the vixen & the fox

Майкл сидел на веранде Большого Дома — ему всё ещё не рады внутри, но он был здесь, пил чай вместе с Фреей. Финн отправился с Сейдж за продуктами, добровольно вызвавшись подготовиться к глупому американскому празднику — Дню Благодарения. Это было абсурдно, но это также стало семейным перемирием, и Майкл не был настолько глуп, чтобы отвергать его, когда Фрея уговаривала его остаться. Фрейя качала племянницу — не его внучку, хотя все остальные его дети постоянно называли его «дедушкой», когда держали на руках одного из младенцев. Он с любопытством разглядывал ребёнка — внешне она ничем не отличалась от остальных. Все отпрыски Никлауса были светловолосыми, с кудряшками рыжеватого оттенка, огромными голубыми глазами и одинаковыми «инопланетными» чертами лица. Различать девочек можно было только по цветам, в которые они были завёрнуты или одеты. Как оказалось, в эту эпоху близнецы (а то и больше) рождались чаще, и слабых, болезненных детей больше не оставляли троллям или феям, из-за чего Никлаус яростно зарычал, когда Майкл заявил, что девочка в зелёном не выживет. Волчица-мать тут же вскипела, зашипела, вырвала своего ребёнка, а Кол и вовсе вышвырнул его с веранды за эти слова. Впрочем, Кол сделал это, скорее, потому, что Никлаус в тот момент был занят защитой детей вместе с матерью-волчицей. Фрея чаще всего брала на руки жёлтую малышку — ту, что звали Амити Фрида Майклсон. Майкл всё ещё не знал, как относиться к этим детям, носящим его фамилию. Они не были его. Не были. Он отказывался признавать их своими. Они были оборотнями, тварями, чудовищами, ничтожествами… Но Фрея то и дело протягивала их ему, предлагала подержать, когда Никлауса не было рядом. Это сбивало с толку. Так же, как когда-то сбивали с толку его собственные дети — такие крошечные, но уже полные жизни, идеальные, новые. Он хотел ненавидеть их, но не мог, даже если ему не доверяли. Амити начала капризничать, и Фрея что-то пробормотала, сунув ребёнка ему в руки, прежде чем исчезнуть. Майкл уставился на новорождённую, которая с недовольным и растерянным видом открывала и закрывала ротик, озираясь по сторонам. — Ты похожа на своего отца, — честно сказал он. — Никлаус вот так же выглядел, когда был голоден. Девочка заёрзала, потянулась в его руках — такая крохотная. Майкл вздохнул и покачал кресло. Он вспомнил, как делал то же самое с Никлаусом, и задумался, где же всё пошло не так. Фрея вернулась с бутылочкой, забрала малышку и устроилась рядом, начав кормить племянницу. — Их действительно нужно растить всей деревней. Они выматывают, — вздохнула Фрейя. — Ты тоже была такой, — сухо сообщил Майкл. — В этом прелесть новорождённых: они одновременно и выжимают все силы, и наполняют жизнь смыслом.

