Почему именно сейчас

***

Сегодня Гермиона Грейнджер чувствовала себя странно. С самого утра её клонило в сон, ломило спину, а где-то глубоко под рёбрами ныла тревога. Сначала она списала всё на усталость. Потом на пончики, которые, возможно, были с творогом. «Неужели, как у папы — непереносимость лактозы?» — мелькнула паническая мысль. Но когда живот сжал спазм, а затем она ощутила неладное под собой, лицо побледнело. Только не сейчас. Только не это. Мама, конечно, говорила, что это может начаться в любой момент. Фраза «ты станешь женщиной» звучала красиво, почти возвышенно. Но она не предупредила, что это будет вот так — внезапно, в школе, на уроке трансфигурации. Гермиона осторожно двинулась, провела ладонью под мантией и почувствовала влагу. В следующую секунду она уже почти бежала из класса, сверкая полами мантии и мысленно молясь, чтобы никто ничего не заметил. «Слава Мерлину, что форма в Хогвартсе чёрная, а не светло-голубая, как у шармбаттонок», — мелькнуло в голове. Она влетела в самый глухой туалет в замке тот, что избегали все из-за Плаксы Миртл. Сбросила мантию, встала перед зеркалом и замерла: юбка была в пятнах крови. Даже если заклинание очистки сработает, что делать дальше? С собой у неё не было ничего. Ни прокладок, ни сменной одежды, ни хоть какого-нибудь плана. В голове металась паника. Как с этим справляются волшебницы? — Гермиона вцепилась в край раковины. Неужели у них есть особые чары? Может, какое-то травяное зелье? Или амулеты, которые просто… не дают этому случиться? Или делают это… незаметным? Она вдруг поняла, что не знает. Вообще не знает. Ни один профессор об этом не говорил. Ни одно школьное пособие не упоминает, что делать, если ты — не просто одарённый волшебник, а девочка, у которой началось. Почему этому не учат? Почему никто ничего не объясняет? Она сжала челюсти. Всё сама. Конечно. Как всегда. Гермиона уже достала палочку, чтобы трансфигурировать туалетную бумагу в подобие прокладки, как вдруг дверь скрипнула. Из кабинки вышел Драко Малфой. — Это… это женский туалет! — резко бросила она, зажимая руками подол юбки. — Это туалет Плаксы Миртл, — равнодушно отозвался он, даже не удосужившись удивиться. Он лениво вытер руки о мантию и чуть приподнял бровь, глядя на Гермиону. — Это не отменяет того, что он женский, — отрезала она, стоя у умывальника и сжимая ткань в кулаках. Лицо её горело. Она отчаянно старалась сохранить достоинство, даже стоя в крови. — Ты даже не спросишь, кто такая Плакса Миртл? Неужели и это ты уже вызубрила? — усмехнулся он. Но в голосе не было обычного яда, он звучал рассеянно, будто сам не знал, зачем это сказал. — Мне всё равно, — рявкнула Гермиона. — Уходи. Он не шелохнулся. В этот момент, словно нарочно подгадав, сквозь стену с пронзительным воем появилась Плакса Миртл. — Что тут за шум? Я пыталась спать! — завыла она. Пронеслась мимо Гермионы, чуть не задев, и закружилась над раковинами. — Опять кто-то пришёл… Все ко мне лезут, никто не уважает моё горе. А теперь ещё и грязь! Она вдруг замерла, уставившись на Гермиону. — Ты… орёшь, будто весь туалет твой! Пришла, возмущается ещё и… Её глаза широко раскрылись. Она медленно подплыла ближе и внезапно хихикнула низко, злорадно. — У девчонки кровь идёт! По слогам, громко, с нарастающим визгом. Потом сорвалась в смех и закружилась под потолком: — Ахахах! Испачкалась! Ах, как неловко! — Замолчи! — рявкнула Гермиона, но уже было поздно. Малфой застыл. Он перевёл взгляд на Миртл, затем — на Гермиону. Его лицо сменило выражение: сначала сомнение, потом настороженность. И вдруг он бросил взгляд в зеркало. В отражении виднелась задняя часть юбки. Пятно. Кровь. Он понял. И всё обрушилось. Гермиона ожидала чего угодно: насмешки, подкола, даже «грязнокровка». Но не тишины. Малфой не рассмеялся. На его лице появилось удивление, затем лёгкое смущение, и растерянность. Не издёвка, не холодная отстранённость, а настоящая, почти человеческая неуверенность. Он отвёл взгляд, резко, словно это был не её позор, а его собственная неловкость. И это было хуже, чем если бы он просто усмехнулся. — Можешь… уйти, — выдавила она. Голос дрогнул. Щёки вспыхнули. Он всё ещё стоял, потом, почти шёпотом, сказал: — Menstrua purgo. Без издёвки. Без акцента. Спокойно. Почти по-доброму. Хотя, может, он и сам этого не понял. Гермиона подняла на него глаза растерянные, напряжённые. — Я и без тебя знаю, — пробормотала она, уже без злости. Он чуть повёл плечом и молча вышел. Миртл зависла под потолком, надутыми губами: — Все такие шумные… ранимые… Все такие серьёзные… Гермиона её уже не слышала. Она стояла у умывальника, вжавшись в край, и думала только об одном: почему же он не рассмеялся?

