Сновидения

      Во сне Мэй виделся таинственный полумрак, пробирающийся через приоткрытое окно и покрывающий нежным облаком спальню: маленький умывальник с потемневшим зеркалом, записной столик и стул с высокой красной спинкой, а также старый шкаф, уставленный разноцветными пузырьками и белыми простынями. Сквозь колыхающиеся шторы в комнату ворвался запах ночной свежести, и запело умиротворённо в воздухе её загадочное молчание. Мэй отошла в сторону и посмотрела в окно: одиноко раскинуло ветви эноки, прозванное в народе «железным деревом». Пестрели цветами аккуратные кусты, неслись и петляли каменные тропы. Вдалеке от дома волнительно шелестели каштаны, тянущиеся ветвями в объятия тёмно-синего неба. Лунные лучи света игриво скользнули по полу. Мэй повернула голову и проследила за ними, не шевелясь и затаив дыхание, и ощутила, как тайное волнение медленно овладевало ею. Полумрак отступил на несколько шагов, озарив старую узкую кровать и старушечий силуэт. Поодаль от Мэй молчаливо сидела Микото, сложив на коленях вязанье, и смотрела куда-то в сторону. Мэй наблюдала неотрывно, рассмотрев каждый седой волосок на её маленькой голове и морщинку на лице, и слушала её тихое, мирное дыхание. Досада и стыд неожиданно смешались внутри Мэй, и она переменилась в лице. Всё скрутилось тяжело и горько, да осело камнем на сердце.       — Давно не виделись, — заговорила Мэй вполголоса с опаской, но старушка ничего не ответила и даже не обернулась в её сторону, только аккуратно завернула в платок свои медные спицы. — Как ты поживаешь?       «Без меня…»       Мэй смотрела на сердечную старушку, совсем исхудавшую и уставшую, и её сердце горько стучало, болезненно вдавливаясь в грудь.       «Интересно, что произошло с моим телом?» — случайно подумала Мэй и, не совладав с нахлынувшими эмоциями, сухо закашляла. Она быстро положила ладонь на сердце и слегка склонилась, пытаясь восстановить дыхание. На глазах у неё успели проступить слёзы, кашель продолжал душить и царапать горло, Мэй рвано втянула воздух и затряслась. Наконец, приступ отступил, она жадно задышала, обняла саму себя за плечи и побледнела в лице. Старушка тяжело выдохнула, словно в сильном мучении, а затем приглушённо всхлипнула, отвернув лицо так, чтобы его не было видно.       Мэй внимательно, почти печально всмотрелась в Микото.       — А что произошло с моим прежним телом? — вырвалось у неё. — Оно…       Некоторое время она тягостно молчала, а затем тихо прошептала:       — Мне жаль, милая.       — Я ожидала, что это могло произойти, — подхватила её шёпот Мэй, вздохнула с облегчением и очень искренне.       Пути назад не было, хоть она это осознавала, но только сейчас получила шанс скинуть с себя все цепи, расправить затёкшие крылья и взмыть в небо. Ей было стыдно за свои мысли и чувства, смотря в лицо Микото, она сердечно любила и любит её. Но как бы ни были сильны их узы, находясь рядом со старушкой, Мэй ощущала себя связанной по рукам и ногам. Она обрела покой в новом мире в кругу близких людей и освободила себя от тяжкого бремени, с которым не смогла совладать в старой жизни. Микото повернулась и посмотрела на Мэй глазами, переполненными пониманием. Она всё осознавала, и это была её суперсила — она всегда оставалась любящей бабушкой-героем. Мэй горько улыбнулась.       — Помнишь, как мы запускали бумажные самолётики, когда ты была совсем крохой? Всё говорила, что тоже когда-нибудь научишься летать и упорхнёшь в небо как птица. Но кто бы мог подумать, что это произойдёт так скоро.       Она коротко хлопнула ладонью по кровати, Мэй подошла и бесшумно села рядом.       — Мне столько всего нужно тебе рассказать… — сказала Мэй, не выдержав терзания, но Микото резко перебила её.       — Ты счастлива?       — Что? — Мэй бросила на неё удивлённый взгляд. Старушка разом сжалась и резко заморгала. Мэй осторожно протянула руку и накрыла её морщинистые ладони.       — Место, откуда ты пришла… — Она грустно покачала головой. — Тебе хорошо там?       — Да. — Мэй с трудом сглотнула, и её глаза наполнились горькими слезами. — Меня окружают прекрасные люди. Я встретила мужчину, которого всем сердцем полюбила.       — Как его зовут?       — Кёджуро, — тихо посмеялась Мэй и захлюпала носом. — У него очень тёплые руки и прекрасная улыбка.       