Любовью а не войной

Моргот откинулся на спинку трона, и его смех, тихий и вкрадчивый, прошелестел по залу, словно шуршание сухой чешуи змеи. Он подбросил на ладони один из Сильмариллов, и свет камня на мгновение выхватил из темноты его торжествующий оскал. — О, как пафосно, — произнес он, смакуя каждое слово. — А что, если я скажу, что готов отдать вам оставшиеся Камни? И поклянусь Эру, Пустотой и самой своей силой до последней капли? Это Клятва, которую не могу нарушить даже я. И я отпущу вас на свободу — к остальной семье, к обезглавленной армии. И нет, мне не нужно ваше вечное служение, зачем мне такие смутьяны. Я попрошу иного. Того, что можно закончить здесь и сейчас. Враг замолчал, и в воцарившейся тишине Ангбанда стало слышно только тяжелое, прерывистое дыхание пленников. Он небрежно коснулся пальцем в черной перчатке грани одного из оставшихся камней, и Сильмарилл отозвался коротким, чистым бликом, который на мгновение осветил изможденные лица отца и сына. Моргот выжидал, глядя на них сверху вниз, и в его неподвижном взоре читалось ледяное любопытство. Феанаро замер, его пальцы судорожно впились в ладони, а Маэдрос медленно поднял голову, пытаясь разглядеть за железной маской истинный замысел того, кто никогда не давал ничего даром. Воздух в зале стал горячим и сухим, словно перед ударом молнии. Феанаро первым нарушил тишину, и его смех, сухой и надломленный, прозвучал святотатством в тронном зале Врага. Он вскинул голову, и в его глазах, лишенных слез, отразилось холодное бешенство. — Ты клянешься Пустотой, Бауглир? Тем единственным местом, которое по праву станет твоим домом? Твои обещания — это пепел, который ты пытаешься выдать за золото. Какую бы цену ты ни назвал, она будет пропитана ядом, ибо ты не отдашь того, что прикипело к твоей черной плоти. Маэдрос, чьи пальцы судорожно скребли плиты пола, поднял взгляд на отца, а затем — на Моргота. Его лицо было бледным, как мрамор, а медные волосы казались тусклыми в этом проклятом месте. — Говори свою цену, — произнес Маэдрос, и его голос, вопреки дрожи в теле, звучал ровно. — Мы здесь, у твоих ног, и свет камней жжет нас не меньше, чем тебя. Если ты готов поклясться Именем, которое боишься произносить, значит, цена будет стоить наших душ. Что мы должны закончить здесь и сейчас? Отречься от рода? От Клятвы? Или ты хочешь, чтобы мы сами погасили этот свет? Говори, Тень, и не томи нас своим притворным милосердием. Феанаро дернул плечом, заставляя цепь на запястье Маэдроса натянуться. — Не слушай его, Майтимо, — прохрипел он. — Он ищет не нашего согласия, а нашего падения. Любое слово, сказанное в ответ на его сделку, уже есть поражение. Маэдрос не отвел взгляда от Врага, ожидая, когда за железной маской созреет ответ. Он видел, как Сильмарилл в руке Моргота пульсирует в такт его собственному израненному сердцу, и тишина зала давила на него сильнее, чем своды Тангородрима. Он был готов услышать самое страшное, понимая, что за возвращение оставшихся камней Моргот потребует нечто большее, чем просто их жизни. Моргот медленно перевел взгляд с отца на сына, и в его голосе проступило торжество охотника, загнавшего добычу в тупик. Он подался вперед, так что тень от его короны легла на бледное лицо Феанаро, скрывая его глаза. — Только если согласны вы оба, — пророкотал Враг, и каждое его слово падало в тишине зала, как удары тяжелого молота. — И да, ты так печешься над своей душой, Феанаро. Ты готов утянуть во тьму сыновей, когда можешь снять с них петлю, которую сам натянул. Ты можешь спасти не только оставшиеся камни, но и своих детей. Их-то тебе не жалко? Ты оставишь в мире последний истинный свет и плоть от плоти своей или дашь им всем стечь на пол, исчезая навсегда? Он разжал ладонь, и два уцелевших