Сновидения

      Весь мир внезапно содрогнулся от осеннего ненастья, дни стремительно похолодели и потемнели под тяжёлым мраком. Ласковое солнце ушло далеко и спряталось за стеной грозовых туч, гонимых воем ветра, всё вокруг пропиталось безобразной скукой и унынием. Эта ночь оказалась ужасной и отвратительной.       Пока Мэй блуждала по миру грёз, её тело в реальности томилось в объятиях жестокой лихорадки. Это удивило её, ведь она редко подвергалась простудам. В какой-то момент она свалилась, став безвольной, раскрасневшейся от собственного пота, не в силах пошевелить даже пальцем ноги. Её затяжное молчание встревожило внимательную старушку, жившую напротив. Та подняла тревогу и разнесла вести по всему окружению. Именно благодаря её неуёмной тревоге Мэй оказалась не в своей постели, а в больничной, белоснежной и гладко застеленной, пропитанной запахом лекарств, от которого сводило язык.       Мэй едва успевала страдальчески закатывать глаза, слушая поток старушечьих нравоучений. Это, знаете ли, была та ещё морока — интенсивно фыркать в ответ на чужое фырканье. Глубокий мужской голос, который она услышала, пробуждаясь, принадлежал одному из соседей. Правда, с ним она прежде не встречалась и не имела возможности лично пообщаться. Тот ещё самодовольный наглец! Всё время крутился вокруг неё, словно она была обмазана мёдом. Непреодолимое раздражение и непонимание терзали её мозг, и она тихо шипела, мечтая спрятаться в маленьком сундуке.       От незваных гостей и нудных нотаций спасали только грёзы, которые настигали её молниеносно, затягивая манящей, сладкой дымкой.       Всё повторялось каждую ночь, но с небольшими вариациями: глубокая, как океан, тьма. Яркие и ослепляющие вспышки боли, лишающие почвы под ногами. Разные, словно на подбор, двери. Можно было ходить и капризно выбирать, что ближе сердцу: открыть гнилую, покрытую мхом, дверь или совсем новенькую, свежеокрашенную в бирюзовый цвет, с крупными, затейливыми узорами. Все они открывали совершенно новые, непредсказуемые миры. Как бы Мэй ни пыталась, ей не удавалось предугадать, что скрывалось за каждой из дверей.       Она была незримой гостьей в грёзах, и это оказался самый безопасный вид сновидений, который она для себя усвоила. Словно открывая дверь в чужие воспоминания, она блуждала одиноким призраком, оставаясь незримой для местных обитателей. Как бы усердно она ни пыталась обратить на себя внимание, всё было без толку: она могла громко петь о любви и бодро хлопать в ладоши, барабанить ногами и руками по столам и дверям, но никому не было до неё дела. Она была гостем, сокрытым тенью, которому раз за разом рассказывали тайные кусочки чужих жизней.       Двери покорно отворялись перед ней, показывая тех, кто когда-то обрёл своё место и дом в её сердце. Будь то сердечная старушка Микото, от которой пахло теплом и столовым мылом, или ворчливый Санеми, кряхтящий на всё, что хоть как-то «неправильно» попадалось ему под руку. Мэй плакала от счастья, громко хохотала и топала ногами, отыскивая в происходящем вокруг неё детскую забаву. Загадки, окружившие её, как девушки в празднества у костра, томили таинством и разжигали беззаботный интерес. Хотелось больше плясок и пёстрых эмоций, которых так не хватало в тусклом мире по ту сторону грёз. Сновидения позволяли проживать тысячу и одну жизнь, открывая перед ней пути к безграничным возможностям и приключениям. Поэтому она и не заметила, как медленно и бесповоротно отдала предпочтение сказочным снам, в которых жилось проще и случались яркие события намного чаще.       Как сейчас помнила Мэй, она открыла чёрную, сверкающую глянцем дверь, и её моментально затянуло в обстановку злополучного гетто и бескрайней разрухи. Всё воссоздавалось из пепла через призму старого кинематографа, с содроганием романтизированное до мелочей. Она с восторгом вдыхала запах сырости и алкоголя, тянущийся между потными и разгорячёнными телами. Жизнь, бурлящая в этом маленьком мире, казалась чуждой и далёкой, и этим она её и привлекала.       Мэй чистосердечно удивилась, когда в эпицентре хаоса и жизни обнаружила бойкую птицу, пылающую страстным пламенем, в которой она узнала юную Микото. Молодая версия душевной старушки отличалась буйным и ярким характером, выразительно грубила и не скупилась на красноречивые ответы. Она сияла и привлекала к себе всё внимание, наслаждаясь заветной славой, и Мэй невольно подпала под её чары, затерявшись в одурманенной толпе. Проснувшись, она громко шутила, нет ли у причудливой старушки татуировки в форме дракона? В грёзах у молодой Микото пёстрыми красками тянулся по бедру огненный, мистический зверь. Он был настолько ярким, что, казалось, мог в любой момент ожить и возвыситься в небо. Не заметить его было сложно. Каким было её удивление, когда Микото, сконфуженно издав громкие вздохи, призналась, что татуировка была — на правом бедре.       