Микото с любовью погладила Мэй по щеке.       — Он добрый человек?       — Да, очень.       — Это главное. — Она с привычным теплом улыбнулась Мэй, несмотря на всю боль, которую Мэй причинила ей. — Остальное уже не так важно. — Мэй скрючилась и низко опустила голову. — Я в порядке, родная, не волнуйся обо мне.       — Не могу, — ответила Мэй нетерпеливо. — Ты сама знаешь… Я никогда не перестану беспокоиться о вас, — закончила она и коротко посмотрела в самый дальний угол, напрягла зрение и отличила в темноте знакомый женский силуэт. — Здравствуй, мама.       Фигура шелохнулась и сделала шаг навстречу, пролив на себя свет: показалась очень недурная собой молодая женщина в длинной воздушной сорочке. На её цветуще-сахарном лице дрогнула неуверенная улыбка, она спрятала за спиной свои худые руки и посмотрела на Мэй с нежностью.       «Она совсем не изменилась…» — мрачно подумала Мэй и вспомнила последний день, когда мама была ещё жива.       Тогда они разругались по причине, которую уже не помнила. Мэй долго фыркала на неё, срывалась и кричала, а потом и на отца, который хотел приободрить её. Много колких слов слетело с её уст, о которых она жалела по сей день. Холодно проводив их до машины, Мэй пообещала себе, что обязательно извинится перед ними, когда они вернутся. И даже подумать не могла, что этого никогда не случится. Её родители погибли, так и не узнав, что Мэй хотела сказать, как любила их.       — Прости меня, что была с тобой грубой. Прости, что не ценила тебя. Прости, что тем вечером столько всего тебе и папе наговорила. Прости… — рвано зашептала Мэй. Мама отрицательно закрутила головой, бесшумно подошла и села на колени напротив, положив руки на ноги Мэй. — Ты столько всего делала ради меня. Даже после твоей… — сказала Мэй сокрушённо и резко запнулась, прикусив кончик языка. — Ты перенесла меня в новое тело, чтобы я могла жить с чистого листа, но сейчас дела обстоят совершенно отвратно.       Мама мягко погладила Мэй по ноге и посмотрела снизу вверх.       — Но это не я перенесла тебя, — заботливо сказала она.       — Что? — слабо проговорила Мэй.       — Это сделала ты, моя доченька, — уверила её мама. — Я только немного помогла тебе, использовав последние силы. Самую важную часть выполнила ты.       — Как это возможно?       — Потому что ты — моё маленькое, волшебное сокровище. — От маминого взгляда всё внутри Мэй моментально согрелось, словно от объятий старого, любимого одеяла. — В тебе текла кровь земных жриц, впитавших в себя дары богини. Ты сотворила сказку, Мэй.       — Жаль, что теперь чудеса недостижимы. Я стала обычным слабым человеком.       — Это неправда. — Мама покачала головой и заулыбалась ещё ярче. — Несмотря на всё, что происходило и будет происходить, ты — Мэй. — На её щеках появились едва заметные ямочки. — Ты у меня самая храбрая на свете. Мой маленький герой, который станет для других спасительным маяком. Верь своему сердцу, оно обязательно укажет тебе правильный путь.       За окном погода резко начала меняться, а вместе с ней и мамин облик. Громыхнули в небе тучи, на короткий миг комнату заполнил полумрак. Когда тот отступил в сторону, вместо мамы передо мной предстал совершенно новый человек.       — Мама? — неуверенно спросила Мэй, смотря на черноглазую девочку с гладкими, смоляными волосами, туго заплетёнными в густую косу.       Девочка внезапно подскочила на тоненьких ножках в кружевных панталонах, звонко застучала башмачками и начала кружиться, заливаясь красочным смехом. Она посмотрела на Мэй, широко заулыбалась детским беззубым ртом. Мэй рассмотрела на её щеках россыпь каштановых веснушек.       — В нужное время ты засияешь ярче звёзд на небе! — воскликнула она. — Ничего не бойся, у тебя всё обязательно получится! — она говорила настолько спокойно и уверенно, что Мэй самой хотелось ей верить. Трепещущее сердце вмиг устало успокоилось, на душе стало необычайно тихо и невесомо. Мэй сразу поняла, что это за чувство. Оно было ей знакомо — она его испытывала, когда неожиданно понимала нечто значимое для себя и принимала это со смиренным холодом. — Не только тебе удалось тогда вырваться из грёз Матери, — подтвердила она Мэй догадки. — Теперь это мой новый облик, родная. Будет. Пока я ещё не родилась, но моя новая семья очень ждёт, когда я появлюсь на свет. Каждую ночь они читают мне сказки перед сном. Спрашивают на следующий день, хорошо ли спалось. Они очень смешные, неловкие и прекрасные люди, — заговорила она с теплотой в голосе, и Мэй невольно улыбнулась.       — Мы больше никогда не увидимся? — спросила Мэй, уже зная ответ.       — Да, — сердечно прошептала она. Внутри Мэй пронеслась эмоция, похожая на доброе умиротворение в ленивый летний день. Ей было радостно от мысли, что теперь мама была в безопасности       Микото заботливо приобняла Мэй за плечи.       — Знаешь, после твоего ухода я отправилась в путешествие и впервые повидала мир. Теперь я живу в тёплой, далёкой стране, где научилась играть на пианино и повстречала свою любовь, — она смущённо хохотнула. Мэй и мама кратко переглянулись и лукаво сощурились. — Он очень ласков со мной и каждый день называет своей красавицей. Уверена, что он бы тебе тоже понравился. — Старушечьи щёки слегка порозовели. — А ещё он превосходно готовит, — добавила она, и они все тихо засмеялись.       Мама присела рядом на кровать и тоже обняла Мэй. Они разом затихли, как и ветер, что бушевал за окном, и на душе у Мэй стало непривычно тоскливо, закрутился на языке неприятный привкус горечи, означающий прощание.       — Ни о чём не сожалей, Мэй, — заговорили мама и Микото разом. А вместе с ними отозвались из тьмы голоса папы, бабушки и всех других родных, кого Мэй знала в прошлой жизни. Мэй зажмурилась и разом ощутила прилив тепла во всём теле. Когда открыла глаза, уже стояла напротив двери, ведущей к выходу из комнаты. Мэй захотела коротко обернуться, чтобы в последний раз посмотреть на близких, но не нашла в себе сил сделать это. Вместо этого она уверенно расправила плечи, выпрямилась и запрокинула голову, сдержав слёзы. — Ступай, родная, они ждут тебя. — Чужие ладони мягко подтолкнули Мэй в спину, и она легонько приоткрыла дверь. — Спаси их, — раздались напоследок тающие голоса, и Мэй обдало ярким светом.

⋇⋆✦⋆⋇

      В дальнем углу комнаты раздался короткий и зловещий смех. Она холодно склонила голову набок и заметила, как в стенах исчез теневой приспешник Матери. Даже когда Матери не было рядом, это не означало возможности расслабиться — она неотрывно следила за ней, создавая иллюзию свежести и свободы. Она понимала, что это была жестокая попытка приободрить пойманную дичь, чтобы наслаждаться её мучениями ещё больше. Она потеряла счёт времени, засыпая и просыпаясь, день и ночь слились в одно неразличимое целое, где реальность переплеталась с грёзами Матери. Дверь открылась, и на пороге появились завитки теней, держащие поднос с чаем. Они несколько раз закружились вокруг неё в воздухе, поиграли с кипятком у её лица, а затем, потеряв к ней интерес, оставили заварной чайник и чашки на столике и быстро исчезли. Она равнодушно посмотрела на чайник, содержимое которого было за гранью понимания, и тяжело вздохнула. Что бы ни происходило в этом чистилище, Мать всегда пыталась напоить её чаем.       Она посидела в тишине, а затем обвела глазами комнату, остановившись на охотниках, которые неподвижно сидели на полу рядом с ней. Когда она проснулась, первое, что увидела, были безжизненные лица мечников: бледные, как у мертвецов, с поджатыми посиневшими губами, они дышали тяжело и с трудом. В тот момент она осознала, что действовать нужно было немедленно — здесь и сейчас, не дожидаясь следующего дня, иначе он мог стать для охотников последним.       Мэй с любовью погладила Кёджуро по руке, приподняла его запястье и легко коснулась губами ладони, очертив на ней линии холодной дорожкой поцелуев. На короткий миг мужская ладонь дрогнула, словно её возлюбленный, заточённый в собственном теле, отреагировал и дал понять, что был всё это время рядом. Она оторвалась от его ладони, с теплотой посмотрела на Ренгоку, легонько приподнялась и осторожно прикоснулась губами к его виску. Неспешно отстранилась и потёрлась носом о его щёку, вдохнув родной аромат лаванды и мёда. Кавасаки ласково погладила спутника по волосам и осела обратно, не отводя взгляд. Затем порывисто обняла Кёджуро за руку, прижавшись к нему горячо и крепко.       — Когда я была маленькой, я часто складывала со своей бабушкой бумажные самолётики, — зашептала она деловитым голосом, словно рассказывала одну очень старую и важную историю. — Мне казалось, что если запустить их в небо, они прилетят к тем, кто давно не был рядом, и принесут с собой долгожданное тепло. Я тогда сделала более ста самолётиков! Складывала их каждый день и раскрашивала крылья. Однажды вечером я запустила их все сразу из окна, когда взрослых не было рядом. Меня поймал соседский старик — тот ещё ворчун. Сколько же шума он поднял! — она тихо засмеялась и прикрыла рот ладонью, коротко взглянув на неизменные лица охотников. — Он долго на меня ворчал и ругался! Заставил собирать все самолётики. Только один забрал с собой, сказав напоследок что-то о «вещественных доказательствах» и «детской преступности», да так широко и весело улыбнулся!       Мэй на мгновение прикрыла глаза, перебирая пальцами локоть спутника.       — Славные были времена, — наконец, закончила она и снова посмотрела на возлюбленного.       «Какой ты всё-таки необыкновенный человек, Кёджуро! Единственный на всём белом свете. Нигде такого, как ты, не сыскать. Да и не надо! Мне так повезло повстречать и полюбить тебя всем сердцем. Найти свой долгожданный дом в твоих глазах. Разве нужно больше для счастья?»       Мэй вздохнула, едва ли не заскулила, охваченная тоской и бессильным отчаянием. Её грызла горечь, она чувствовала, как тайный страх из-за всех событий уже до краёв наполнил льдом её сердце. Она ощутила колючее сожаление, надвигающуюся тьму, сквозь которую пробивалась жгучая, спасительная любовь — та самая! От которой всё внутри сжималось, ворковало и трепетало. Ей хотелось кричать во весь голос, как она любила. Повторять бесчисленное множество раз, что отдала сердце одному и единственному. И просто хотеть жить! Никогда не расставаться с Кёджуро, с решимостью держать его за руку, целовать его губы и щёки, прижиматься к широкой груди, расцветать счастьем и радостью. Мэй хотела всего и сразу, быть ближе, чем сейчас. Слышать его нежный голос, который бы повёл её в светлое будущее. Ей хотелось сбежать с родным туда, где бы никто и никогда о них не услышал, любить в моменте и никогда не думать ни о каких демонах. Но как бы она ни была ослеплена своими чувствами, она всё ещё понимала, что никакой побег не решил бы текущие проблемы, которые холодом дышали ей в спину.       Кавасаки не помнила, как пришла к этой идее, она просто возникла сама по себе и понесла её к надежде. Последняя окрылила и дала возможность трезво мыслить. Может, всё хорошо сложится? Для всех невинных душ, заточённых в поместье?       Всё оказалось запредельно просто и сложно одновременно: выманить дьяволицу на свет и сжечь её дотла. Но как это осуществить, если сила Матери в грёзах и её теневой свите? Даже без своих верных помощников она оставалась самоуверенной, горделивой и догадливой. Но как бы Мать ни была могущественна, даже у такого существа, как она, были уязвимые места, по которым она намеревалась нанести удар. Мать оставалась дьяволицей, которая не переносила яркий свет и глицинию, цветущую на заднем дворе. Проходя мимо последней, она уродливо морщила лицо и прятала его в рукавах кимоно, уходя в противоположную часть поместья. Она шипела, завидев играющие вдалеке лучи солнца, и радостно улыбалась наступлению ночи.       — Этой ночью мне пришлось о многом подумать… — заговорила она небрежно и посмотрела на небольшое окно с задёрнутыми шторами. — Знаете, я и для вас сделала бумажные самолётики! И даже для Санеми, представляете? Спрятала их под своей кроватью! — Она искусственно улыбнулась и хлопнула в ладоши. — Хорошо, что его нет сейчас с нами. — И перевела взгляд на Шинобу. — Ты всегда была добра ко мне, я не заслуживаю такую подругу, как ты. — Она тепло улыбнулась. Лицо молодой мечницы не дрогнуло, оставшись таким же холодным и неприступным. И только слабый блеск, всколыхнувшийся на дне её глаз, показался попыткой сопротивления чарам Матери. — Мы никогда не говорили об этом, но я знала, что именно ты всегда прятала персики в моей комнате. Когда я впервые попала в поместье, ты спросила, что из еды мне нравилось. Я тогда сболтнула что-то о персиках, и после они мистическим образом появлялись на столе в моей комнате… А ещё ты их оставляла на кусочке рисовой бумаги, которая была только в твоём кабинете. Шинобу. Спасибо тебе, правда. Я очень ценю это. — Она ожидающе взглянула на мечницу, словно верила, что та могла в любой момент ожить. Но чудо не случилось, и она понимающе вздохнула, переведя взгляд на Танджиро. — Береги свою сестру, она наверняка сейчас волнуется и не понимает, что с тобой происходит. Я вижу, какое доброе у тебя сердце. Пожалуйста, не забывай о себе. Пусть у вас двоих сложится всё наилучшим образом.       