весь день.       Почему почти? Потому что в последнее время обычных дней у него вне дома не бывает, и, видимо, в ближайшем будущем не будет — судьба, видите ли, решила разнообразить его скучное кондитерское существование встречами с высшими чинами, а от встреч этих, как водится, одни хлопоты и никакого душевного покоя.       Распустив коллектив пораньше — отправив их по домам, в тепло, уют, к семьям, потому что какой смысл держать людей в магазине, если за окном уже метель собирается, а голова у начальника идёт кругом от невысказанных слов и несовершённых инвестиций, — он принялся за уборку в магазине. В цеху уже убрались, и дневную норму сладостей сделали, и машины почистили, и даже успели пару новых рецептов обсудить, пока начальник ходил по залу с видом Наполеона, проигравшего битву при Ватерлоо. Так что молодому человеку осталось привести в порядок лишь основной зал — протереть витрины, поправить ценники, проинспектировать, не завелась ли где плесень от декабрьской сырости и помыть полы.       Под вечер разыгралась жуткая метель. Не та, что ласково завывает в трубе, создавая уютную атмосферу для чаепития с бубликами. Нет — натуральная, злобная, с ветром, который, казалось, задался целью сорвать крышу с магазина и унести её в неизвестном направлении. Ветер жутко выл, сотрясал окна, бросал в них пригоршни снега, словно кто-то огромный и злой решил поиграть со стеклом в снежки — и играл безжалостно, с явным намерением выиграть. Ощущение у молодого человека было такое, как будто он находится в фильме ужасов: сейчас из-за стеллажа выскочит маньяк с ножом, или из подсобки вылезет зомби, или, что ещё страшнее, заявится налоговый инспектор с внеплановой проверкой. По крайней мере свет кокетливо подмигивал ему временами — то ярко вспыхнет, то затухнет почти до черноты, то снова загорится, но уже с каким-то обиженным, красноватым оттенком. На что Вильям со своей усталостью в глазах смотрел как на очередное разнообразие в своей жизни — все эти мигания, завывания, тряски казались ему этакой бесплатной программой развлечений, которую город устроил специально для него, потому что больше развлечений его жизнь не предлагала. Впрочем, мигающий свет его уже не сильно-то и удивлял. Это же не Платиновый герцог перед ним и не Четвёртый наследник престола. А мигающий свет — это свет, что с ним делать? Перегорит — купят новый. Не перегорит — и ладно.       Он уже усмехался вслух, надраивая чёрно-белую плиточку до такого состояния, чтобы в ней можно было увидеть своё отражение: «Нужно в ближайшее время ещё увидеть Первого принца, — бормотал он под нос, отжимая тряпку. — А то всё герцоги да герцоги, наследники да наследники, а где же высшая лига? Где королева, в конце концов?» Ниже он брать планку уже не хотел. И правильно. Чего мелочиться, когда можно сразу замахнуться на монаршую персону? На его собственное удивление, уборка привела его в относительное душевное равновесие — такое равновесие, которое обычно достигается медитацией, йогой или длительным просмотром сериалов под одеялом. Приятно было снова заниматься такими обыденными простыми вещами, а не общаться с высокопоставленными персонами, у каждой из которых, как выяснилось, свой характер, свои тараканы и свои представления о том, как молодой кондитер должен распоряжаться своей жизнью.       Вильям задумался. Задумался так глубоко, что даже перестал тереть плитку, замер со шваброй в руках, уставившись в одну точку на стене. А ведь действительно — за последние полгода он видел индийского Махараджу, его семью, его сестёр, его юную невесту. А после возвращения на родину повстречался с Четвёртым наследником престола и с её отцом — единственным Платиновым герцогом во всей стране. Статус этого человека был таков, что позволял ему в случае смерти всех из семьи Маджедзор взойти на престол. И только сейчас, стоя в полупустом магазине, со шваброй в руках и с мыслями о герцогах в голове, Вильям осознал всю серьёзность ситуации. Осознал, насколько велика была власть Рассвета Анориона де Мимингер. Он был больше, чем политиком или медийной политической персоной. Он был — как бы это сказать помягче, чтобы не умереть от страха прямо здесь, на чистом полу, — он был тем, кто мог бы стать королём.       — Простите, — робко, почти неслышно позвал его кто-то.       