Хороший полицейский

Утро понедельника в отделе тяжких преступлений начиналось с того особого, почти ритуального безлюдья, которое Хосок успел изучить за месяцы своей пусанской службы досконально — вплоть до того, в какой именно момент солнце, поднявшись над морем, начинало бить в окно его кабинета, вынуждая опускать жалюзи, и в какой именно точке коридора слышался первый утренний звук кофейного автомата, означавший, что управление проснулось. Понедельник был днём выездов: Мин Джэ ещё с восьми утра отбыл на место происшествия в портовой зоне, где ночью обнаружили вскрытый контейнер с контрафактной электроникой; Су Джин, предупредив Чхве-сонбэнима запиской, отправилась в налоговую инспекцию за какими-то выписками, без которых её текущий отчёт грозил превратиться в беллетристику; Джи Хун, судя по его пустому столу и брошенной на спинку стула спортивной куртке, был либо на задании, либо на пробежке, либо совмещал первое со вторым — что, зная его характер, было наиболее вероятным сценарием. Хосок сидел за своим столом в гордом одиночестве и разбирал вчерашнюю сводку — ту самую, которую Чонгук обещал проанализировать к утру, но которая, судя по отсутствию самого Чонгука в поле зрения, всё ещё находилась в процессе анализа. Тишина в кабинете стояла такая, что Хосок слышал не только приглушённый гул вентиляции, но и собственное дыхание — размеренное, спокойное, почти медитативное. Он успел допить первую чашку чая, приступить ко второй и сделать три пометки на полях сводки, когда дверь кабинета распахнулась с командирской бесцеремонностью, которая в управлении была фирменным знаком только одного человека. Подполковник Чхве Сон Хо вошёл, не постучавшись — не потому, что был невежлив, а потому, что за тридцать лет службы привык считать двери подчинённых не более чем архитектурной условностью. В одной руке он держал папку с грифом «Секретно» — потрёпанную, с загнутыми уголками, явно не из архива, а из текущего оборота. В другой — чашку кофе, который, судя по отсутствию пара, остыл ещё полчаса назад, но так и не был допит. Лицо Чхве выражало трудно передаваемую смесь озабоченности и предвкушения, которая появлялась у него всякий раз, когда он собирался поручить подчинённому дело, от которого все остальные уже отказались. — Чон Хосок-сси, — произнёс он с порога, окидывая взглядом пустой кабинет с видом полководца, обнаружившего, что его армия дезертировала, не предупредив штаб, — Вы один? А где все? У них что, понедельник — выходной, а меня забыли поставить в известность? — Мин Джэ на выезде в порту. — ответил Хосок, откладывая сводку, — Су Джин в налоговой. Джи Хун, предположительно, бегает. Или ловит кого-то, кто бегает быстрее него. Я не уточнял. — Джи Хун вечно бегает. — проворчал Чхве, усаживаясь на стул напротив Хосока с осторожной неторопливостью, которая бывает у людей с больной спиной, давно привыкших к тому, что любое резкое движение может обернуться прострелом, — Когда-нибудь он добегается до инфаркта, и я лично напишу в рапорте: «Погиб при исполнении, преследуя неустановленное лицо, которое, скорее всего, просто вышло за хлебом». Он водрузил папку на стол и подвинул её к Хосоку — жестом, которым обычно подвигают не документы, а бомбу с тикающим часовым механизмом: вот, разбирайся, а я пока отойду на безопасное расстояние. — Новое дело. — сказал он, — Вы с Чонгуком теперь у нас, как я понимаю, дуэт. Тандем. Спецназ из двух человек и одного кофейного автомата. После того, как вы вдвоём взяли Клиента, не подняв шума, не устроив перестрелку и не попав в вечерние новости — что, кстати, для нашего управления редкость, — я решил: грех разбивать такую команду. Поэтому слушайте. Он сделал глоток остывшего кофе, поморщился и продолжил: — Есть у нас в Пусане один застройщик. Некто Хван Гён Су. Слышали? — Краем уха. — ответил Хосок, — Элитный жилой комплекс где-то в районе Хэундэ. Мрамор, панорамные окна, вид на море. Ценник такой, что я со своей зарплатой могу позволить себе разве что смотреть на их рекламный буклет. Да и то — в библиотеке. — Он самый. — кивнул Чхве, — Хван Гён Су строит уже восемь лет. И первые семь лет у него всё было идеально: счета сходились, дольщики получали ключи, налоговая спала спокойно. А в последний год началось что-то странное. Сроки сдачи сдвигаются уже третий раз. Подрядчики меняются, как перчатки. Строительная техника, судя по документам, стоит на объекте, но по факту — не работает. При этом деньги дольщиков поступают исправно, а вот куда они уходят — вопрос открытый. Налоговая пыталась проверить, но Хван Гён Су — человек осторожный. Все документы у него в порядке. Комар носа не подточит. — А с чего Вы взяли, что там вообще есть состав преступления? — С того, — Чхве понизил голос до конфиденциального полушёпота, — что два дня назад один из подрядчиков, некто Ли Сан Хо, подал заявление в полицию. А сегодня утром забрал его обратно. Сказал, что «погорячился», «неправильно понял ситуацию» и вообще «ничего такого не имел в виду». Смена позиции на сто восемьдесят градусов за сорок восемь часов. Понимаете, о чём я? — Ему заплатили. Или пригрозили. Или то и другое одновременно. — Именно. — Чхве откинулся на спинку стула, и та жалобно скрипнула под его весом, — У нас нет оснований возбуждать дело — заявления больше нет, а без него мы не можем начать официальное расследование. Но я не хочу, чтобы через месяц выяснилось, что Хван Гён Су собрал с дольщиков сто миллиардов вон, а на месте жилого комплекса — котлован с водой и три арматуры, торчащие в небо, как памятник человеческой доверчивости. Поэтому — работаем на опережение. — Что Вы предлагаете? — Хван Гён Су через три дня устраивает закрытую презентацию объекта. Для потенциальных инвесторов, vip-клиентов и прессы — строго по приглашениям. Будет фуршет, шампанское, девочки с подносами и лично господин Хван, который станет рассказывать, какой он замечательный девелопер и какие у него прекрасные перспективы. Ваша задача — попасть на эту презентацию, осмотреться, зафиксировать всё, что увидите, и, если повезёт, найти того самого Ли Сан Хо или кого-то из других подрядчиков, кто, возможно, тоже «погорячился», но ещё не успел забрать заявление. Хосок задумался. План был рискованным — не столько потому, что требовал внедрения, сколько потому, что Хван Гён Су, судя по описанию, был человеком осторожным и наверняка знал в лицо всех приглашённых. Появление двух незнакомцев, пусть даже под легендой, могло вызвать вопросы. — Как мы попадём внутрь? — спросил он, — Если презентация строго по приглашениям, а Хван Гён Су параноик, то два новых лица, которые никто не узнает, вызовут подозрение раньше, чем мы успеем дойти до фуршета. — Вот тут-то и начинается самое интересное. — сказал Чхве, и его лицо приобрело то особое, лукавое выражение, которое бывает у начальников, когда они придумали план и теперь скармливают его подчинённым, делая вид, что это коллективное решение, — Я знаю, что у Вас нет нужных знакомств в сфере элитной недвижимости. У Чонгука, скорее всего, тоже. Но Вы — люди находчивые. Придумаете что-нибудь. Может, у Вас есть друг-риэлтор, о котором Вы мне не рассказывали? Или троюродный