Мэй замолчала и какое-то время ни о чём не говорила, собираясь с мыслями. Затем крепко и порывисто обняла Кёджуро и заговорила, не размыкая объятий:       — Спасибо тебе, Кёджуро, ты изменил мою жизнь в лучшую сторону, — и зашептала так, чтобы было слышно ему одному. — Я тебе не говорила, но ты — мой первый. Единственный и последний. Я люблю тебя.       Мэй ощутила, как мечник напрягся всем телом. Ей тотчас захотелось горько расплакаться. Она приподнялась и заглянула в его лицо, испытав нестерпимую тоску. Какое-то мгновение всматривалась в его глаза, пытаясь запомнить их, словно навсегда прощалась. А после развернулась и ушла.

⋇⋆✦⋆⋇

      Зрение, слух и обоняние слились в неприглядную кашу. Она снова закрыла глаза и провела рукой по волосам. Сделала несколько коротких вдохов и почувствовала едкий запах паленых волос и скисшего молока. Ее охватила тошнота, и она поспешила склонить голову. Лоб заблестел от испарины, а в горле застрял сухой ком, мешая дышать. Она закашлялась. Тошнота отступила, она захрипела и выпрямила спину. Было жарко и душно, словно в натопленной бане. Она уставилась в темноту, притаившуюся в конце узкого коридора, окрашенного темно-бордовой краской, и попыталась дышать глубоко и размеренно. Вытянула правую руку и оперлась о стену, но тут же отдернула ее, ощутив под ладонью липкую и горячую субстанцию. Она резко повернула голову в сторону: на некогда гладких и аккуратных стенах тянулись огромные, зловонные кишки, опутанные слизью и человеческими волосами. Охваченная острым и волнующим страхом, она не сразу поняла, что шум, который гудел эхом в ушах, был звуком ее сердцебиения. Она брезгливо зажевала губами и вытерла ладонь о подол платья. Тяжелая злоба зашевелилась в ее душе, и ей захотелось прямо сейчас изрезать лицо Матери кинжалом.       Несколько капель упало на ее голову. Кавасаки тотчас прикоснулась к ней, поднесла пальцы к лицу и увидела, что они были измазаны кровью. Тогда она запрокинула голову и подняла взгляд к потолку. Лучше бы она этого не делала. Измятые болью и страданиями, на нее смотрели с потолка головы охотников. Их белки мертвых глаз потемнели и налились кровью. Из беззубых, порванных ртов струилась грязная слизь. Она не закричала и даже не расплакалась, только устало вздохнула, а после крепко зажмурилась.       «Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь…» — считала Мэй про себя. Дойдя до пятнадцати, она снова открыла глаза, обнаружив, что все кишки и головы исчезли. Ей хотелось уснуть прямо на холодном полу, проспать всю ночь, очнуться и осознать, что все было дурным сном. Ей не хватало терпения, но она понимала, что требовалось время, чтобы довести свой замысел до совершенства. Она обняла себя за плечи и успокоила себя тем, что кинжал от Шинобу все еще был при ней. Сначала она не понимала, почему дьяволица не забрала его. Неужели она не поняла, что в нем был яд глицинии? Скорее всего, подобное дозволение было прямым ответом от Матери. Мэй не воспринимала ее всерьез. Едва ли кто-то из охотников мог приблизиться и ранить ее. Что могла ей сделать она, обычная женщина без сверхъестественных сил и навыков истребителя.       «Она слепа из-за своей гордыни. Это и станет ее ошибкой!» — холодно подумала она.       Заскрипели потолки и стены, и декорации вокруг нее спешно сменились на другие: она все еще была в коридоре, но теперь в стенах образовались окна, сквозь которые острыми лучами пробивался солнечный свет. Кавасаки не спешила что-либо делать или говорить вслух. Потому что зачарованное поместье снова решило предоставить ей возможность стать случайным зрителем чужих воспоминаний. Раздался топот чужих ног и громкие женские крики. Перед ней предстала хорошенькая, молодая девушка с аккуратными чертами лица, пухлыми ножками и маленькими ручками. Она захлюпала носом и вздернула голову, смахнув со лба густые кудри, переливающиеся золотом. К ней тотчас подбежала Мать в человеческом обличии и громко замычала. Кавасаки посмотрела на ее черные, живые глаза, пылающие эмоциями. Мэй так мало напоминала ей привычную дьяволицу, что она едва сдержала себя от едкого смешка.       — Сестрица Фудзико, куда же ты, куда ты уходишь… — Дьяволица криво улыбнулась, спрятав искусанные, голые груди, запахнув дзюбан. — Останься…       — Это все неправильно. Ты должна встать на другой путь… Моя семья не поймет. Они будут против нашего общения…       — Но, сестра, твоя семья — это я. — Глаза Матери болезненно сверкнули. Спутница, словно очнувшись от наваждения, резко оттолкнула ее от себя и тяжело задышала. — И твой ребеночек. — Женщина не обратила внимание на перемену в настроении и атмосфере. Она ласково склонила голову и посмотрела на плоский живот спутницы. Та, ощутив на себе колкий взгляд, испуганно прикрылась ладонями. — Родится прекрасная девочка… Мы все вместе заживем счастливо. Ты будешь счастлива…       Вспышки странных чувств отразились в глазах Фудзико.       — Очнись же, ты погрязла в своих иллюзиях! Я уже счастлива! Аяме! — Она накрыла лицо ладонями и разрыдалась.       Образы закружились и взмыли ввысь, растворяясь бесследно в воздухе, и она сдержанно проводила их взглядом. Временами она думала, что поместье существовало отдельно от Матери, обладая волей и разумом. Словно дьяволица окутала чарами все поместье и сказала, чтобы оно само разбиралось, как быть дальше. Мать же проявляла инициативу только, когда наступал час чаепития и развлечений с ней — последнее не требовало ее личного присутствия. Она постояла на месте и двинулась дальше. Коридор так и не заканчивался, зато обстановка перестраивалась каждую минуту: день за секунду переходил в ночь, чистота обращалась в грязь. Ей было уже безразлично, что на этот раз могли придумать для нее Мать и поместье. Скоро она надоест дьяволице своим поведением, и она захочет от нее избавиться. Поэтому ей следовало убить ее первой. Она остановилась, когда доски под ногами звонко заскрипели, а на одной из стен образовался огромный осколок зеркала. Она повернула голову и всмотрелась в него. Ее мутное отражение дрогнуло, искривилось тёмной дымкой и приобрело знакомые очертания старухи. Они обе глянули друг на друга осторожно и тоскливо, подняли руки, поднесли их к зеркальной поверхности и соприкоснулись с плоскостью.       Она ощутила под кончиками пальцев будоражащий холод и заговорила первой:       — Почему передо мной появляешься именно ты? — безучастно спросила Кавасаки и заглянула старухе в глаза. — Снова будешь молчать?       Ее лицо не шевельнулось, только слабый свет нечитаемых эмоций отразился в глазах. Мэй оторвала руки от зеркала и пробежалась по ней печально-пытливым взглядом. Добрых десять минут они стояли тихо. Стоило Кавасаки единожды взглянуть на старуху, как по сердцу прокатывались непривычные тоска и одиночество. Страх не терзал ее, как в момент первой встречи. Только обреченная горесть скребла стенки сердца, и она сама не понимала, почему так происходило.       — Говорят, зеркала могут открыть двери в самые потаенные уголки души, — бархатно донесся голос в откровенном шептании, она бегло обернулась и заметила поодаль алого пса, а потом холодно отвернулась и снова заглянула в глаза старухе. — Они обнажают перед человеком истинную личину его страхов. — Алый пес заулыбался и прикоснулся пальцами к ее волосам, перехватил шелковистую прядь и накрыл ее устами. — Посмотри внимательнее, что ты перед собой видишь, — продолжил он, не отрывая от нее зоркого взгляда.       Мэй брезгливо скривила рот и ударила алого пса по руке.       — Старую женщину, — с рыком ответила она, скрежеща зубами.       — Только ли? — ласково протянул он и встал за ее спиной, положив руки ей на плечи. Она ощутила, как затылок обдало дыханием.       — Она совсем одна, — неуверенно продолжила она. Старуха в зеркальном отражении ей улыбнулась.       — Верно, Мэй, — чуть склонился алый пес и зашептал ей на ухо горячо и злобно. Она вся вмиг сжалась и стремительно похолодела. — То, что ты видишь сейчас перед собой — твой самый главный страх.       