Неужели она ранее ей об этом рассказывала?       Всё это было так странно: казалось, что Мэй не просто видела сны, а действительно путешествовала по другим мирам, иначе она не могла объяснить происходящее. Почему ей постоянно снились эти люди? Почему она испытывала боль и другие чувства во снах? Так ли должно было быть? И то, что она увидела со старушкой Микото, — это тоже просто совпадение? Честно говоря, ей хотелось верить, что это не просто игра разума. Однако, несмотря на бесконечные размышления, Мэй не могла найти объяснение происходящему. Всё сводилось к тому, что это были всего лишь реалистичные, осознанные сны, вызванные её одиночеством. Но была ли это правда?       Когда Мэй снился Санеми, она ни разу не удивилась, потому что ребёнок не изменял своим колючим принципам: громко ворчал и выразительно сердился. Иногда он затихал, словно сам от себя уставал, но потом вновь возвращался к фырчанью. Страдали от его дурного нрава все: случайные камни, попавшиеся под ноги, столбы, колючие кусты и редкие прохожие. Мэй же поневоле притерлась к непростому характеру мальчишки и приняла простейший факт — кактус всегда был недоволен. Изменить ход таких вещей было неподвластно даже божествам.       С Кёджуро всё самое сокровенное рвалось на свободу.       Двери, ведущие к его сердцу, открывали самые живописные и неизведанные пейзажи, согревающие так же сильно, как и ясная улыбка Кёджуро, от которой душа заливалась до краёв нежностью. Уверенной походкой Кёджуро неизменно шагал вперёд, устремив свой яркий взор в сторону нескончаемого горизонта. Едва поспевая за ним, Мэй улыбалась с наивной простотой и чистой радостью, чувствуя потребность горячо заобнимать суетливого спутника. Желание прижаться к нему беспричинно восклицало во Мэй, и это единственное, что портило сладостные минуты молчаливого умиротворения.       Когда Мэй смотрела на Кёджуро, она неосознанно начинала дышать чаще, глупее и громче смеяться, почему-то усиленно до красноты тереть ладони и бормотать несусветную чушь. Каждый раз, когда была рядом с ним, в ней просыпались странные волнения, которые она никогда не испытывала. Она не могла дать отчёт своим чувствам, но была уверена, что это нечто важное, о чём нельзя так легко и просто забыть. Интересно, разрывалось бы сердце мужчины от огня, если бы он узнал, как звучали её загадочные чувства? От Кёджуро веяло мирной мелодией, походящей на затихающий дождь поздней ночью, и Мэй хотелось узнать, каким бы стало его настроение, если бы она потревожила его.       Другой вид сновидений позволял Мэй чувствовать тепло чужих прикосновений и быть услышанной. Такие грёзы баловали её своим радушием, как сладкоежку порцией свежих блинчиков с малиновым джемом. Но, как бы Мэй ни хотела быть в добрых и ярких грёзах чаще, они были холодны к ней. Зато радушно тянулись тощие лапы их уродливого близнеца, окутанного холодом осенней ночи и зловещей тайной. Эти грёзы безжалостно хлестали ледяным ветром по её щекам, обнажали клыки и сталкивали её лицом к лицу с недружелюбными, загадочными существами, с которыми ещё предстояло познакомиться чуть ближе.       Например, прямо сейчас.       Мэй буднично отряхнула себя от влажной земли и громко засопела, как цикады, грозно трещащие на деревьях. Боль слабо отступила, она втянула носом воздух, возвратив контроль над своим разумом. Мэй не хотела привыкать к безобразному недугу, охватывающему огнём всякий раз, когда она прыгала в грёзы. Но выбирать не приходилось, ведь сновидения сейчас властвовали над человеком, а не наоборот. Вокруг Мэй сгустился мрак лесной чащи, она неодобрительно поёжилась. Деревья стеной тянулись далеко в небо. Ни проблеск света, ни полянка для перевала не прослеживались. Всё-таки Мэй были более по душе поцелуи ласкового солнца, чем укусы озлобленного мрака. Сложно было представить, сколько Мэй брела в одиночестве, время в грёзах тянулось в своём, далёком от реальности, темпе.       Отвратительная скука схватила её за глотку и была готова утопить в унынии: везде дерево на дереве, одинаковые кусты и камни, никакого разнообразия. Сплошные чернота и серость вызывали непреодолимое желание упасть на колени и протяжно заскулить от отчаяния.       