брат-миллионер, который ищет себе пентхаус с видом на море? — У меня нет троюродного брата-миллионера. — Жаль. — Чхве вздохнул с преувеличенным сожалением, которое обычно предшествует добивающему аргументу, — Тогда думайте. У Вас трое суток. Подключите Чонгука — у него, я слышал, полно неформальных контактов. Может, кто-то из его информаторов имеет выходы на строительный бизнес. В конце концов, если совсем не получится — пойдёте под видом официантов. Но это я Вам не советую: Хосок-сси в фартуке и с подносом — зрелище, конечно, забавное, но не очень эффективное с точки зрения оперативной работы. Хосок мысленно отметил, что Чхве в своём репертуаре: поручает задачу, не имеющую очевидного решения, и наблюдает со стороны, как подчинённые выкручиваются. С другой стороны, именно так он руководил всегда — и именно поэтому его отдел считался одним из лучших в управлении. — Я поговорю с Чонгуком. — сказал он, — И подумаю, что можно сделать. — Вот и славно. — Чхве поднялся, забрал со стола свою остывшую чашку и направился к двери. На пороге он обернулся и добавил — тоном, который не допускал возражений, но при этом оставлял пространство для манёвра, — И да, Чон Хосок-сси. Постарайтесь, чтобы на этот раз обошлось без спаррингов на пляже. Я, конечно, не против, чтобы мои сотрудники поддерживали физическую форму, но у нас тут не спортивный клуб. У нас — полиция. И у полиции есть репутация. А у репутации — пределы прочности. Всё, работайте. Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь — что само по себе было настолько нетипично для Чхве, что Хосок несколько секунд смотрел на закрытую дверь с лёгким, почти незаметным удивлением. Потом он перевёл взгляд на папку, оставленную на столе, и открыл её. С фотографии на него смотрел Хван Гён Су — мужчина лет пятидесяти, с холёным лицом, дорогой стрижкой и той особой, почти неуловимой улыбкой, которая бывает у людей, уверенных, что закон писан не для них. Хосок захлопнул папку и потянулся за телефоном. Нужно было звонить Чонгуку. А заодно — подумать, где, чёрт возьми, раздобыть приглашение на презентацию, на которую его никто не звал.

***

Хосок проводил взглядом закрывшуюся за Чхве дверь, выдержал паузу ровно в три секунды — ровно столько, сколько требовалось, чтобы убедиться, что начальник не вернётся за забытой папкой, чашкой или очередным саркастическим напутствием, — и потянулся к телефону. Аппарат лежал на столе экраном вниз — привычка, выработанная годами службы: Хосок не любил, когда входящие сообщения отвлекали его вспышками дисплея, и предпочитал контролировать информацию, а не подчиняться ей. Он перевернул телефон, набрал номер Чонгука и поднёс трубку к уху, одновременно раскрывая папку с делом Хван Гён Су на первой странице — фотография застройщика, биографическая справка, перечень объектов. Гудки шли долго — пять, шесть, семь. Хосок уже начал прикидывать, чем занят Чонгук в понедельник утром: возможно, он всё-таки закончил анализ сводки по делу Клиента и теперь докладывает начальству; возможно, он в спортзале управления — у него была привычка тренироваться по утрам, когда в зале ещё никого нет, потому что, как он однажды заметил в своей обычной лаконичной манере, «чужой пот меня отвлекает»; возможно, он просто не хочет брать трубку. Последнее было маловероятно, но в случае с Чонгуком никогда нельзя было исключать, что он игнорирует звонок не потому, что занят, а потому, что не считает разговор своевременным. На восьмом гудке трубку сняли. — Чон Хосок-сси, — голос Чонгука звучал ровно, без одышки, но с едва уловимым эхом, которое бывает, когда человек разговаривает в пустом помещении. Вероятно, он был не в кабинете, а где-то в коридоре или на лестнице, — у Вас отличное чувство времени. Я как раз думал о Вас. — Надеюсь, в положительном контексте. — В нейтральном. Я анализировал сводку по делу Клиента и пришёл к выводу, что без Ваших показаний картина поставок была бы неполной. Так что — да, в положительном. Хосок позволил себе лёгкую, почти незаметную усмешку и перешёл к делу: — Чхве-сонбэним только что был у меня. У него для нас новое поручение. Точнее — для нас с Вами. Он, кажется, решил, что после успешного задержания Клиента мы представляем собой нечто вроде оперативного тандема. Его слова: «грех разбивать такую команду». — Он всегда был сентиментален. — сухо заметил Чонгук, — В прошлом году он назвал «командой мечты» двух стажёров, которые потеряли вещественные доказательства и нашли их через неделю в холодильнике для обедов. Так что я бы не обольщался. Что за дело? — Застройщик по фамилии Хван Гён Су. Слышали? — Хван Гён Су. — повторил Чонгук, и в его голосе промелькнула интонация, которая появлялась у него, когда он извлекал из памяти нужную ячейку с информацией, — Элитный комплекс в Хэундэ. «Лазурный берег» или что-то в этом роде. Мрамор, панорамное остекление, цены такие, что проще купить остров в Тихом океане. Что с ним? — Чхве подозревает мошенничество. Сроки сдачи сдвигаются, подрядчики меняются, техника стоит, а деньги продолжают поступать. Один из подрядчиков подал заявление, а через сорок восемь часов забрал его обратно. Чхве хочет, чтобы мы попали на закрытую презентацию объекта — она состоится через три дня, — и на месте оценили обстановку. Возможно, найдём кого-то из подрядчиков, кто ещё готов говорить, но не решается. — Понял. — сказал Чонгук после короткой паузы, — Задача ясна. Проблема в том, что Хван Гён Су — человек осторожный. Он не рассылает приглашения бессистемно. Каждый гость у него на счету. Если мы явимся без приглашения, нас вычислят раньше, чем мы успеем дойти до фуршета. У Вас есть выходы на строительный бизнес? — Нет. — признался Хосок, — У меня есть информаторы в портовой зоне, есть пара контактов в таможне, есть знакомый архивариус, который боится собственной тени. В строительной сфере — никого. — У меня примерно так же. — отозвался Чонгук, — Наркотики и элитная недвижимость редко пересекаются, если только речь не идёт о кокаине на вечеринках топ-менеджеров. Но Хван Гён Су, судя по его профилю, не из этой категории. Он слишком осторожен, чтобы связываться с наркотиками. Слишком чистоплотен. Такие люди обычно отмывают деньги через стройку, а не через кокаин. — Значит, информаторы исключены. — резюмировал Хосок, — Я поищу другие варианты. У меня есть пара мыслей — пока смутных, но если они оформятся во что-то конкретное, я Вам сообщу. — Договорились. — сказал Чонгук, — Я тоже подумаю. Если найду что-то — наберу. И, Хосок-сси... — Да? — Не геройствуйте в одиночку. Если вариантов не будет — скажите Чхве, что нам нужно больше времени. Он поворчит, но поймёт. Он любит поворчать. Это его форма заботы. — Учту, — ответил Хосок и положил трубку. Он посмотрел на папку с делом Хван Гён Су, потом на телефон, потом на фотографию застройщика — холёное лицо, дорогая стрижка, улыбка человека, уверенного в своей безнаказанности. Где-то в глубине сознания уже начала формироваться мысль о том, что решение может прийти с неожиданной стороны. Но до конца рабочего дня эта мысль так и не оформилась во что-то конкретное, и Хосок, закрыв папку, отправился домой — уставший, раздражённый.