Его шершавые губы коснулись мочки ее уха. Ее сердце больно заколотилось от ужаса. Она застыла на месте с прямой спиной. Шея покрылась колючими мурашками, ладони заледенели и взмокли. Ноги затряслись мелкой дрожью. Зло, давно знакомое ей в грёзах, вновь с морозом залетело в душу. Она ощутила приступ беспомощности, который питала, встречая недобрых обитателей из сновидений. Если дьяволица будоражила в ней боль и отвращение, то алый пес — непреодолимые ужас и волнение.       — Ты боишься провести старость в одиночестве.       Пульс участился, когда его руки скользнули по ее рукам и животу. Он плотно прижался к ней окаменевшим телом, и она вмиг ощутила себя хрупкой и слабой.       — И что мне тогда делать? — ответила она, взбудораженная чувствами. Слова лились из уст алого пса, словно дивная адская песня, убаюкивающая бдительность.       Ему не требовалось проявлять магию грёз, чтобы внушить ей ужас. Все его существо уже было воплощением истинного, мистического страха, рождённого в недрах недобрых грёз. Ощутив холод его длинных, тонких пальцев, она подумала на один короткий и тревожный миг, что вся власть была вовсе не в руках Матери, а у алого пса, который позволял последней питать эфемерное чувство превосходства.       Алый пес слегка сжал талию Мэй и тихо заговорил:       — Все страхи — твои оковы. Прими их, а затем подчини, чтобы вознестись в небеса и даровать всем свободу.       Его глаза потемнели, как и эмоции на лице зеркальной старухи. Она мгновенно напряглась и крепко сжала свои тонкие губы. Лицо ее превратилось в бледную и непроницаемую маску. На морщинистой щеке старухи появился тонкий, белый шрам, ровной линией заканчивающийся у высохшего, потускневшего от слепоты глаза.       Взгляд Мэй заволокло красным туманом. Она быстро забормотала, не мигая:       — Вознестись в небеса, да? Как бумажный самолетик… Я все еще не понимаю тебя.       Алый пес снисходительно ухмыльнулся и отступил на несколько шагов назад. Мэй облегченно выдохнула.       — Потому что еще не пришло время.       Она обернулась к нему через плечо и спокойно продолжила:       — А когда придет, то я должна буду всех спасти?       — Верно.       — Но почему именно я?       — Не пойми неправильно, моя дорогая Мэй, — теперь его голос звучал несколько иначе. — До тебя были многие, кому я пытался поручить эту миссию. Но они не справились со своей задачей. Ты — лишь очередное лицо из тысячи других. — Он указал на нее пальцем и посмотрел немигающим, странным взглядом, от которого у Мэй на руках и спине пробежали мурашки.       Они смотрели друг на друга какое-то время, после чего Мэй медленно заговорила:       — Я хочу спросить тебя кое о чем. — Алый пес сощурился и сцепил руки за спиной. — Что произошло с другими охотниками за пределами поместья? Почему никто не хватился нас? — Он нахмурился, словно был разочарован ее вопросом, и его уголки губ едва дрогнули.       — У нее на каждого из вас есть свой план, — заговорил он холодно и сдержанно. — Подумай, почему никто не мог поймать дьяволицу раньше. По этой причине не могут и сейчас, — отрешенно закончил он и ожидающе посмотрел на Мэй.       «И ни друг, и ни враг. Хотела бы я знать, что у него на уме!» — пробормотала про себя Мэй. Когда она смотрела на алого пса, то ощущала волнение, подобное тому, что испытывала в детстве во время игр: сладкий, дикий, непреодолимый азарт. Тягостное любопытство и отчаянный страх допустить ошибку. Ей хотелось отвернуться, зажмуриться и забыться. Но стоило ей прикрыть глаза, как образ алого пса непроизвольно вспыхивал в мыслях.       Поэтому, поддавшись неконтролируемому любопытству, она быстро облизнула пересохшие губы и невольно спросила:       — Скажи, а что ты видишь в зеркале       — Ничего. — Странный блеск загорелся в его глазах, похожий на испуг и удивление. Алый пес отчаянно пытался изобразить на своем лице безразличие. — Не задавай глупых вопросов, — ощетинился он, растеряв весь свой игривый задор. — Думай о своей миссии, — резко закончил разговор, повернувшись к ней спиной. — У такого, как я, не может быть души, — добавил он чуть тише и сделал рваный шаг, пройдя сквозь стену.       Мэй проводила его взглядом и тихо прошептала:       — Лжец.       «Ты так печально щурился, словно был готов вот-вот расплакаться. Интересно, что ты увидел?» — подумала про себя Мэй. Она снова взглянула на зеркало. Старухи уже не было.