***

Давина и Кол прятались. И эти чертовы пять минут были попыткой обрести покой, потому что с момента рождения Констанс, Грейс, Фейт и Амити в Большом Доме не было ни секунды тишины. Четыре крошечные малышки умудрялись орать так громко, что Давина уже ощущала на себе все прелести недосыпа. Ночью за детьми в основном следили Клаус, Хейли и Элайджа, а днём — Хейли, ну, она же мать. Ребекка, Фрея и Давина помогали ей по мере сил. В принципе, Давину это устраивало, но после двух недель бесконечного ухода за младенцами она была на грани. А теперь ещё и подготовка к Дню Благодарения — мероприятие грандиозное, и Майклсоны решили устроить его на полную катушку. А потом ещё и Рождество… Ей просто нужен был покой. Хотя бы пять минут. Именно поэтому они с Колом забрались на стропила сарая, захватив с собой книги. Оба отчаянно нуждались в тишине. Больше недели они не могли нормально заниматься магией или ритуалами из-за усталости и уже забросили все побочные проекты в надежде просто… Передохнуть. Давине нравилось просто находиться рядом с Колом — редкая возможность, ведь обычно они вечно куда-то бежали. Она нервно прикусила губу, читая книгу, и перекинула ноги через его бёдра, удобно устроившись на балке. У Кола было пиво, у неё — диетическая кола, и оба уже давно не двигались с места. Давина всё чаще думала о том свидании, на которое сама же его позвала. Раньше это не казалось чем-то серьёзным, но теперь… Теперь это стало важно. До смешного важно. Но подходящего момента так и не находилось. Каждый их день превращался в семейное мероприятие — то у Майклсонов, то у Скаллка. Даже между фракциями воцарился хрупкий мир, что удивительно, и теперь по воскресеньям все собирались на футбол. А с рождением детей и приближением праздников Давина начала волноваться. Они с Колом по-прежнему проводили много времени вместе, но между её подготовкой к экзаменам и его проектом о смертности мысль о свидании казалась неуместной. После смерти бабушки Давина поняла: Кол терпелив. Но потом начался весь этот хаос, а теперь ещё и дети… Она не знала, как снова поднять тему свидания. Она хотела сходить на него до того, как её шестнадцатилетие окончательно пройдёт мимо. Но в то же время боялась, что сейчас это будет выглядеть натянуто. А до её дня рождения оставалось всего два месяца! Кол, похоже, совсем не торопился, и это её беспокоило. Либо он действительно готов ждать, но верилось в это с трудом, либо что-то замышлял, более вероятно. Либо они оба просто слишком вымотаны, и им нужен чертов отдых. А ещё был детектив Уилл Кинни. На днях, когда Давина ходила по магазинам с Ребеккой, за детскими вещами, магическими ингредиентами и продуктами на День Благодарения, он попросил поговорить с ней наедине. Давина не боялась смертных, но то, что он начал ей говорить, повергло её в шок. Номера телефонов поддержки жертв. Адреса приютов для женщин. И долгая лекция о том, что если Кол Майклсон её избивает, то «его не купишь», и она должна знать, куда обращаться. Всё это было бы мило, если бы не обвинения в адрес Кола. КОЛА! Она едва не закричала. Или не убила детектива на месте — сама не поняла, что хотела сильнее. Да, Кол опасен. Но для других. Для неё же он был самым безопасным человеком в мире, ну, кроме Марселя, Винсента, Хейли и Джоша. Но этот разговор заставил её задуматься о том, как они выглядят со стороны. Колу в его смертном облике было чуть за двадцать. Ей — шестнадцать. Через пару лет это не имело бы значения, но сейчас общественное восприятие их отношений могло стать проблемой. Давина никогда раньше не задумывалась, как они выглядят для посторонних. Кол был тысячелетним существом, старше любого живого человека, кроме своих братьев и сестёр. Но для мира он просто парень лет двадцати пяти. И мысль о том, что кто-то может считать, будто он использует её, вызывала у Давины отвращение. Они всегда будут с Колом разделены огромной разницей в возрасте, и она решила, что не позволит этому мешать. Но детектив Кинни явно был не из тех, кто отступает. Он мог начать копать и создать Колу серьёзные проблемы. А среди Ковенов, фракций и Майклсонов Дэвина была равной Колу. Лидер Скаллка, уважаемая ведьма, к чьему мнению прислушивались. Но для остального мира она была ребёнком. И это бесило. Кол позволял ей быть собой — носить милые платья, дурачиться, исследовать город и магию. Он не требовал от неё вечной серьёзности. Он хотел её. И она хотела его. И возраст никогда не был частью уравнения. Но взгляд детектива стал для неё тревожным звонком. — Любимая, я обожаю тебя, но если ты не поделишься мыслями — заткни их! Давина чуть не свалилась с балки. Она приподнялась, чтобы бросить на него сердитый взгляд, но Кол лишь равнодушно поднял бровь. — Я думаю о нашем свидании. — И что именно? — Он отложил книгу на грудь, закинув руки за голову. — С учётом праздников… — Она скривилась. Кол забавно скривил губы. — О, Давина Клэр, ты меня в гроб вгонишь. — Он рассмеялся. — Я готов ждать. Полностью готов. Но я знаю, что дело не в этом, так что выкладывай. Она застонала, запрокинув голову. — Детектив… Тот, что расследует моё похищение и смерть Маркоса… Заставил меня задуматься. О том, как мы выглядим. — Как мы выглядим? — Да. Мы с тобой. Для людей вне сверхъестественного мира, — объяснила она. — Никто не станет спорить, что мы партнёры. Я лидер Скаллка, и ты тоже. Мы делаем почти всё вместе, буквально всё. Мы партнёры и друзья, — сказала она. — Да, но я не… — Мне шестнадцать, Кол. Тебе — за двадцать. Для тех, кто не знает, что тебе тысяча лет, ты выглядишь как… Хищник. — Я и есть хищник. — Не в таком смысле! — Она махнула рукой. — Есть извращенцы, которые охотятся на подростков. И я хочу тебя, но не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за того, что смертные ничего не понимают. А такие, как Кинни, не отстанут. Кол кивнул, разглядывая её. — Давина, я спокойно подожду. Прожил тысячу лет, переживу ещё пару. — Почему ты так спокоен?! — Выпалила она. — Потому что ты того стоишь. — Его голос стал мягче. — Любимая, я никогда не мечтал о семье или любви. Это было не для меня. Пока я не встретил тебя. — Что сделало меня особенной? — Прошептала она. — Ты улыбнулась, — Он ответил неохотно, но честно. — Тысячу лет я жил в ярости, которую не мог контролировать. Чувствовал себя потерянным, вечно втянутым в какие-то шекспировские драмы семьи. А потом ты посмотрела на меня так, будто я — целый мир. Она покраснела, кусая губу. — Я люблю тебя. Давно хотела сказать. И это не «первая любовь в шестнадцать», понимаешь? Это… — Она прижала руку к груди. — Я люблю тебя. — И это ещё одна причина, по которой я могу ждать, — Кол усмехнулся, приподнимаясь. — Я никогда не испытывал ничего подобного. Боги послали мне тебя, Давина Клэр. После тысячи лет тьмы. Так что я подожду ещё. Он поцеловал её, мягко, нежно, но быстро отстранился, чтобы они не рухнули вниз. — Нам стоит спасать твою семью, пока они не взорвали дом в попытках приготовить ужин. — Я серьёзно, любимая, — предупредил он, когда она осторожно встала на балке. — Я тоже, Кол, — Она посмотрела в его тёмные глаза. — Я люблю тебя. Он улыбнулся. А потом резко притянул её к себе, и его губы снова нашли её, жёстко, стремительно, глубоко. Давина вцепилась в его куртку, отвечая с той же страстью. — Я всё ещё жду этих поцелуев, — прошептала она, когда он оторвался. — Слава богам, — проворчал он, целуя её снова. А потом они отправились к его семье — готовиться к церемонии наречения.