***

Хосок поднимался по лестнице медленно — не потому, что устал физически (тренированное тело всё ещё держало нагрузку, несмотря на сидячий день), а потому, что мысли, роившиеся в голове, требовали ритмичного, почти медитативного движения, чтобы улечься в какую-то осмысленную структуру. Дело Хван Гён Су, разговор с Чхве, звонок Чонгуку — всё это накладывалось одно на другое, как слои осадочных пород, и в толще этой геологии пока не просматривалось ни одной золотоносной жилы. Лестничная клетка пятого этажа встретила его привычным полумраком и запахом — смесью нагретой за день пыли, старого дерева перил и едва уловимого аромата чьего-то ужина, доносившегося из-за неплотно прикрытой двери двумя этажами ниже. Лампочка над площадкой, как всегда, работала в режиме «предсмертного мерцания» — мелко дрожала, создавая стробоскопический эффект, от которого у неподготовленного человека через минуту начала бы пульсировать боль в висках. Хосок, давно привыкший к этой особенности подъезда, не обращал на неё внимания — просто отметил в очередной раз, что надо бы сказать хозяйке, да всё руки не доходят. Он уже достал ключи и взялся за ручку своей двери, когда за спиной раздался звук открывающегося замка — не резкий, не скрежещущий, а мягкий, хорошо смазанный, с тем едва уловимым щелчком, который выдаёт качественную фурнитуру. Хосок обернулся. В проёме стоял Тэхён. Он был в домашнем — свободная серая толстовка с капюшоном, джинсы, те самые шлёпанцы, которые Хосок видел на нём чаще, чем любую другую обувь. Волосы, слегка влажные, словно он только что вышел из душа, небрежно падали на лоб, придавая его лицу особое, мальчишеское выражение, которое странным образом контрастировало с его физической формой. В руках Тэхён держал деревянную ложку с налипшими на неё остатками чего-то тёмно-красного — кажется, томатного соуса. — Хосок-сси! — его лицо озарилось солнечной, располагающей улыбкой, к которой Хосок, сам того не замечая, начал привыкать, как привыкают к хорошей погоде — не ждёшь каждый день, но всегда радуешься, когда она случается, — Я услышал шаги и подумал: либо Вы, либо грабитель с очень характерной походкой. У Вас усталый вид. И пахнет от Вас кофе. Чужим. Вы сегодня не в своей тарелке. — Я никогда не бываю в своей тарелке. — ответил Хосок, и в его голосе прозвучала смесь самоиронии и усталости, которая появляется у людей, когда они уже смирились с тем, что день не задался, но ещё не потеряли способности шутить об этом, — Моя тарелка, кажется, осталась в Сеуле. — Тогда предлагаю Вам временно воспользоваться моей. — Тэхён отступил на шаг, жестом приглашая его войти, — Я как раз приготовил ужин. Ничего особенного — паста с морепродуктами, — но получилось на удивление съедобно. Даже не пересолил, что для меня — личный рекорд. Вы как, голодны? Или хотя бы способны составить компанию? Хосок замер на секунду, взвешивая варианты. С одной стороны, он планировал принять душ, заварить чай и лечь спать пораньше — завтра предстоял долгий день с неясными перспективами. С другой — перспектива ужина в одиночестве, с чашкой риса и остатками кимчи, не вызывала у него ни малейшего энтузиазма. А перспектива ужина с Тэхёном — наоборот, вызывала чувство, которое он когда-то, в другой жизни, в другом городе, называл «предвкушением». Он посмотрел на Тэхёна — на его улыбку, на ложку в руке, на каплю соуса, которая медленно сползала по деревянной ручке и грозила вот-вот капнуть на пол, — и почувствовал, как уголки губ сами собой, без сознательного усилия, складываются в ответную улыбку. Не дежурную, не вежливую — настоящую, тёплую, почти домашнюю. — От такого предложения грех отказываться. — сказал он, убирая ключи обратно в карман и делая шаг к двери Тэхёна, — Тем более что мой холодильник, кажется, пуст. Опять. Я начинаю подозревать, что он самостоятельно поглощает продукты, пока я на работе. — Это было бы удобно. — ответил Тэхён, пропуская его внутрь, — Хищный холодильник-каннибал. Сюжет для фильма ужасов. Но, боюсь, истина куда прозаичнее: Вы просто забываете покупать еду. — Я покупаю. — возразил Хосок, переступая порог и сразу попадая в облако запахов — чеснок, базилик, томаты, морепродукты, что-то ещё, что он не мог определить, но что заставляло желудок немедленно напомнить о себе, — Просто она кончается быстрее, чем я успеваю до неё добраться. — Это потому, что Вы не планируете меню. — сказал Тэхён, закрывая дверь и направляясь к плите, — Вы покупаете продукты, как... Улики? Да, верно. Всё, что кажется важным, а потом не знаете, что с этим делать. В кулинарии, Хосок-сси, нужна система. — Вы говорите прямо как Чхве-сонбэним, — заметил Хосок, проходя в гостиную и опускаясь на диван — тот самый, где они когда-то смотрели фильм и устраивали войну попкорном. — Не уверен, что это комплимент. — отозвался Тэхён от плиты, помешивая соус, — Но я его принимаю. Садитесь. Сейчас будем ужинать. И Вы мне расскажете, что у Вас за день такой, что Вы ходите с лицом человека, который только что проиграл суд присяжных. В одиночку. Хосок откинулся на спинку дивана, закрыл глаза и позволил себе выдохнуть — медленно, глубоко, с наслаждением, которое бывает только тогда, когда ты наконец-то оказываешься в пространстве, где можно не держать оборону. Пусть даже это пространство — всего лишь съёмная студия соседа, а оборона — всего лишь привычка, от которой он не умел отказываться в присутствии посторонних. Но Тэхён не был посторонним. По крайней мере, так ему казалось.