⋇⋆✦⋆⋇

      Мало-помалу всё повторялось снова и снова: стены и потолки, треща, перемещались. За короткие мгновения архитектура поместья стремительно менялась. Интересно, что могло бы произойти, если бы она не пыталась перестроиться и осталась стоять на месте — её бы задавила движущаяся стена? Или, возможно, прошла бы сквозь неё как призрак? Если бы у неё было несколько жизней, она бы обязательно проверила.       Она не помнила, сколько уже шла. Ей хотелось выйти на внутренний двор, где было больше всего солнечного света, но ничего не получалось. Потому что там росла благовонная глициния, которую так не любила нечисть. Из-за этого лабиринт поместья постоянно перестраивался и не выпускал её из своих объятий. Но она не теряла веру в чудо.       — Ты смелее, чем кажешься, — негромко донесся до неё голос Йоко. Она покрутила головой в поисках источника звука, но никого не обнаружила. — Опусти голову, — прозвучал мягкий голос. Она послушалась и уставилась на старую картину, прибитую к полу.       — Думаешь? — Она присела на корточки и погладила кончиками пальцев раму. Из картины донесся приглушённый смех Наны:       — Щекотно!       — Прости.       Они все разом затихли, и в воздухе затрещало странное напряжение. Она тяжело выдохнула и потерла глаза кулаком. Спустя какое-то время отозвалась Йоко, заговорив неожиданно строгим голосом:       — Девчонка… Ты… — Стены зловеще скрипнули, словно напоминая о том, что говорить здесь было небезопасно.       Она перебила Йоко:       — Сделаю всё, что в моих силах, — шепнула она, сразу смекнув. А потом быстро поднялась на ноги. — Но сейчас мне пора, так что… ещё увидимся, — с трудом закончила она и обернулась по сторонам.       — Береги себя, — тихо донеслись голоса Йоко и Наны. — Не будь глупой и вытащи нас поскорее из этой картины! Сидеть здесь — та ещё задница! — добавила ехидно Йоко, и она тихо хохотнула.       Стены расступились в стороны, впустив лучи света и лёгкий аромат глицинии. Она быстро зашагала, не веря собственным глазам, и в прыжке выпорхнула на полуоткрытую террасу: аккуратная крыша создавала большую тень, по которой могла перемещаться дьяволица. Окон и стен не было, вся конструкция крепилась на хлипких опорных столбах, поэтому потоки холодного ветра без труда со всех сторон обдували её тело. Она зябко поёжилась, подошла к краю террасы и посмотрела вниз — от земли до её ног было шесть метров, не меньше. От страха у неё закружилась голова, она шагнула назад и на короткий миг накрыла лицо ладонью. В поместье бабочек никогда не было подобного строения, и она уже подумала, не стала ли всё вокруг очередной уловкой грёз дьяволицы.       «Не зови Мать человеческим именем, тогда она сразу явится к тебе…» — вспомнила она слова Йоко.       Времени на сомнения у неё больше не было. Она осторожно нащупала кинжал и глубоко вздохнула, собравшись с мыслями.       — Аяме, — негромко сказала она, подавив в себе волну ужаса. Хватило секунды, чтобы перед её лицом предстал зловещий облик Матери, в глазах которой всколыхнулась животная ярость. Она неожиданно тепло улыбнулась ей, и та вмиг растеряла всю уверенность, не сразу осознав, где они находились. — До встречи в аду, — пылко прошептала она, вцепившись в кимоно дьяволицы. Последняя резко вскрикнула, подзывая к себе нечисть, но было уже поздно — они со свистом взмыли в небо, подобно бумажным самолётикам, а затем стремительно полетели к земле. Их окутал солнечный свет, и она широко улыбнулась, обняв мёртвой хваткой кричащую от боли дьяволицу.       «Сгори дотла, паршивая дрянь!» — крепко зажмурилась она, готовясь к болезненному падению.