***

Моник сидела в углу, наблюдая за церемонией наречения четверняшек, и нервно кусала губу. Ей самой предстояло рожать в конце мая — срок казался одновременно таким далёким и таким близким. Она была в ужасе, особенно сейчас, на последней неделе первого триместра. Пока что она лишь чувствовала вздутие, болезненность груди и лёгкую тошноту — но в этот момент ей казалось, что это скорее нервы, пока она наблюдала, как детей благословляют и принимают в семью. Рядом внезапно появилась Давина с улыбкой, и Моник тут же вцепилась в её руку. Они с Давиной были далеко не идеальны, она это понимала, им ещё предстояло много работы над их дружбой, но сейчас они стали ближе, чем когда-либо. — Как ты? — Прошептала Давина. — Я… Это всё слишком, — призналась Моник. Давина кивнула, и они вместе наблюдали за церемонией. Когда обряд завершился, Моник усмехнулась и вместе с подругой подошла поздравить родителей и вручить подарки малышам. Хейли тут же сунула Давине ребёнка в голубом одеяле. Моник с любопытством заглянула на крошечное личико и улыбнулась, когда младенец зашевелился, размахивая сжатым кулачком. Давина что-то сказала, но Моник не расслышала, они уже шли прочь. — Как у тебя и Хенрика? — Спросила Давина. — Эм… Нормально, — честно ответила Моник. — То есть… Мы разберёмся. Он пригласил меня на настоящее свидание, и я согласилась. Так что… Я попробую вести себя по-взрослому. Они зашли на кухню, чтобы помочь с приготовлениями к Дню Благодарения. — А тебе самой этого хочется? — Спросила Давина. Моник остановилась и серьёзно посмотрела на неё. — Не знаю, — призналась она. — Это ведь не должно было случиться. Но теперь, когда всё так вышло… Кажется важным понять, кем мы хотим быть друг для друга. А он… Он не такой, как другие парни. Добрый, внимательный, серьёзный и… взрослый. — Ну, они все повзрослели ещё тогда, — согласилась Дэвина. — Он собирался жениться, Ди, — прошептала Моник, кусая губу. — Он умер, готовясь к свадьбе. И он хочет семью. Я просто… Не знаю, где в этом наше место. — Хейли говорит, что разговоры помогают. — Я… Не уверена. Но он мне нравится. Он стал хорошим другом. И это… Это важно. Так что, видимо, придётся разбираться. Давина кивнула. — А что насчёт той психоватой тётки? — Кол и я разберёмся, — уверенно пообещала Давина, и они принялись за готовку. Моник размышляла, какая Давина всё-таки взрослая, и завидовала этому. Но в то же время черпала утешение в её спокойствии, невозмутимости и умении держать удар. Сейчас ей так легко было опереться на подругу.