***

Паста оказалась не просто «на удивление съедобной», а откровенно вкусной — лингвини аль денте, мидии и креветки в сливочно-томатном соусе с базиликом и чесноком, ровно то количество соли, которое подчёркивает вкус, но не перебивает его. Хосок, сделав первый глоток вина — Тэхён выставил на стол бутылку белого, которую, по его словам, «подарил благодарный клиент, решивший, что фотографу платят не только деньгами, но и алкоголем», — почувствовал, как напряжение дня начинает понемногу отпускать, растворяясь в тепле еды, в мягком свете кухонных ламп, в присутствии человека, который не требовал от него ни отчётов, ни решений, ни профессиональной собранности. — Знаете, — сказал Тэхён, наматывая лингвини на вилку с отработанной годами сноровкой, которая выдавала в нём человека, съевшего за свою жизнь не одну тарелку пасты, — я сегодня вспоминал случай из своей практики, который до сих пор вызывает у меня смех, хотя прошло уже года три. Хотите расскажу? — Давайте. — кивнул Хосок, — Мне сегодня нужно что-то, что не связано с полицией, прокуратурой и людьми, которые подают заявления, а потом забирают их обратно. — Отлично. Тогда слушайте. — Тэхён отложил вилку, сделал глоток вина и начал — с актёрской интонацией, которая появлялась у него, когда он рассказывал истории: не торопясь, с расстановкой, с паузами в нужных местах, — Значит, дело было так. Меня наняла одна очень солидная пара — он юрист, она владелица цветочного салона, оба под пятьдесят, оба в отличной физической форме, оба с чуть снисходительной манерой общения. Видимо, привыкли, что мир вращается вокруг них. Им нужна была фотосессия — не свадебная, не семейная, а, как они это назвали, «романтическая». Цитирую: «Мы хотим запечатлеть нашу любовь в естественной обстановке». Естественная обстановка, как выяснилось, — это заброшенный пирс в районе Йондо, на закате. Согласитесь, звучит красиво: море, закат, старые деревянные сваи, покрытые ракушками, и двое влюблённых, которые смотрят друг другу в глаза, пока я щёлкаю затвором. — Звучит красиво, — согласился Хосок, уже предчувствуя, что идиллическая картинка сейчас начнёт трещать по швам. — В том-то и дело. — кивнул Тэхён, — Я приехал на место заранее, выставил свет, проверил ракурсы, дождался заката. Пара прибыла вовремя: она в развевающемся белом платье, он в льняном костюме. Всё идёт по плану: я снимаю их на фоне заката, всё красиво, кадр за кадром, она смотрит на него с обожанием, он смотрит на неё с обожанием, я чувствую себя оператором фильма категории «Б». А теперь представьте: пирс старый. Ему лет сорок, не меньше. Доски местами прогнили. Я их предупредил: «Будьте осторожны, не подходите к краю, там может быть непрочно». Они кивнули — и, разумеется, немедленно забыли обо всём, потому что страсть, как известно, отключает инстинкт самосохранения. Тэхён сделал драматическую паузу и продолжил: — В кульминационный момент съёмки — когда солнце уже наполовину ушло за горизонт, а небо окрасилось в тот самый, неуловимый оттенок, который фотографы называют «золотым часом», — юрист решает, что просто стоять и смотреть в глаза недостаточно. Ему нужен жест. Широкий, красивый, киношный жест. Он отступает на шаг назад, раскидывает руки в стороны и произносит — цитирую дословно, я запомнил на всю жизнь: «Я люблю тебя больше, чем Верховный суд любит прецедентное право!» Хосок поперхнулся вином. — Что? — Да. — Тэхён кивнул с абсолютно серьёзным лицом, — Именно так. «Больше, чем Верховный суд любит прецедентное право». Я не знаю, что он хотел этим сказать. Возможно, он сам не знал. Но в тот момент это было неважно, потому что, отступая назад для этого самого широкого жеста, он не заметил, что стоит ровно на той самой доске, которую я просил обходить стороной. Доска, разумеется, проломилась. С оглушительным треском. Как выстрел. Чайки, которые до этого мирно сидели на сваях, взлетели все разом — я успел сделать ровно один кадр, и это, кстати, оказался лучший кадр за всю съёмку, потому что на нём она — с выражением ужаса и восторга одновременно, а он — в процессе исчезновения из кадра, с выпученными глазами и всё ещё раскинутыми руками. Хосок уже не пытался сдерживаться. Он смеялся — искренне, запрокинув голову, чувствуя, как напряжение последних дней выходит из него вместе с этим смехом, как воздух из проколотого шара. — Он упал в воду? — спросил он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — По пояс. — подтвердил Тэхён, тоже смеясь, — Вода была холодная — апрель, всё-таки. Плюс ко всему, в районе Йондо в это время года цветут какие-то микроскопические водоросли, которые при контакте с белой тканью оставляют несмываемые жёлто-зелёные пятна. Так что его льняной костюм — стоимостью, как я подозреваю, в мою месячную аренду — был безнадёжно испорчен. Он стоял по пояс в ледяной воде, весь в водорослях, и кричал: «Я люблю тебя!» — а она стояла на пирсе и смеялась так, что у неё тушь потекла. И это был самый гармоничный момент за всю съёмку, честное слово. — И чем закончилось? — Она помогла ему выбраться. Он завернулся в мой запасной плед — я всегда вожу с собой плед, потому что никогда не знаешь, чем закончится съёмка на природе, — и они пошли к машине, мокрые, счастливые и всё ещё смеющиеся. Через неделю она позвонила мне и сказала, что это была лучшая фотосессия в их жизни. Они заказали ещё одну — на тот же пирс, но на этот раз без романтических жестов. И без прецедентного права. Я, кстати, потом погуглил — такого прецедента действительно не существует. В юридической практике. Так что он был прав. Хосок откинулся на спинку стула, всё ещё улыбаясь. Перед глазами стояла картина: пирс, закат, развевающееся белое платье, чайки, взлетающие в небо, и юрист в льняном костюме, проваливающийся сквозь доски с криком о прецедентном праве. — Вы поэтому стали фотографом? — спросил он, — Ради таких моментов? — Ради таких моментов. — согласился Тэхён, — И ради того, чтобы потом, через кучу лет, сидеть на кухне с соседом, который работает в полиции и который, кажется, впервые за вечер перестал хмуриться. Кстати, Вы заметили? Вы улыбаетесь. Это прогресс. Ещё немного — и я начну выставлять Вам счёт за психотерапию. — Не дождётесь. — ответил Хосок, но в его голосе не было ни капли протеста. Только благодарность — тихая, невысказанная, но от этого не менее настоящая, — и уже знакомое тепло, которое разливалось где-то в районе солнечного сплетения и которое он, кажется, начал забывать за годы одиночества, — И одновременно прошу прощения. — добавил Хосок, всё ещё улыбаясь, но уже с ноткой сдержанной неловкости, которая появлялась у него всякий раз, когда он позволял себе расслабиться в чьём-то присутствии, а потом задним числом корил себя за это, — Вам пришлось лицезреть моё хмурое лицо весь вечер. Это не самая приятная часть соседства со мной, должен признать. Тэхён, убирающий со стола пустые тарелки, замер на полпути к раковине и обернулся. На его лице появилось выражение — смесь искреннего недоумения и лёгкой, почти неуловимой насмешки, — которое Хосок уже научился распознавать как предвестник очередного дружеского подкола. — Хосок-сси, — произнёс он, ставя тарелки на столешницу и скрещивая руки на груди, — Вы только что извинились за то, что у Вас было хмурое лицо. После рабочего дня. В понедельник. Когда у любого нормального человека лицо должно быть хмурым хотя бы до среды. Это, знаете ли, клинический симптом. — Какой именно? — Синдром тотальной ответственности за всё, что происходит в радиусе трёх метров от Вас. Вы извиняетесь за выражение собственного лица так, будто это персональное оскорбление, нанесённое мне лично. В прошлый раз Вы извинились за то, что Ваш холодильник сломался, — как будто Вы лично разрабатывали его конструкцию и намеренно заложили в неё дефект. Ещё раньше — за то, что Ваш папоротник погибал, хотя Вы, казалось бы, не ботаник и не обязаны знать всё о папоротниках. А когда мы впервые встретились, Вы извинились за то, что не пьёте кофе, который я Вам принёс, — хотя это