Сильмарилла вспыхнули с новой силой, словно протестуя против близости к разрушенному собрату. Моргот усмехнулся, глядя на то, как судорожно сжимаются пальцы Феанаро, прикованные к плитам. — На одной чаше весов твоя душонка, и так отягощенная грехами кровопролития и проклятий, — продолжал Моргот, растягивая слова. — На другой — души сыновей, твои камни, свет для этого мира. Покажи мне меру твоего эгоизма, Феанаро. Покажи, отличаешься ли ты от меня! Маэдрос дернулся, звякнув цепью. Его рыжие волосы разметались, когда он вскинул голову, глядя на отца с невыразимой смесью ужаса и мольбы. Он видел, как на скулах Феанаро заиграли желваки. Слова Моргота били точно в цель, вскрывая самую старую рану в сердце создателя камней — ту, где гордость боролась с любовью. Враг предлагал ему спасти и камни, и сыновей, но цена этого спасения все еще висела в воздухе, непроизнесенная, но осязаемая. Феанаро молчал. Его взгляд метался между сиянием в руке Врага и лицом Маэдроса, на котором запеклась кровь. Он понимал, что сейчас решается не просто их судьба, а само право его рода на существование и оправдание. Враг предлагал ему стать спасителем собственного наследия, бросив на заклание лишь то, что Феанаро ценил превыше всего — свою непоколебимую волю. Маэдрос едва слышно выдохнул имя отца, и в этом звуке было все: и готовность умереть, и безумная жажда жизни, и страх перед тем, что Клятва может быть разорвана такой ценой. Феанаро не шелохнулся, вглядываясь в черную пустоту глазниц Моргота, пока воздух в зале вибрировал от сгустившегося напряжения. Феанаро медленно поднял голову, и в его глазах, отражавших холодное сияние двух оставшихся Сильмариллов, вспыхнула искра, которую не могла погасить никакая тень. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но в нем слышался звон закаленной стали, бьющейся о наковальню. — Ты говоришь о спасении, Вор, но твои руки приносят лишь тление. Ты предлагаешь мне сделку, в которой на одной чаше лежат мои дети и мой свет, а на другой — моя душа. Но ты, в своем безумии и жажде власти, забыл одну истину, которую я знал еще в Тирионе. Моя душа, мой дух и мои камни — это одно целое. Одно пламя, которое ты не в силах разделить. Он перевел взгляд на Маэдроса, и в этом взоре старший сын увидел не безумие, а ту самую неистовую правду, что вела их через льды Хэлкараксэ. — Ты думаешь, что я могу спасти их, предав то, ради чего они пошли за мной? Если я склонюсь перед тобой, если я приму твое «милосердие», я уничтожу в них то, что делает их моими сыновьями. Я не спасу их души, я лишь сделаю их рабами твоей воли, живущими с вечным клеймом милости Врага. Майтимо! Маэдрос вздрогнул, когда отец назвал его по имени, и его пальцы судорожно впились в холодный камень пола. — Майтимо, скажи ему! — выкрикнул Феанаро, и его голос сорвался на хрип. — Скажи этому ничтожеству, что мы не торгуем светом и не выкупаем жизни ценой чести! Мы дали Клятву не для того, чтобы ты, Бауглир, взвешивал ее на своих лживых весах. Бей! Разбей их все! Пусть мир погрузится во тьму, но в этой тьме мы останемся непокоренными. Мой эгоизм, как ты его называешь, — это единственное, что ты никогда не сможешь присвоить. Я выбираю пламя, которое сожжет нас всех, но не оставит тебе ничего, кроме пепла. Маэдрос смотрел на отца, и по его лицу, освещенному рыжими всполохами волос и белым сиянием камней, пробежала судорога. Он видел, как Моргот медленно сжимает кулак, и чувствовал, как воздух в зале становится невыносимо горячим. — Мой отец сказал всё, — произнес Маэдрос, и его голос был подобен эху в глубокой пещере. — Мы не принимаем твоих даров, Моргот. Делай то, ради чего ты нас сюда приволок. Но знай: даже если ты сотрешь нас в пыль, эта пыль будет проклинать тебя до конца времен.