Мерзкое настроение вмиг переменилось, и Мэй заискрилась оживлённым интересом, когда вдалеке начал виднеться чей-то едва заметный силуэт. Тащился он тяжело и медленно, будто прикладывал все свои силы, чтобы передвигать несгибаемые конечности. Мэй не остановилась, наоборот, нетерпеливо ускорила свой шаг. Как только они оказались достаточно близко, чтобы рассмотреть друг друга, нечто заговорило:       — Милочка, не поможешь старушке часом?       Это была отвратительная, старая женщина, пахнущая сыростью и тиной. Её длинные, седые волосы, спутавшиеся грязными колтунами, безобразно спадали на костлявые плечи. Обвисшую, морщинистую кожу на лице и руках обрамляли старые рубцы и высыпания. Одета незнакомка была в грязное, пахучее кимоно, с рукавов которого свисали лохмотья паутины. Одной костлявой рукой старуха волокла небольшой свёрток, когда другой лихорадочно скребла свою щёку — не менее грязными, отросшими ногтями.       — Поможешь донести? — не унималась она и сделала рваный шаг навстречу, вытянув вперёд тощую руку со свёртком.       Мэй брезгливо сморщилась и ответила быстрее, чем успела обдумать собственные слова:       — Не помогу.       «Избегай существ, сотканных из дыма, паутины и снега…» — как на зло, заиграли в голове предостережения матери.       Мэй стало резко страшно, всё внутри скрутилось тугим узлом, из-за чего дышать было невозможно. Она через силу втягивала носом воздух, наблюдая за незнакомкой. Всё её нутро содрогалось и дрожало, как верхушки деревьев от волны ветра. Вновь заскрежетало в голове предостережение об опасности. Старый, бодрый задор сменился колкой тревожностью, разъедающей голову. Мэй снова доверилась своим внутренним чувствам, поэтому осталась стоять на месте, ожидая дальнейших действий старухи. Лицо последней даже не дрогнуло, она лишь внимательнее всмотрелась в Мэй своими чёрными глазами-бусинками, а потом неожиданно рассмеялась скрипучим голосом.       — Нет? — Она склонила голову набок и опустила руку.       — Нет, — хрипло ответила Мэй. У неё не получилось скрыть страх в голосе.       Женщина зыркнула на Мэй исподлобья с кривой ухмылкой, и в её сердце моментально поселился холод.       — Какая умная девочка.       «Опасно!» — зазвенела в голове резкая мысль, Мэй захотела развернуться, чтобы убежать, но существо оказалось быстрее. Издав громкий, голодный рык, старуха в быстром беге преодолела расстояние между ними и впилась острыми когтями в её плечи. Сила была у неё нечеловеческая, свойственная трём взрослым мужчинам, из-за чего Мэй безнадёжно повалилась на землю. Но прежде, чем существо успело сковать её руки мёртвой хваткой, Мэй импульсивно цапнула зубами влажную горсть земли и песка.       — Как невежливо отказывать бабушке в помощи. — Склонилось существо и обнажило острые клыки в улыбке, Мэй обдало тяжёлой вонью. — Мерзкая, мерзкая девчонка, но такая вкусная… — Из пасти старухи потекли слюни, и Мэй, подавив взвизг, чуть не проглотила землю. — Вкусные душонки! Бегают туда-сюда, думают, что могут прятаться вечно. Сколько я таких уже съела. И тебя сожру!       На сером старушечьем лице проступили вены. Она широко раскрыла пасть, и Мэй воспользовалась секундным моментом, чтобы выплюнуть всю землю, попав существу в глаза. Задумка сработала, старуха истошно завизжала и зажмурилась. Её когтистые лапы ослабили хватку, в отчаянном порыве Мэй крепко схватила массивный камень и запустила его в голову старухе. Послышался громкий хруст, раздавшийся эхом у Мэй в ушах. Существо жалобно заскулило и повалилось на бок. В голове у неё образовался десяток чёрных трещин, из которых повалилась паутина. Дрожа всем телом, Мэй отползла назад, осторожно отдалившись от старухи. Та выла и громко верещала, схватившись руками за голову.       Достаточно было короткого мгновения, чтобы принять безумное решение. Трясущимися руками Мэй с трудом подняла увесистый камень с земли, который был размером с человеческую голову. Её пальцы кололо страхом и холодом, дыхание сбилось и стало рваным, как после долгого забега. Из последних сил Мэй приблизилась к старухе, которая, заприметив её, начала таращиться по сторонам и пискляво кричать ещё громче. Одним взмахом Мэй раскрошила камнем её голову, чудище издало предсмертный рык и тяжело повалилось на землю, обратившись в грязь и пыль.       Мэй колотило и знобило, острый приступ рвоты подступил к горлу, который она с трудом подавила, зажав рот руками. Многие существа, с которыми довелось столкнуться, пугающе завывали вдалеке и не смели к ней прикоснуться. Когда это оказалось совершенно новым и опасным, сильным и активным в своих злодеяниях. Неужели дальше таких созданий будет только больше? Мэй долго не могла успокоиться, потрясённая недавними впечатлениями, и даже, когда могла, наконец, с облегчением выдохнуть, ей в этом помешали.       