был мой просчёт, а не Ваш. Хосок не выдержал и рассмеялся — негромко, но искренне, качая головой. — Вы ведёте счёт моим извинениям? — Разумеется. Это материал для будущих мемуаров. «Человек, который извинялся: хроника одного соседства». — Тэхён взял со стола бутылку вина, долил остатки в оба бокала и сел обратно, — Но я, кажется, понимаю, в чём дело. Вы привыкли нести ответственность. Вы всё время чувствуете себя виноватым — даже когда никто Вас не обвиняет. У фотографов, кстати, тоже есть такая штука. Мы всё время оцениваем освещение. Заходим в помещение и первым делом думаем: «Окно на восток, свет холодный, надо бы отражатель». Но это менее обременительно для окружающих, чем Ваши перманентные извинения. Хосок покрутил бокал в пальцах, глядя, как вино оставляет на стенках медленно стекающие дорожки. — Возможно, Вы правы. Я действительно... Привык. В Сеуле, после того как я сдал начальника, каждый второй смотрел на меня так, будто я лично виноват во всех грехах человечества. Знаете это выражение — «взгляд, который говорит больше, чем слова»? Вот там были именно такие взгляды. Я научился извиняться заранее — на всякий случай. Чтобы не давать повода. Чтобы... Он запнулся, подбирая слово. — Чтобы не провоцировать? — подсказал Тэхён. — Чтобы не провоцировать. — согласился Хосок, — Но здесь, в Пусане, кажется, никто не ждёт от меня извинений. Кроме меня самого. И я до сих пор не знаю, что с этим делать. — Для начала — перестать извиняться за хмурое лицо. — сказал Тэхён, — Хмурое лицо в понедельник — это не преступление. Это норма. Более того, это показатель психического здоровья. Если бы Вы пришли с работы в понедельник с сияющей улыбкой, я бы забеспокоился. Подумал бы, что Вы либо получили повышение, либо Вас чем-то накачали. Хосок улыбнулся краешком губ. — Повышение мне точно не грозит. Начальник сегодня поручил мне новое дело. Точнее — поручил, но не дал к нему ключей. — В каком смысле? — В прямом. Нужно попасть на закрытое мероприятие. Презентация элитного жилого комплекса в Хэундэ. Застройщик — некто Хван Гён Су. Подозревают мошенничество: сроки сдачи сдвигаются, подрядчики меняются, один уже подал заявление, а потом забрал. Но попасть на презентацию можно только по приглашениям, а их рассылает лично Хван — ограниченному кругу лиц. У нас с напарником нет ни знакомств в строительном бизнесе, ни выходов на риэлторов, ни троюродного брата-миллионера, который ищет пентхаус с видом на море. Начальник сказал: «Вы люди находчивые, придумаете что-нибудь». И я придумываю. Пока — безуспешно. Тэхён слушал внимательно, не перебивая. Когда Хосок закончил, он помолчал несколько секунд, глядя в свой бокал с тем особым, почти медитативным выражением, которое появлялось у него, когда он обдумывал нечто, ещё не оформившееся в слова. — Хван Гён Су. — произнёс он наконец, — Высокий, холёный, с дорогой стрижкой и улыбкой человека, который никогда не платил налоги? Хосок удивлённо поднял бровь. — Вы его знаете? — Не то чтобы знаю. Скорее — имел честь быть ему представленным. Он купил у меня серию фоторабот около месяца назад. Пять больших панорамных снимков — море, закаты, Пусан с высоты птичьего полёта. Сказал, что для оформления шоу-рума нового объекта. Заплатил прилично и добавил, что если я захочу посмотреть, как мои работы впишутся в интерьер, — он пришлёт приглашение на закрытую презентацию. И он его прислал. Две персоны. Хосок молчал, переваривая услышанное. Совпадение было слишком идеальным, чтобы быть случайностью, — но Хосoк, который больше не верил в случайности, на этот раз позволил себе поверить. Просто потому, что устал. Просто потому, что Тэхён сидел напротив с тёплой улыбкой и бокалом вина, и всё в нём — от расслабленной позы до искреннего, неподдельного желания помочь — кричало: «Мне можно доверять». — Вы серьёзно? — спросил он. — Абсолютно. — Тэхён пожал плечами, — Я, честно говоря, не планировал туда идти — эти мероприятия не для меня. Слишком много мрамора, слишком мало искренности. Но если Вам нужно попасть внутрь — я могу составить Вам компанию. В конце концов, приглашение на две персоны. Грех не воспользоваться. К тому же, — он добавил с лёгкой усмешкой, — это избавит Вас от необходимости искать троюродного брата-миллионера. Судя по Вашему лицу, поиски шли не очень. Хосок смотрел на Тэхёна — на его улыбку, на его расслабленную позу, на его руку, небрежно лежащую на спинке стула, — и чувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разливается благодарность. Не та, формальная, которую выражают словами «спасибо» и забывают через минуту. А та, глубокая, почти физически ощутимая, которая возникает, когда кто-то неожиданно решает твою проблему — просто потому, что может. Просто потому, что хочет помочь. — Тэхён-сси, — сказал он, и голос его прозвучал тише обычного, — Вы серьёзно? Вы готовы потратить вечер на то, чтобы прикрывать полицейского, который будет делать вид, что он потенциальный покупатель? — Во-первых, — ответил Тэхён, — мне всё равно нечего делать в четверг вечером. Во-вторых, я никогда не был на закрытых презентациях элитной недвижимости. Говорят, там подают отличные канапе. В-третьих, — он сделал паузу и посмотрел на Хосока с тёплой иронией, которая была его фирменным знаком, — Вы мой сосед. А соседи должны помогать друг другу. Вы мне холодильник не чинили, нет, но зато Вы терпите мои кулинарные эксперименты и не жалуетесь, когда я стучусь к Вам в дверь в неурочное время. Это дорогого стоит. Хосок усмехнулся и покачал головой. — Я Ваш должник. — Запишем на Ваш счёт. — отмахнулся Тэхён, — Когда-нибудь сочтёмся. А теперь допивайте вино и рассказывайте, что именно Вы хотите выяснить на этой презентации. Я должен знать контекст — хотя бы в общих чертах. Чтобы не выглядеть полным идиотом, когда Вы начнёте задавать подозрительные вопросы, а я буду стоять рядом с бокалом и делать вид, что меня интересует планировка пентхауса. Хосок допил вино и начал рассказывать. Он говорил о Хван Гён Су, о подрядчике Ли Сан Хо, который подал заявление, а потом забрал его обратно, о том, что им с напарником нужно зафиксировать обстановку, найти потенциальных свидетелей и, если повезёт, выйти на кого-то, кто ещё готов говорить. Тэхён слушал молча, изредка кивая, и в его глазах, в той их глубине, куда Хосок никогда не мог заглянуть до конца, происходила работа — быстрая, аналитическая, невидимая. — Понял. — сказал он, когда Хосок закончил, — Значит, я — Ваш спутник, фотограф, которого пригласили как автора работ. Вы — мой друг, который интересуется недвижимостью. Легенда простая, правдоподобная, не требует сложной подготовки. Если кто-то спросит, чем Вы занимаетесь, — Вы консультант по безопасности. Это объяснит Ваш цепкий взгляд и привычку сканировать помещение. Заодно — вызовет у Хвана лёгкую паранойю, что тоже неплохо. — Вы стратег, — сказал Хосок с ноткой невольного уважения. — Я фотограф. — поправил Тэхён, — А фотограф, если он хороший, всегда немного стратег. Мы знаем, как выстроить кадр. А кадр — это, в сущности, та же операция: выбор точки обзора, распределение внимания, контроль периметра. Хосок посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — тем самым, которым он обычно смотрел на свидетелей, оценивая их искренность. Но сейчас он не оценивал. Он просто смотрел. И впервые за долгое время видел перед собой не подозреваемого, не свидетеля, не коллегу, которого нужно проверить. Он видел человека, на которого можно положиться. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. — ответил Тэхён, — Вот когда я Вас втяну в какую-нибудь авантюру — тогда и поблагодарите. А пока — просто выполняю соседский долг. Они допили вино. За окном темнело море. В холодильнике Тэхёна оставалось ещё полбутылки белого, но оба знали, что на сегодня хватит. Завтра начиналась подготовка к операции. И впервые за последние дни Хосок чувствовал не тревогу перед неизвестностью, а спокойную, спортивную собранность — как перед хорошо спланированным задержанием, где каждый знает свою роль.