Вильям вздрогнул так сильно, что швабра выпала из рук и с громким, неприличным звоном шлёпнулась на плиточку и подпрыгнула пару раз. Он поднял глаза. Во время мытья полов он каким-то образом — сам не заметил как — присел на стул, что стоял в углу зала, и подпёр своё худое, уставшее тело шваброй, уперев её в пол и облокотившись на неё, словно на посох. Сейчас он сидел, согнувшись, прижимая к себе предмет уборки с такой нежностью, будто это был не деревянный черенок с намотанной тряпкой, а любимая девушка. Выглядело это настолько нелепо, что, наверное, стоило бы сфотографировать для истории.       Перед юношей стоял молодой человек. По виду — подросток. Даже двадцати нет, скорее всего, студент — из тех, кто приезжает на каникулы к родителям и тайком таскает сладкое из-под носа у строгой мамы, которая считает, что «сахар — это яд». Из одежды — простые джинсы, тёплая куртка, шапка, сдвинутая набекрень, и очки в тонкой оправе, из-за которых на мир смотрели чуть удивлённые, близорукие глаза. На лице маска. Видимо, болеет молодой человек.       — Прошу прощения, — спохватился Вильям, вскочил с такой поспешностью, будто стул под ним раскалился докрасна, оправил рабочую форму, вытер руки о штаны и направился к кассе, усиленно делая вид, что ничего необычного не произошло. — Я не услышал, как вы вошли. Что-то желаете?       — А вы разве уже не закрываетесь? — уточнил молодой человек, осматриваясь с таким видом, будто зашёл в храм или в музей, где всё очень красиво, но трогать ничего нельзя, а если что-то упадёт, то придётся платить огромный штраф. — Время позднее, мне показалось…       — Нет-нет, не переживайте, — Вильям улыбнулся дежурной улыбкой продавца, которая означает: «Я устал, хочу домой, ноги гудят, но вы — мой клиент, и я буду вежлив, чего бы мне это ни стоило». — Людей мало, так что я вас обслужу. Выбирайте не торопясь.       Парень кивнул и начал гулять между стеллажей, деловито осматривая ряды с конфетами, шоколадом, карамелью, мармеладом и прочими радостями жизни. Вильям не сильно обращал на него внимание. Ходит и ходит. Всё-таки товара в кондитерской много, а люди и по полчаса выбирают — это нормально. Некоторые ещё и про состав спрашивают, и про сроки годности, и про то, откуда ингредиенты привезли, и не добавляет ли мистер Вонка в свои шедевры пальмовое масло, и почему шоколад такой дорогой, когда в соседнем магазине дешевле. Молодой шоколатье даже начал задумываться, что будет неплохо к каждой сладости прикреплять состав — хотя бы для того, чтобы эти самые вопросы перестали задавать. Но руки не доходили.       Вильяму повезло: молодой человек выбирал относительно недолго — не успел Вильям додумать свою мысль про составы и ценники, как покупатель уже направлялся к кассе с корзинкой, полной сладостей. Но зато выбрал он — ой как много. Вся корзинка, доверху была заполнена конфетами, шоколадками, леденцами и прочими радостями, все они были в новогодней упаковке — яркой, блестящей, с оленями и снежинками. Такое впечатление, что парень решил закупиться на всю следующую неделю, а заодно и на неделю после неё, и на праздники, и на всякий случай.       — У вас так много всего, — сказал он, пока Вильям подсчитывал и складывал покупки по пакетам — пакетов понадобилось аж три, и это при том, что упаковки Вильям всегда брал качественные, вместительные, чтобы не рвались по дороге. — Я видел такое только в лучших кондитерских Франции, признаться. Даже в Париже не везде такое встретишь. — В голосе его слышалось искреннее, неподдельное восхищение, и Вильям, услышав это сравнение, почувствовал, как на душе у него становится чуточку теплее.       — Ну, когда-нибудь, возможно, магазин дорастёт до уровня лучших кондитерских Франции, — улыбнулся Вильям, пряча эту улыбку в уголках губ, чтобы не выглядеть слишком самодовольным. — Но пока что скромно.       Молодой человек кивнул, но взгляда от витрины не отводил — он рассматривал, что ещё есть за стеклом, у самой кассы, и за Вильямом, на полках, где стояли особенные, редкие сладости, которые продавались не каждый день.       — А вы не пробовали, случайно, корпусные десерты там? Во Франции, — спросил он вдруг, и в голосе его послышалось странное, почти заговорщическое ожидание.       — Не довелось, сэр, — честно ответил Вильям.       Юноша на это ничего не ответил — только хмыкнул, задумчиво себе под нос.       — А вы случайно, — он указал рукой на отдельно выложенные наборы, — не видели, как делают вот этот шоколад? Это же шоколад, да? Или это уже кондитерское изделие высшей пробы?       Он указал на витрину, где на бархатной подложке, подсвеченные мягким, тёплым светом, лежали корпусные наборы шоколада. Каждая плиточка в этих наборах была расписана вручную на вафельной бумаге — такой тонкой, что она таяла на языке. Рисунки на сладостях были живописными, почти музейными: ёлки, снеговики, олени, дети, играющие в снежки. Некоторые плитки украшали надписи — «С Новым Годом», «Счастья», «Добра», — и все эти надписи были сделаны съедобными красками, с любовью и кропотливой тщательностью, какую можно вложить разве что в подарок самому близкому человеку.       Вильям сделал эти наборы сам, на досуге — в короткие часы, когда душа требовала творчества. Такие наборы он более никому не доверял и делал исключительно вручную, а потому и стоили они не как массовые конфеты, что делались на лентах конвейера. В Дримроссе их брали нередко, и в основном их не было в наличии — разбирали, как горячие пирожки, ещё до того, как они успевали остыть. Но этому парню точно повезло. На витрине красовалось целых два набора — один в красно-золотой гамме, другой в сине-серебряной, и оба ждали своего покупателя с терпением настоящих произведений искусства.       — Видел, — кивнул Вильям, бросив мимолётный, но внимательный взгляд на шоколад, словно видел его в первый раз. — Могу рассказать про них.       — Да. А можно взглянуть поближе? — попросил молодой человек, не отрывая от шоколада глаз. — Вы не могли бы достать? Я хочу рассмотреть роспись. Красиво очень.       — Конечно, — кивнул Вильям и, открыв витрину, бережно извлёк оттуда один из наборов — тот, что в красно-золотой гамме, потому что он нравился ему больше.       Он поставил коробку на прилавок, откинул прозрачную крышку, и когда перед парнем открылось это маленькое, съедобное чудо, то и сам кондитер невольно засмотрелся на свои изделия. Иногда он забывал, что умеет делать подобное — особенно с учётом всего навалившегося за последнее время. Забывал, и вдруг — раз! — видит перед собой результат своих трудов и удивляется.       — Внутри жидкие начинки из ягод, — начал он объяснять, показывая пальцем на полусферические конфеты, что располагались поверх основной шоколадки, лежащей в центре. — Брусника, малина, жимолость. — Он перевёл руку на нижний ряд. — Вот в этих трёх — шоколад разный: тёмный, молочный и белый, с добавлением орехов. А по бокам, — он указал на изящные коробочки, стоящие по периметру, — экзотика: фисташково-клюквенная, с персиком и маракуйей, а в этой — черешня в собственном соку, выпаренная до состояния густого сиропа. Сверху — роспись ручной работы, как вы заметили. Всё, конечно же, съедобно и сделано на особенной бумаге. — Он указал на центральную шоколадку, размером с обычную плитку, но с краями сложной волнистой формы. — Вот эта — с вишнёвой начинкой внутри, кисло-сладкой, с легкой горчинкой.       — И кто делает это? — поднял парень глаза, и в них читалось искреннее, почти детское восхищение.       — Хозяин заведения, — пожал плечами Вильям, стараясь придать голосу как можно больше равнодушия.       — А хозяин… — парень чуть отклонился в сторону и заглянул в коробку, где на упаковке красовался логотип кондитерской. — Мистер Вонка?       — Да, мистер Вонка, — кивнул сам же Вонка, чувствуя, как кончики ушей начинают предательски розоветь. — Если желаете что-то подобное заказать к празднику — специальную серию, необычный вкус, — можете оставить свой номер телефона. С вами в ближайшее время свяжутся.       Парень задумчиво постоял у прилавка, осматривая пакеты с покупками, потом кивнул сам себе, приняв окончательное решение, и сказал:       — Да, хорошо. Давайте оставлю заявку.       Вильям кивнул, нащупал под прилавком лист чистой бумаги и ручку.       — Диктуйте, — сказал он, приготовившись писать. — Назовите имя и фамилию, пожалуйста.       Парень продиктовал номер, потом помолчал секунду и произнёс:       — Том Смит.       Вильям едва удержался от того, чтобы не поднять бровь. Том Смит — имя до того простое, что оно само по себе выглядело подозрительно. Но он, будучи человеком воспитанным и вообще не склонным подозревать каждого встречного в шпионаже, промолчал и аккуратно, печатными буквами, вывел на бумаге: «Том Смит».       — Отлично, мистер Смит, — кивнул он, с деланным спокойствием откладывая ручку. — Завтра утром я передам ваш заказ мистеру Вонке, и он свяжется с вами в ближайшее время. Скажите только, ко скольки вам удобнее было бы принять звонок?       — После десяти, — бодро, даже как-то по-военному чётко, отозвался тот. — Благодарю вас. И ещё — запакуйте мне, пожалуйста, два этих красивых набора, что на витрине лежали.       На душе у Вильяма снова разлилось тепло, которое он уже начинал узнавать — густое, сладкое, как топлёный шоколад, и такое же липкое, приятное. Так приятно было слышать подобное — не дежурное «спасибо, до свидания», а искреннее, живое восхищение. Похоже, его жизнь, наконец, начинала налаживаться.       — Конечно, мистер Смит, — ответил он, еле сдерживая улыбку, которая так и норовила расплыться по лицу во всю ширину. — Сию минуту.       По итогу всё купленное уместилось в четыре вместительных пакета, да и сумма вышла приличная — такая, что Вильям мысленно потирал руки, хотя внешне сохранял невозмутимость человека, которому такие суммы не в новинку. Молодой человек оплатил всё наличкой, не моргнув глазом, даже не посмотрев на сдачу — просто сунул купюры в протянутую руку и сказал: «Сдачи не надо.»       — Спасибо вам, — сказал он, взял пакеты — по два в каждую руку, — и вышел, чуть придерживая дверь плечом.       За окнами Вильям видел свет фар — яркий, белый, дорогой, такой свет бывает только у машин, которые стоят как половина его магазина. Скорее всего, это был автомобиль молодого человека. А у Вильяма прав всё ещё не было. Он задумался: нужно, пожалуй, заняться этим вопросом в ближайшее время. А то дом, вон, есть, магазин есть, мечты о фабрике есть, а машины нет. Иномарки, конечно, не планировал покупать — ему бы что-нибудь попроще, подержанное, но надёжное, чтобы везло и не ломалось. А лучше — чтобы везло и ломалось, но не в дороге, а дома, в гараже, где можно спокойно разобрать, починить, собрать заново. Это было бы даже интересно.              На следующее утро на работу он не пошёл — сказался больным (чем, в общем-то, не погрешил против истины, потому что душевное здоровье после общения с аристократами требовало восстановления), и остался дома. Сидел на своём огромном, мягком диване, смотрел на телефон, лежащий на столике, и ждал. Ждал до одиннадцати утра, хотя соблазн позвонить в десять, как и просил юноша, был почти непреодолим. Часы на стене, казалось, тикали громче обычного, с каким-то злорадным «тик-так, тик-так, ну что же ты, звони, звони».       Вильям, как человек ответственный и вообще перфекционист в деловых вопросах, заранее подготовил блокнот, чтобы записывать всё в процессе беседы, ничего не упустить, не забыть. Сердце колотилось так, будто это был его первый в жизни заказ, а не очередной. Хотя, если честно, у него перед каждым заказом сердце отплясывало чечётку — такая уж натура, нервная, впечатлительная, с детства привыкшая, что любой звонок может быть как доброй вестью, так и неприятным сюрпризом.       Трубку сняли почти сразу — после первого же гудка, словно ждали его звонка. Вильям ещё перед тем, как набрать номер, прокашлялся в кулак, выпрямился на диване и постарался сделать голос чуть ниже, солиднее, чтобы звучать как настоящий бизнесмен, а не как взволнованный юноша, который боится всего.       — Алло? — раздался в трубке тот самый бодрый, вчерашний голос, ничуть не изменившийся, словно со вчерашнего дня не прошло и часа.       — Здравствуйте, — начал Вильям, стараясь говорить размеренно и уверенно. — Это Вильям Вонка, владелец кондитерской. Вчера кондитерскую посетил Том Смит и оставил номер телефона для индивидуального заказа.       — А, да, здравствуйте, мистер Вонка, — голос в трубке стал ещё бодрее, если такое вообще возможно. — Да, это я, Том Смит. Можно просто мистер Смит. Спасибо, что позвонили так рано, я вообще-то ждал звонка ближе к обеду. Мне невероятно понравились десерты, которые я вчера у вас приобрёл. Особенно эти… расписные шоколадки в индивидуальных наборах. Такая красота, что даже есть жалко. Я бы хотел заказать ещё. Много.       — Да, конечно, — отозвался кондитер вежливо, хотя внутри у него всё подпрыгнуло от слова «много». — В каком количестве вы планируете заказ?       — Вам сказать в штуках или в наборах? — уточнил парень.       — Давайте в наборах, так удобнее будет рассчитывать.       — Отлично. Тогда… я бы хотел заказать, скажем так… пятьдесят классических наборов к Рождеству. Это будут подарки для… — он запнулся на секунду, — для моих коллег. У нас большая фирма, много сотрудников, всех нужно поздравить.       Вильям так и обомлел. Пятьдесят. Пятьдесят наборов. Он машинально пересчитал в уме, сколько это шоколада, сколько начинок, сколько часов ручной работы, и сердце его, только что отплясывавшее чечётку, перешло на галоп.       «Сколько-сколько!?» — взвыл внутренний голос. Вильям тут же его приструнил: ещё не время. Не время для паники. Сначала заказ принять, потом упасть в обморок.       — Да, хорошо, — сказал он вслух, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Начинки у каждого набора будут одинаковые, или вы предполагаете разнообразие?       Парень немного помолчал — видимо, обдумывал.       — Думаю, из пятидесяти наборов десять я закажу с индивидуальным подбором начинок — под конкретных людей, у каждого свои вкусы. Остальные сорок сделаете из числа ваших стандартных предложений, какие у вас уже есть в ассортименте.       Вильям записал всё в блокнот — аккуратно, разборчиво, стараясь не пропустить ни одной детали.       — Хорошо. Я подготовлю для вас каталог с полным списком начинок, вы сможете выбрать. Только сразу предупреждаю: перед заказом надо уточнить наличие аллергий у тех, кто будет есть сладости. У нас всё натуральное, но орехи, глютен, лактоза — они могут присутствовать.       — Да, конечно, — с лёгкостью отозвался тот. — Меня уже поставили об этом в известность. Мы внимательные, всё проверим. И ещё, помимо наборов, я бы хотел заказать десерты «Горная местность», «Английская роза» и «Ирландское море». Так же по пятьдесят штук каждого. Готовность должна быть к Рождеству, как и с наборами.       Вильям сглотнул. По пятьдесят штук трёх видов — это ещё сто пятьдесят десертов сверху. Плюс пятьдесят наборов. Итого — двести позиций, не считая начинок. Он на секунду задумался: а выдержит ли его маленькая кондитерская такой объём? Но тут же отогнал сомнения — выдержит. Наймёт временных работников, если что, но выдержит.       — Конечно, мистер Смит, — ответил он. — Доставка вам обойдётся бесплатно, как оптовому клиенту.       — А, не стоит беспокоиться, — мягко перебил его парень. — Мои люди сами заберут всё в назначенное время. Я позже предоставлю вам контактные данные.       — Хорошо, как скажете. Что-нибудь ещё? Может быть, какие-то особые пожелания к дизайну?       — Нет, дизайн оставьте на ваше усмотрение. Мне нравится ваш стиль и эстетика. Но… — он чуть помедлил, словно решаясь, — есть одна просьба. Мне нужно, чтобы на всех сладостях — и на наборах, и на десертах — обязательно была изображена имперская корона. Маленькая, аккуратная, но чтобы видно было. Это важно.       Вильям снова записал. Имперская корона — символ не простой, не для каждого клиента. Но Том Смит, судя по всему, клиент особенный.       — Сделаем, — пообещал он.       — Прекрасно, — в голосе парня послышалось удовлетворение. — Тогда, наверное, всё. — Он помолчал секунду, придумывая, не забыл ли чего. — Напишите мне, пожалуйста, смс-сообщением на этот же номер реквизиты для предоплаты, когда посчитаете расходники. Я переведу деньги сразу, чек тоже. И ещё — отправьте мне полный каталог ваших вкусов, чтобы я мог составить индивидуальные списки для десяти наборов. Я потом скажу, какие вкусы и какой рисунок должен быть на изделиях. А на остальные сорок наборов сделайте стандартную рождественскую тематику — ёлки, снежинки, олени, что сами захотите.       — Всё понял, — кивнул Вильям, хотя парень его, разумеется, не видел. — Чуть позже сегодня отправлю вам все данные и каталог. До свидания, мистер Смит, хорошего дня.       — И вам хорошего дня, мистер Вонка, — ответил тот, и в голосе его послышалась лёгкая, едва уловимая улыбка.       Связь прервалась, а Вильям ещё долго сидел с телефоном в руке, глядя на потухший экран. Пятьдесят наборов, три вида десертов, имперская корона, предоплата без задержек…       Том Смит — слишком простое имя для человека, который заказывает наборы с имперской короной. Но кто Вильям такой, чтобы задавать вопросы?       Он потянулся к блокноту, перечитал записи, и губы его сами собой расплылись в улыбке. Похоже, жизнь не просто налаживалась — она делала крутой вираж, и что ждало его за поворотом, он пока не знал. Но почему-то ему казалось, что что-то хорошее. Может быть, даже очень хорошее.