Над головой раздался звонкий женский голос, Мэй с трудом подняла тяжёлую голову, устремив взор к верхушкам деревьев:       — Ах, прелестно, как же прелестно, ты поистине невероятна. Такая жадная, алчная, ненасытная. Сколько же было злобы в этом взгляде, как же весело!       Громко хлопая в ладоши, на одной из ветвей широкого дерева восседала молодая девушка. Большие лисьи глаза и густые, чёрные брови резко выделялись на белоснежном личике с простыми чертами. Из-под алого кимоно выглядывали босые ножки, болтающиеся энергично туда-сюда. Нахохотавшись вдоволь, девушка небрежно откинула чёрные косы на спину и смерила Мэй внимательным взглядом.       — Ты такая отвратительная, Мэй, но этим ты мне и нравишься! — Она лукаво заулыбалась, в её красных глазах заиграло недоброе пламя. — Ты не отвергаешь блага, жадно принимаешь всё, что только можно. Другие были осторожными, но такими трусливыми и скучными. Слабые душонки! Ты совсем друга-а-я, сильная, долгоживущая, такая вкусная!       — Что за блага? — Мэй старалась сохранять безопасную дистанцию, готовясь в любой момент защищаться, это вызывало у незнакомки непреодолимое удовольствие. — Скажи мне, — добавила Мэй твёрдо, поборов внутри себя липкий ужас.       Ей с трудом удалось различить, что бубнила в монологе незнакомка. Несмотря на то, что она говорила достаточно громко и бодро.       — Неужто тебе твоя маменька не рассказала? — с наслаждением протянула она. — Какая досада.       — Ну так? Ты будешь говорить?       Незнакомка широко заулыбалась и на мгновение прикрыла глаза, прижав к разрумянившимся щекам ладони.       — Но всё так просто, как же можно не догадаться? — она слащаво захихикала и замотала головой. — Блага — твоё счастье. То, что больше всего жаждет твоё сердце. И то, что твои жадные ручонки никак не могут заполучить по ту сторону. У каждого свои блага и наказания. Получив одно, ты должна отдать нечто равноценное в ответ.       «Звучит логично: хочешь — плати. У всего есть своя цена, но что придётся отдать мне, у которой ничего за душой? Чем мне расплачиваться и, главное, за что? Или… за кого?»       С каждым витком мысли вопросов появлялось только больше. Чего хотело от Мэй это загадочное существо?       Мэй сглотнула и спрятала на дне сердца неприятную догадку.       — А ты тогда кто?       Дикий кошмар чувств закипал во Мэй. Она захотела отступить назад и спешно отвернуться, но не смогла этого сделать. Глубокий, кровавый взгляд существа обездвижил её холодным ужасом, Мэй в оцепенении ждала, что будет дальше.       — Милая Мэй, ты ведь и так всё понимаешь. Я есть начало и конец. С меня всё началось, со мной всё закончится. Я та, кто дарует блага и просит справедливую плату, — в её голосе читалась пугающая ласка. В воздухе повисло напряжение, от которого кончился весь воздух, Мэй резко поплохело. — Будь послушной девочкой и достойно выполняй свою роль. Я обязательно приду за тобой, когда настанет время.       Лес постепенно начал блекнуть, словно его никогда и не было, а вместе с ним растворялся и силуэт говорящей.       — Если я не захочу платить? Что будет дальше? — окаменение спало, и Мэй наконец-то выплеснула в крике страх и безысходность.       Существо посмотрело на Мэй холодным взглядом, Мэй показалось, что всё внутри тяжело сдавили чьи-то руки.       — Лучше тебе этого не знать.       Пугающий пейзаж сменился высокими горами, тянущимися верхушками к густым облакам. Уже не бодрило всё вокруг, не сладостными грёзами казалось окружающее — это был ночной кошмар, гробовым холодом пронзающий душу. Не было Мэй так смешно, как прежде, все пережитые волнения вызывали волну непреодолимых сомнений. Уже ни во что не верилось, стирались грани между реальным и сказочным, путались и мешались мысли. Хотелось накрыть лицо ладонями и громко, звонко закричать, чтобы все переживания унёс в небо ветер. Но вместо того, чтобы позволить волне горечи подхватить себя, Мэй ощутила на сердце патоку. В этом и было самое главное различие между реальностью и сновидениями — эйфория. В настоящем мире Мэй могла испытывать весь сектор живых эмоций, когда грёзы ограничивались только солнечной их стороной. Могло быть страшно и больно, но все эти ощущения стремительно тлели и догорали в огне нескончаемой радости, вливаемой в Мэй миром сновидений.       Сейчас Мэй опять стало легко и свободно, встреча с обитателями леса больше не внушала ужаса. Словно неведомая сила снова и снова насильно изгоняла из неё все негативные чувства, заставляя безнадёжно влюбляться в мир грёз. Порой у Мэй просто не было даже шанса переварить и осмыслить происходящее — одна эмоция насильно сменялась другой, погружая её в поток безудержного веселья. А когда она пробуждалась, её охватывало непреодолимое чувство жажды, желание как можно скорее снова окунуться в мир грёз, становясь от них безнадёжно зависимой. Ведь в реальном мире не было того, что было во снах — здоровья, ярких миров, Кёджуро… Во снах же всё желаемое становилось реальностью.       