***

Утро вторника в оперативном отделе тяжких преступлений разительно отличалось от вчерашнего — не по сути, а по атмосферному давлению человеческого присутствия. Если понедельник встретил Хосока гулкой пустотой и ощущением, что он — последний оставшийся в живых сотрудник на всём третьем этаже, то вторник явил собой полную противоположность: все четверо оперативников были на местах, и кабинет гудел продуктивной частотой, которая возникает, когда несколько человек одновременно работают, не мешая друг другу, но создавая общий звуковой фон — перестук клавиатур, шелест бумаг, приглушённые телефонные разговоры и периодические возгласы Джи Хуна, который, судя по всему, воевал с неработающим принтером и проигрывал. Су Джин сидела за своим столом, углубившись в финансовые выписки, которые она принесла из налоговой инспекции накануне. Её лицо выражало почти хирургическую сосредоточенность, которая появлялась у неё всякий раз, когда она погружалась в мир цифр, счетов и взаимозачётов — мир, где, по её собственному выражению, «ложь видна сразу, если знать, куда смотреть». Мин Джэ, вернувшийся с утреннего выезда, разбирал вещественные доказательства — на его столе, аккуратно разложенные по полиэтиленовым пакетам, лежали образцы каких-то волокон, изъятых, кажется, с места вчерашнего происшествия в порту. Джи Хун, только что вернувшийся с пробежки — или с задержания, или с того и другого одновременно, — шумно пил воду из большой пластиковой бутылки и, отдышавшись, начал что-то эмоционально рассказывать Мин Джэ, который слушал его с тем каменным выражением лица, которое бывает у людей, привыкших к тому, что их отвлекают, и давно с этим смирившихся. Хосок сидел за своим столом, прихлёбывая уже третью за утро чашку зелёного чая, и просматривал сводку по делу Хван Гён Су — папку, которую Чхве оставил ему накануне. Он уже успел освежить в памяти биографию застройщика, его деловые связи и хронологию проблем с объектом, и теперь ждал только одного — появления Чонгука. Они договорились встретиться утром, чтобы обсудить план действий, и Хосок, памятуя о вчерашнем разговоре с Тэхёном, чувствовал себя почти неестественно спокойно. Дверь кабинета открылась, и вошёл Чонгук. Он был в своей обычной кожаной куртке, но сегодня — с чашкой кофе в руке, что означало: утро у него было не таким напряжённым, как вчера. Он обвёл взглядом кабинет — кивнул Су Джин, которая ответила ему коротким, почти незаметным движением подбородка, обменялся парой фраз с Джи Хуном о чём-то, касательно спорта, и, наконец, подошёл к столу Хосока. Тот жестом пригласил его сесть. — Есть новости по делу Хвана? — спросил Чонгук, ставя чашку на край стола. — Есть. — ответил Хосок, понижая голос до конфиденциального уровня — не потому, что не доверял коллегам, а потому, что привык: оперативная информация не должна распространяться дальше тех, кому она непосредственно нужна, — Я нашёл способ попасть на презентацию. Чонгук приподнял бровь — фирменный жест, который у него означал одновременно и удивление, и профессиональный интерес. — За сутки? Вы времени зря не теряли. Рассказывайте. — Вчера вечером я разговаривал со своим соседом. — начал Хосок, — Его зовут Ким Тэхён. Он фотограф. Снимает городские пейзажи, портреты, иногда — интерьеры. Около месяца назад Хван Гён Су купил у него серию панорамных работ для оформления шоу-рума нового объекта. И — что для нас сейчас критически важно — прислал ему приглашение на презентацию. На две персоны. Чонгук выслушал это молча, не перебивая. Его лицо сохраняло всё то же выражение холодного, аналитического внимания, но Хосок, успевший изучить его микромимику за последние недели, заметил лёгкое, почти неуловимое движение в уголках глаз — не удивление, а скорее удовлетворение профессионала, который только что получил в распоряжение новый, неучтённый ранее ресурс. — Фотограф. — повторил он, — Сосед. Которого Вы знаете сколько? — С момента моего переезда в Пусан. Он заселился в квартиру напротив через день после меня. За это время он ни разу не дал повода усомниться в своей... Адекватности. — Хосок сделал паузу, — Я ему доверяю. — «Доверяю» — это сильно сказано для человека, которого Вы знаете меньше полугода. — «Доверяю» в оперативном смысле — нет, не доверяю. «Доверяю» в бытовом — да. Он не похож на человека, который станет задавать лишние вопросы или паниковать в нестандартной ситуации. Он спокоен. Собран. Наблюдателен. И у него есть чувство юмора — что, как выяснилось, тоже важно, когда работаешь под прикрытием. Чонгук помолчал, обдумывая услышанное. Хосок знал, что сейчас происходит в его голове: он просчитывает риски. Оценивает вероятность утечки информации. Прикидывает, не является ли этот Ким Тэхён подставным лицом Хвана или, хуже того, чьим-то ещё. Это был стандартный алгоритм, которому Хосок и сам следовал бы на его месте. — Что он знает о деле? — спросил Чонгук наконец. — Минимум. Я рассказал ему в общих чертах: застройщик, подозрения в мошенничестве, необходимость попасть на презентацию. Без деталей. Без имён — кроме имени Хвана, которое он и так знал. Без упоминания Вас и отдела. — Легенда? — Он идёт как фотограф, автор работ, украшающих шоу-рум. Я — его друг, консультант по безопасности. Это объясняет мое... Поведение. Заодно, как он выразился, вызовет у Хвана лёгкую паранойю. Чонгук хмыкнул — коротко, одобрительно. — Неглупо. Ваш сосед — неглупый человек. — Я тоже так подумал. — И что он попросил взамен? — Ничего. — Хосок пожал плечами, — Сказал, что ему всё равно нечем заняться в четверг вечером и что он никогда не был на закрытых презентациях элитной недвижимости. Кажется, он воспринимает это как небольшое приключение. Или как повод надеть костюм. Чонгук взял чашку, сделал глотк кофе и задумался — на те самые несколько секунд, которые обычно предшествовали его окончательному вердикту. — Хорошо. — сказал он, — Работаем по этой схеме. Вы идёте на презентацию с соседом. Я остаюсь на подстраховке — буду на связи, в машине, в двух кварталах от объекта. Если что-то пойдёт не так — дайте сигнал, и я подниму группу. Если всё пройдёт гладко — встретимся после и обменяемся наблюдениями. — Принято. — И, Хосок-сси... — Чонгук посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, — Ваш сосед. Ким Тэхён. Вы сказали, он фотограф. Откуда он? — Из Тэгу. Переехал недавно. Снимает квартиру временно. Чонгук кивнул — медленно, почти незаметно. Его лицо не изменилось, но Хосок, уже научившийся считывать его микрореакции, заметил, как на долю секунды замерли его пальцы, державшие чашку. — Что-то не так? — Нет. — ответил Чонгук, поднимаясь, — Просто проверяю. Привычка. Докладывайте о ходе подготовки. И будьте осторожны на презентации. Хван Гён Су — не тот человек, который прощает ошибки. Даже случайные. Он вышел из кабинета, оставив Хосока одного. Су Джин, не поднимая головы от бумаг, произнесла в пространство: — Чонгук-сси сегодня какой-то напряжённый. Вы не заметили? — Заметил. — ответил Хосок, глядя на закрывшуюся дверь, — Но, кажется, у него всегда такое лицо. — Нет. — сказала Су Джин, переворачивая страницу, — Сегодня — особенно.

***

Обеденный перерыв в управлении наступал ровно в двенадцать тридцать и длился сорок минут. Хосок спустился в столовую на десять минут позже обычного — задержался, дописывая рапорт по делу Хван Гён Су, который Чхве потребовал предоставить «ещё вчера, но я же понимаю, что Вы живой человек, поэтому давайте сегодня». К этому часу основная волна голодных сотрудников уже схлынула, и столовая пребывала в том переходном, почти умиротворённом состоянии, которое бывает между пиковыми нагрузками: раздаточная линия ещё работала, но очереди уже не было, а большинство столиков пустовало, храня на своих пластиковых поверхностях забытые кем-то подставки под горячее и одинокие палочки для еды. Хосок взял поднос, выбрал рис, суп из водорослей и порцию кимчи — стандартный набор, который он брал всегда, не потому что не любил разнообразия, а потому что в столовой управления разнообразие было понятием сугубо теоретическим, — и уже направлялся к свободному столику у окна, когда заметил Чонгука. Тот сидел один за угловым столом, максимально удалённым от раздачи и от прохода, — место, которое он, судя по всему, занимал регулярно, потому что стул был повёрнут под тем же углом, что и в прошлый раз, когда Хосок видел его здесь. Перед Чонгуком стоял поднос с обедом, который можно было описать только одним словом: «аккуратно». Рис — ровной горкой, суп — в отдельной миске, кимчи — на маленькой тарелочке, не касаясь основного блюда. Ничего лишнего. Ничего небрежного. Даже палочки лежали параллельно друг другу, как хирургические зажимы перед операцией. Хосок поколебался секунду — ровно одну, — а затем, подчинившись какому-то внутреннему импульсу, который он не стал анализировать, направился к его столу. — Можно? Чонгук поднял глаза — без удивления, но с лёгким, почти неуловимым интересом, который у него заменял приветствие. — Садитесь. Здесь не занято. Хосок поставил поднос напротив и опустился на стул. Несколько секунд они ели молча. Хосок — размеренно, не торопясь, наслаждаясь тем, что суп был горячим, а рис — рассыпчатым (повар сегодня явно был в хорошем настроении). Чонгук — методично, с точностью, с которой он делал всё: от завязывания шнурков до анализа оперативных сводок. Молчание между ними не было неловким — скорее, нейтральным, как белый шум, как пауза между вопросами на допросе, когда оба знают, что разговор продолжится, но не видят нужды форсировать его. Первым заговорил Хосок — просто потому, что молчание, даже самое комфортное, имеет свойство переходить в абсурд, если его затянуть. — Мы всегда будем так обедать? В тишине? Чонгук отправил в рот маленький кусочек рыбы, прожевал, проглотил и только после этого ответил: — В тишине еда лучше усваивается. Хосок приподнял бровь. — Это научный факт или Ваша личная философия? — И то, и другое. — Чонгук взял палочками следующую порцию риса, — Научный факт: когда человек разговаривает во время еды, он заглатывает воздух, что приводит к аэрофагии и, как следствие, к дискомфорту в эпигастральной области. Личная философия: я не люблю говорить, когда ем. И есть, когда говорю. Это два разных процесса, и смешивать их — всё равно что смешивать кофе с чаем. Теоретически возможно. Практически — зачем? — Вы только что произнесли самую длинную фразу за весь день, — заметил Хосок. — Это была не фраза. Это была аргументация. Аргументация не считается. Хосок не сдержал усмешки. Чонгук, заметив это, не улыбнулся в ответ, но что-то в его лице — возможно, угол наклона головы, возможно, то, как он чуть расслабил плечи, — подсказало Хосоку, что он оценил. Они снова замолчали. Ложки мерно постукивали о края тарелок, где-то на раздаче повариха переговаривалась с кем-то из сотрудников, обсуждая меню на завтра. Свет, лившийся из больших окон столовой, был тем самым, полуденным, резковатым, который делал помещение похожим на операционную — метафора, которая не в первый раз приходила Хосоку в голову при взгляде на Чонгука. — Как Ваша спина? — спросил вдруг Чонгук, не поднимая глаз от тарелки. Хосок моргнул. — Простите? — Спина. После спарринга на пляже. Я, кажется, перестарался с захватом. Вы приземлились не очень удачно. Хосок на секунду завис — не потому, что не знал, что ответить, а потому, что вопрос застал его врасплох. Чонгук спрашивал о его самочувствии. Не о деле, не о новой улике, не о плане на презентацию. О его, Хосока, спине. Это было настолько неожиданно, настолько выбивалось из привычного образа «человека-алгоритма», что Хосок не сразу нашёлся. — Жить буду. — ответил он наконец, — Пара синяков, ничего серьёзного. У Вас хорошая техника. — У Вас тоже. Особенно удар коленом в прыжке. Откуда он у Вас? — Муай-тай. Занимался в академии. Дополнительные курсы по инициативе инструктора. — Инструктор знал своё дело. — Чонгук кивнул, и это был не дежурный кивок вежливости, а профессиональное признание: один боец оценил технику другого, — Редко кто в полиции владеет муай-тай на таком уровне. Обычно ограничиваются базовым дзюдо и боксом. — Вы тоже не ограничиваетесь базой. — ответил Хосок, — Ваш бросок через бедро — это не дзюдо. Скорее, самбо. — Вы разбираетесь в самбо? — Я разбираюсь в бросках. Особенно когда лечу через них. Чонгук фыркнул — коротко, почти неслышно. Это не было смехом в полном