Странное чувство снова недовольно заскреблось и зашипело в Мэй, отзываясь на происходящее, но тут же стихло, когда поток её мыслей прервали чьи-то резкие и грубые руки. Цепкие пальцы крепко сжали её плечо и потащили назад. Мэй не успела даже пискнуть, как её рот оказался плотно зажат чужой ладонью.       — Молчи, — отрывисто и властно раздался у уха грубый юношеский голос, который показался отдалённо знакомым. — Доверься мне, — полушёпотом добавил он.       Мэй и доверилась, но только своей интуиции, которая благосклонно отнеслась к незнакомцу. Поэтому покорно позволила себя уволочить в тень кедровых деревьев. Крепкая жилистая рука рвано легла на Мэй талию, когда вторая всё ещё продолжала сдавливать рот. Лопатками Мэй чувствовала, как тяжко вздымалась грудь незнакомца и громко слетало дыхание с уст. Неосознанно Мэй сердце подхватило нервозность и начало колотиться учащённее.       Спустя мгновение, которое растянулось вечностью, послышалось слабое потрескивание, словно песнь живого огня. Удушливый запах дыма дошёл до Мэй ноздрей, она едва сдержала себя от приступа чиха. Вдалеке сквозь камни и ветви деревьев полился ручьями то ли дым, то ли густой туман. Постепенно нечто обретало получеловеческие очертания: из белого сгустка образовался полупрозрачный череп. Его лобная часть покрылась размашистыми трещинами разных размеров, которые паутиной переплетались до затылочной части. Раздробленная нижняя челюсть неестественно исказилась в левую сторону, из пустых глазниц полился густой, зелёный свет, добавляющий зловещие ноты образу. Из головы тянулись длинные, костлявые лапы с острыми когтями. Остальная часть туловища бесформенным сгустком валилась из черепа и лап, волочась ковром по камням и земле. Существо несколько раз осмотрелось, а потом обернулось. Хватка на Мэй талию усилилась.       — Здесь есть кто-нибудь? — проскрипело существо, бездумно озираясь. — Не здесь… — Оно повернуло голову в другую сторону. — А там есть кто-нибудь? — И продолжило свой путь, словно на ощупь.       Дрожа, Мэй всей спиной вжалась в грудь незнакомца. Одного взгляда на существо хватило, чтобы позабыть, как дышать. Как хорошо, что Мэй не могла кричать — кто знает, что могло с Мэй стать. Наконец, чудище уползло достаточно далеко, чтобы скрыться на горизонте. Спаситель медленно выпустил Мэй из своих объятий, словно опасался, что она могла вольной птицей улететь и угодить в неприятности.       Обернувшись, Мэй удивлённо вздохнула и чаще задышала, встретившись со знакомой, но уже недетской, язвительной ухмылкой Санеми. Теперь его нельзя было назвать ребёнком, но и не взрослым мужчиной тоже: он вытянулся, руки его окрепли, плечи стали шире. Лицо осунулось и заострилось. Всё ещё измятое глубоким шрамом, который Мэй мысленно отметила ещё в момент первой встречи, но не стала заострять на нём внимание. Теперь яркими и блеклыми узорами рубцы шрамов покрывали его руки и тянулись по всему телу. Рост их почти поравнялся, а глаза находились на одном уровне. Мэй сдержала себя от улыбки, когда рассмотрела маленькую межбровную морщинку, которая образовалась, скорее всего, из-за того, что он часто хмурился. Санеми вырос и стал юношей. Он, казалось, тоже был удивлён встрече, но отчаянно это пытался скрыть за маской безразличия. Санеми грозно сморщился, лицо его помрачнело.       Мэй хотела заговорить, но он прервал её холодно и недружелюбно, не изменив своей манере:       — Если хочешь потрепать языком, то делай это не здесь. — Санеми коротко кивнул в сторону узкой извилистой тропы, которая вела сквозь редкие кусты к вершине горы. — За мной.       Мэй не стала ему перечить. Желания оставаться здесь не было, поэтому добровольно последовала за своим спасителем. Забирались они по тропе долго и молча. Санеми передвигался слишком умело и быстро, поэтому ему, подавляя поток недовольных кряхтений, приходилось подолгу дожидаться Мэй. Иногда язва пробивалась сквозь его уста и выливалась на Мэй голову, когда она простодушно от неё отмахивалась и громко шутила. На что юноша строил озлобленное выражение лица в ответ, но Мэй-то видела, как уголки его губ слегка подрагивали — то ли от смеха, то ли от порыва улыбок. А, если бы могла видеть его лицо, когда он отворачивался, то знала бы, что Санеми и вовсе ухмылялся, изредка забывая о своей сущности кактуса. Почти добравшись до вершины, юноша не выдержал и, повернувшись полубоком, схватил Мэй за запястье, но не сильно, помогая забраться. Мэй просияла и благодарно заулыбалась. Гора оказалась не крутой и не скалистой, да и не такой высокой, как казалась, но всё-таки доверия не внушала. Поэтому, когда они уселись на голые камни, чтобы начать разговор, Мэй неосознанно придвинулась к юноше поближе.       — Ты чего? Не липни ко мне, — сказал он и отодвинулся.       — Да я и не липну.       И она вновь придвинулась.       — Прекрати трястись от страха и жаться ко мне! — шикнул Санеми и вновь отстранился.       — Я это делаю для того, чтобы тебе не было страшно! — Придвинулась.       — Ты… Ты!       И он сдался.       Вид перед нами открывался прекрасный: утренние лучи солнца обволакивали своими объятиями плодородные земли, усыпанные яркой зеленью и цветами. Постепенно маленький мир вокруг нас просыпался и заливался красками. Создавалось ощущение, что нет их, ночных кошмаров, только благодать и одухотворённость. Закрадывались привычные, спокойные чувства, как во время встреч с Кёджуро.       — Ты не изменилась, — решил завязать разговор юноша, не придав голосу привычной язвительности.       — А ты — очень.       Вероятно, если бы не странное влияние сна, Мэй, как минимум, удивилась бы происходящему — например, встрече со взрослым Санеми. Конечно, в её сердце вспыхнула определённая искра, но тут же сменилась спокойствием, словно так и должно было быть. Словно это было в порядке вещей… Но были ли эти чувства и эмоции действительно искренними?       Санеми понизил голос:       — Меня раздражает, что ты можешь приходить и уходить, когда тебе заблагорассудится, — говорил он хрипло и с искрами во взгляде. — Да кто ты вообще такая?       — Я — Мэй.       Она по-лисьи прищурилась и резко потянулась к своему лицу, чтобы накрыть его ладонями, но, призадумавшись, вместо этого спрятала руки в карманах. Это был последний раз, когда она захотела скрыть своё лицо перед кем-либо в грёзах.       Его левый глаз дёрнулся.       — Знаю я! — Лицо его порозовело от эмоций. — Меня трясет от тебя. Я не понимаю, что ты такое!       Сидел, пыхтел, кряхтел, весь из себя страшный и злой.       Мэй попыталась его успокоить и ласково спросила:       — Почему ты так взволнован?       — Я не взволнован! — заявил Санеми, и, похоже, он действительно стал ещё более взволнованным, нервно облизнув сухие губы. — Просто не понимаю, почему это происходит именно с тобой… С нами. Каждый раз, когда я просыпаюсь, я не могу вспомнить тебя. Но стоит мне заснуть — и я вспоминаю. Ты назойливая, приставучая, дрянная девчонка, от тебя одни только головные боли. Терпеть тебя не могу! Надоела мне сниться…       Санеми выплёвывал слова с грозным выдохом, словно стремясь обвинить Мэй во всех грехах мира. Она уже и забыла, когда перестала бояться его взгляда. Теперь они разговаривали почти на равных.       — А я, когда просыпаюсь, помню тебя. И никогда не забываю, — сказала Мэй осторожно, сохраняя спокойствие и контроль над ситуацией.       На лице юноши отразилось недоверие, словно его пыталось убедить в своей реальности привидение.       — Ты существуешь? Или я просто схожу с ума? — Он запустил пальцы в спутанные волосы, взъерошив их. — Слишком много мыслей о тебе, слишком много чести, — процедил он сквозь зубы, пытаясь снова уколоть, но получалось плохо.       Мэй ощутила дежавю, словно такой разговор уже происходил раньше.       — А ты как думаешь? — спросила она.       Санеми окинул её серьёзным и даже оценивающим взглядом.       — Существуешь. Настоящая, наверное, — начал он, но не смог удержаться от своей внутренней колкости и добавил: — И откуда мне знать! Ты должна ответить на этот вопрос! Или… проклятье…       Лишь на короткий, едва уловимый миг сквозь пелену эйфории в сознание Мэй прокралась тревожная мысль: «А, может, он такой же, как и я? Правда… Живой? Такой же яркий, полный мечтаний, стремящийся к новым горизонтам. Человек, в душе которого жил маленький мир, окутанный своими историями и тайнами…»       Это был тот самый момент, когда добрая сказка грёз отступала, и Мэй одолевали дикие мысли. Ей хотелось верить в чудо. Безумно хотелось. Что всё… по-настоящему… Она уже не корила себя за тайные надежды, лишь изредка жалела, осознавая, как сильно и тяжело затягивали её в водоворот робкие мечты. С каждым днём слабая вера по крупицам крепла в её сердце, выстраивая между ней и грёзами нерушимые мосты.       Мосты, перейдя которые, она навсегда потеряет способность отличать реальность от сновидений…       Мэй горько засмеялась своим мыслям и оживлённо переключилась на юношу.       