смысле этого слова, но для человека, чьё лицо обычно сохраняло невозмутимость мраморной статуи, даже такой звук был событием. Хосок отметил это про себя с тем же чувством, с каким орнитолог отмечает появление редкого вида птиц в нетипичном ареале обитания. — В следующий раз я выиграю, — сказал Чонгук, возвращаясь к своему рису. Хосок отложил палочки и посмотрел на него — не с вызовом, а с тёплой иронией, которая появлялась у него в редкие моменты, когда он позволял себе не быть следователем, а быть просто человеком, обедающим с коллегой. — Вы и так выиграли, Чонгук-сси. — произнёс он, и в его голосе не было ни досады, ни попытки умалить чужую победу. Только спокойная, почти будничная констатация факта, — Я не смог уйти из Вашего захвата. В конце, там, на песке. Вы поймали меня в партере, и я не выбрался. Чонгук перестал жевать и поднял глаза. На его лице отразилась микронная пауза, которая бывает у людей, когда они слышат нечто, не укладывающееся в их картину мира. Не комплимент — комплименты он отвергал на рефлекторном уровне, как иммунная система отторгает чужеродный белок. А именно констатацию, лишённую какой-либо эмоциональной окраски. — Технически, — сказал он, положив палочки на край тарелки, — Вы освободились. Вы задали мне вопрос. Я отвлёкся. Ослабил хватку. Это была не чистая победа. — Чистых побед не бывает. — ответил Хосок, — Бывают только те, которые зафиксированы в протоколе. А в протоколе этого спарринга значится: Хосок лежит на песке, Чонгук сидит сверху. Всё остальное — лирика. Чонгук взял палочки, снова положил. Взял салфетку, протёр пальцы — хотя они были безупречно чистыми. Хосок уже научился распознавать этот жест: он означал, что Чонгук обдумывает информацию, которая не вписалась в его внутреннюю систему координат, и пытается найти для неё подходящую ячейку. — Вы странный человек, Хосок-сси, — произнёс он наконец. — Это я уже тоже слышал. — Я знаю. Я повторяю это не для Вас, а для себя. Чтобы не забыть. — он отложил салфетку и посмотрел на Хосока долгим, изучающим взглядом, — Большинство людей, проиграв, пытаются найти оправдание. Рефери был необъективен. Покрытие было скользким. Солнце светило в глаза. Вы же говорите: «Я не выбрался из захвата, значит, Вы выиграли». Это нетипично. — Это логично. — пожал плечами Хосок, — Если я не смог освободиться — я проиграл. Если Вы смогли удержать — Вы выиграли. Остальное — детали, которые интересны только статистикам и спортивным комментаторам. А я не статистик и не комментатор. И я знаю: когда факты говорят против тебя, не нужно спорить с фактами. Нужно признать их и двигаться дальше. Чонгук помолчал, переваривая услышанное. Потом уголок его губ дрогнул — то самое, редкое, почти неуловимое движение, которое у нормальных людей называется «улыбкой», а у Чонгука было скорее «регистрацией положительного стимула». — То есть Вы признаёте моё превосходство в партере? — Я признаю Ваш успешный захват. — поправил Хосок, — В конкретный момент, на конкретном покрытии, при конкретных погодных условиях. «Превосходство» — это генерализация. А генерализации, как Вы сами знаете, непродуктивны. — Вы только что обвинили меня в генерализации? — Я только что предостерёг Вас от неё. Чонгук фыркнул. На этот раз — громче, чем обычно. Хосок поймал себя на мысли, что начинает коллекционировать эти звуки: «фырк» — одобрительный, «хмык» — скептический, «почти смех» — тот, что был сейчас. — Хорошо. — сказал Чонгук, — Зафиксируем. Вы признали мой успех. Я, так и быть, признаю Ваш удар коленом в прыжке. Тот, что пришёлся мне в плечо. Если бы я не подставил плечо, Вы попали бы в солнечное сплетение. И тогда неизвестно, кто бы кого удерживал. — Значит, ничья? — спросил Хосок. — Значит, счёт один-один. — поправил Чонгук, — Ничья — это когда ноль-ноль. А у нас есть результативные действия с обеих сторон. Мой захват в партере — один балл. Ваш удар коленом — один балл. Счёт равный. Потребуется третий раунд. — Это будет проблематично. — заметил Хосок, беря чашку с чаем, — Чхве-сонбэним в прошлый раз намекнул, что не одобряет использование муниципальных пляжей для выяснения личных отношений между сотрудниками. — Тогда проведём третий раунд в спортзале. Я забронирую зал на вечер. Там нет песка, зато есть маты и нормальное освещение. И никаких чаек. — Чаек? — Чайки кричали. Отвлекали. Я не жалуюсь, но факт остаётся фактом: посторонние звуковые раздражители снижают концентрацию. В спортзале чаек нет. Там вообще никого нет после восьми вечера. Хосок сделал глоток чая, обдумывая предложение. Оно было типично чонгуковским: каждое решение должно быть оптимизировано, каждая деталь — учтена, каждый посторонний фактор — устранён. Никаких чаек. Никакого песка. Никакой романтики лунного света. Только маты, турник и сухой счёт. — Договорились. — сказал он, — После презентации? Когда закроем дело Хвана. — После презентации. — согласился Чонгук, — И, Хосок-сси... — Да? — В этот раз — без скидок на усталость после корпоратива. Я хочу провести спарринг в оптимальных условиях. Чтобы потом не было аргументов про «конкретный момент, конкретное покрытие, конкретные погодные условия». — Вы хотите выиграть в стерильных условиях, чтобы исключить любые смягчающие обстоятельства с моей стороны? — Именно. Я хочу, чтобы Ваш следующий комплимент моему захвату был произнесён без оговорок. Хосок усмехнулся и покачал головой: — Вы невыносимы, Чонгук-сси. — Я знаю. Но Вы всё равно согласились на третий раунд. Или какой он уже по счёту? Он поднялся, взял поднос и направился к стойке возврата. Его шаги, как всегда, были ровными и размеренными — шаги человека, который только что зафиксировал победу. Не в спарринге — в переговорах. Хосок смотрел ему вслед, допивая чай, и думал о том, что этот странный, колючий, почти непроницаемый человек, кажется, не просто приоткрылся. Он, кажется, начал получать удовольствие от их взаимодействия. Не от дружбы — называть это дружбой Чонгук, вероятно, счёл бы оскорбительным для своего рационализма. А от чего-то более редкого: от встречи с равным, который признаёт твои сильные стороны, не требуя ничего взамен. «Всё-таки Чонгук-сси забавный человек... И приятный. Во многих аспектах».