Всё-таки Санеми был кактусом, но с маленьким цветочком — очень незаметным. Обычно каждый, кто пытался прикоснуться к нему, укололся, и только внимательный мог рассмотреть его чуть лучше. Хотя Санеми и был неприятен своими резкими ответами, во многом он выдавал свои истинные намерения, наверное, в силу юного возраста: съязвил, но протянул руку помощи. Обругал, но вовремя схватил за шиворот, когда она спотыкалась. Сказал, какая она проблемная и бесполезная, но никуда не ушёл. А после и вовсе, подавив нарастающую неловкость, бросил, что, вроде, нормальная и уже не такая бестолковая. Он не был идеальным, далеко не идеальным, но для Мэй его поступки были куда ценнее, чем сладкие речи.       Вскоре они продолжили свой путь. То поднимались, то опускались вниз, морозя носы — хоть и было солнечно, но царил беспощадный ветер. Мэй не знала, куда они направлялись, просто шли. Но одно было важно — за это время они ни разу не наткнулись на злых обитателей.       Тишину разбивали лишь редкие ворчания Санеми:       — Ты. Медленная, — цыкнул он языком, словно в издёвку ускорив шаг.       — Нам некуда спешить, — парировала Мэй.       — Не хочу торчать здесь вечность из-за тебя.       Мэй попыталась подавить смех, но вышло плохо.       — Знаешь, что ни посмотрю, но ты мне кое-кого очень напоминаешь.       — Кого же?       Улыбка снова просияла на её лице, Мэй закрыла на короткий миг глаза, позволив тёплым воспоминаниям закрасться в душу.       — В детстве у меня во дворе ходил-бродил вечно ворчливый дед. На всех кричал по поводу и без: то кто-то слишком громко хохотал под окнами дома, то перебежал ему дорогу в неположенном месте, то просто слишком глупо и бурно давил на лице улыбку. Размахивал своей длинной тростью и грозился, что поколотит каждого, кто ему не приглянулся. Самоуверенно и бойко держал он в страхе всю округу, — начала Мэй. Санеми притормозил и окинул её зловещим взглядом, у неё чуть не подкосились ноги от волнения. — К чему это я! — шумно выдохнула через ноздри и продолжила Мэй. — Несмотря на всё, что говорил старик, он и мухи за свой век не обидел. Потом, представляешь, оказалось, что этот чудак тот ещё добряк. Помню, шла по улице осенним вечером, наматывала сопли на кулак. Старик подозвал меня к себе, поманив костлявым пальцем, громко и выразительно ворча, сунул мне в руку огромную горсть шоколадных конфет. Всё причитая и вздыхая, какие они гадкие и невкусные. Развернулся ещё тогда и спешно убежал, чуть ли не подпрыгивая. Но я-то помнила и знала, что конфеты эти были его любимыми, выгребал он их из магазинчика чуть ли не мешками, — Мэй сделала паузу, с удовольствием наблюдая за реакцией юноши. — Санеми, ты тот ещё старик. Сварливый и можешь «тростью поколотить по филейной части», но что-то доброе в тебе всё-таки есть.       Санеми ничего не ответил. Даже не съязвил, не накричал и не нагрубил. Лишь какое-то время он всматривался в Мэй, не мигая, жадно блуждая взглядом по её лицу.       — Ты! — на свисте недовольно выкрикнул он и резко отвернулся. — Не делай вид, что хорошо меня знаешь! — добавил юноша сердито, и Мэй заметила, как его походка стала более расслабленной и пружинистой.       — Хорошо-хорошо, больше не буду, — от смеха у неё на глазах выступили слёзы.       Горы лениво сменились огромными полями, усеянными золотистой рожью. Небо ласково окрасилось в красные и жёлтые цвета пламени, укутавшись пушистым одеялом из облаков. Солнце, играясь своими лучами, сладко засыпало на горизонте, с любовью обнимая весь мир напоследок. Тёплый ветерок пробежался по ржи и поцеловал Мэй в щёки. Она блаженно подставила лицо закату.       — Скажи, ты ещё придёшь? — неожиданно произнёс Санеми. — Мэй.       И окинул её ожидающим взглядом. Мэй сердечно заулыбалась, в её глазах вспыхнули добрые и искренние чувства.       — А что? Хочешь? — задорные ноты заискрились в её голосе.       Какое-то время Мэй и Санеми неотрывно смотрели друг на друга, словно продолжали беззвучный диалог.       — Не буду отвечать.       И он резко отвернулся. Мэй тоже отвела взгляд и устремила его в сторону горизонта. Ах, если бы всё только зависело от её выбора, она бы приходила каждую ночь и к Кёджуро, и к Санеми.       — Хорошо. Постараюсь, — тихо ответила она.       — Я всегда буду ждать тебя, — произнёс он, едва шевеля губами, но она не услышала его слов.       Мэй не знала, какая их встреча могла оказаться последней. Грёзы оставались всё ещё шаткими и хрупкими, как хрусталь, не поддаваясь её власти. В этой сказке она была случайным странником, перед которым разворачивалась история, никак иначе быть не могло.

⋇⋆✦⋆⋇

      Сосед, который оказал помощь вместе со старушкой Микото, продолжал назойливо приставать к Мэй.       Он постоянно искал её общества, как назойливая пиявка, чему она была совсем не рада. Несмотря на безудержный смех старушки и её многозначительные взгляды, Мэй не чувствовала радости. Откуда такое внезапное внимание? Они оставались чужими друг другу, ничего не зная друг о друге. Неожиданный жар, сменивший холод равнодушия, вызывал у Мэй тягучее, грязное отторжение, перемешанное с непреодолимым раздражением. Он изводил её каждый день, ловил случайные касания и громко, безудержно говорил. Эта неожиданная настойчивость пугала её.       Терпение Мэй лопнуло одним злополучным вечером, когда он вновь появился на пороге её дома после её выписки из больницы. Жар от болезни почти отступил, но слабость, охватившая её тело, оставляла её хрупкой. Словно невидимая сущность вытягивала из неё понемногу все силы. Сейчас она пожалела, что не спросила, кто пришёл. Бездумно открыв дверь, она бодро улыбнулась, подумав о любимой старушке.       — Здравствуй… — прогремел над её головой знакомый мужской голос, и Мэй сердито сморщилась. — Пустишь к себе? Я торт купил… торт. Поговорим, чаю… попьём, — закончил он, и по спине Мэй пробежала волна неприятных мурашек.       В сердце забурлило липкое чувство, словно кто-то оценивал её сальным, грязным взглядом, как дешёвый товар на полке. Ей захотелось прижать руки к груди и прикрыться, лишь бы не чувствовать себя так, будто с неё рвали одежду и кожу.       — Я не хочу с вами общаться, уходите! — Губы Мэй задрожали, и она гневно воскликнула, ощутив, как сердце забилось громче сказанных слов. — Не приходите сюда больше!       Собравшись с храбростью, она попыталась рывком захлопнуть дверь, но вытянутая нога соседа её удержала. Мэй затрясло от осознания того, что могло произойти. Неожиданно ей захотелось расплакаться горькими, обильными слезами от злости и собственной беспомощности. А потом упасть на колени в самом тёмном углу и обнять себя за плечи, раскачиваясь из стороны в сторону.       — Нет… ты не понимаешь, — заговорил он сухо и безжизненно, словно управляемый кем-то.       Сосед пошатнулся и скривил спину, нависнув над Мэй грозной тенью, и она вдохнула полной грудью вонь грязного тела.       — Всё я понимаю! — Немая паника охватила её разум, и Мэй изо всех сил дёрнула дверь на себя, но толку было мало. — Уходите! Сейчас же!       — Мы должны… общаться… говорить…       — Почему?! — Мэй широко и безумно заулыбалась, на глазах у неё проступили слёзы.       — Потому что ритуал должен быть завершён, — заговорил он низким и нечеловеческим голосом, как недоброе существо из сновидений. Дьявольское пламя, раздуваемое ветром, охватило её сердце. Мэй окаменела от ужаса и бездумно уставилась в одну точку. С замиранием сердца она боялась узнать, что нежеланный гость мог сказать дальше. — Ты должна… послушно выполнять свою роль… тогда она… будет довольна…       Отчаяние и страх ледяной волной окатили Мэй с ног до головы. Поддавшись безумству и ярости, она рывком отдавила ногу негодяя, тот заскулил и инстинктивно отпрыгнул в сторону, как человек, которому наступили на открытую рану. Мэй воспользовалась удачным моментом и громко захлопнула дверь перед носом незваного гостя. Стоило ей её защёлкнуть на замок, как тотчас посыпались громкие хлопки и угрозы, сопровождаемые звериными воями. Мэй обессиленно сползла на пол, зажав уши руками, ощутив, как по румяным щекам градом понеслись холодные слёзы. Беззаботная эйфория, на которой строились грёзы, лопнула, как мыльный пузырь. Вырвались на свободу зловонные предостережения и кошмары, притаившиеся на дне её сознания.       Огромные часы ожили, шестерёнки внутри которых заискрились и со скрипом закрутились. Таинственный механизм событий был запущен, и никому не было под силу предсказать, что должно произойти дальше.

⋇⋆✦⋆⋇

      — Ай, ай, ай. — Черноволосая дева скучающе обратила взор к ночному небу, держа букет из ликорисов. — Я же хотела быть хорошей.       Она притворно нахмурила брови. За её спиной вытянулись стеной нечеловеческие тени, громко перешёптываясь и в унисон хохоча. Ликорисы иссушились и почернели, словно из них вытянули все жизненные силы, и незнакомка лениво выпустила их из рук, брезгливо кинув на голую землю.       — Теперь мне придётся тебя наказать.       Лицо её исказилось кривой, неестественной улыбкой, жаждущей крови.