***

Он пообещал себе больше никогда не заходить в этот туалет. Да и вообще — мальчик, случайно оказавшийся в заброшенном женском туалете, выглядел… странно. Он надеялся, что Грейнджер не станет об этом трепаться. Если что — он тоже мог начать. Хоть и не хотел. Он шёл по коридору, глядя вперёд, но словно не видел. Мысли возвращались обратно, туда, в парящий воздух, к крику Миртл, к пятну крови, к её взгляду. Почему он вообще вспомнил это заклинание? Оно всплыло как-то само не обдуманно, не нарочно. Просто… пришло. Из памяти, глубже которой он давно не нырял. И вместе с ним — мама. Он был совсем ребёнком. Шесть, может, семь. Тогда в доме стояла странная тишина — не торжественная, как при приёмах, и не размеренная, как в обычные дни. Нет. Тишина напряжённая, будто всё внутри Мэнора замерло. Ни гувернантки, ни эльфов, ни отца. Только длинные коридоры и холодный мрамор. Он тогда никому не был нужен. Иногда это даже нравилось. Он помнил, как стоял у двери её спальни, нерешительно, прежде чем толкнул створку. И вошёл. Мама лежала на кровати, под пледом, белая как простыни. На тумбочке — смятая салфетка или платок, весь в пятнах. Он не знал, что это значит. Но почему-то испугался. Решил, что она умирает. Он бросился к ней, вцепился в край одеяла, заплакал. Нарцисса с трудом пошевелилась. Медленно, будто сил почти не осталось, провела рукой по его щеке. Тихо выдохнула: — Всё в порядке, милый. Это просто… такая женская вещь. Иногда бывает тяжело. Она улыбнулась слабо и добавила: — Только… никогда не смейся над этим. Хорошо? Она сказала это не сурово. Не как приказ. А тихо, почти виновато. Словно заранее знала, что мир, в котором он вырастет, сделает из таких вещей посмешище или табу. И потому — просила. Не приказывала. Он тогда не понял, но кивнул. Потому что она была такой честной и уязвимой. Он запомнил не слова даже, а то, как она смотрела. С любовью. С доверием. Отец бы сказал иначе. Если бы вообще сказал. Люциус никогда не говорил о «мелочах». Он учил: держи спину прямо, не задавай лишних вопросов, не проявляй слабости. Всё должно быть под контролем. Даже эмоции. Особенно эмоции. Но мама… Она как будто оставляла лазейки. Маленькие, тихие двери, которые никто не замечал. И если ты знал, как их найти — то знал и больше, чем должен был знать сын Малфоя. Потом, уже постарше, он сам нашёл это заклинание. Menstrua purgo. Простое, почти незаметное среди других. Не преподаваемое. Он выучил его на случай. Тогда казалось, что оно может пригодиться, если с мамой снова что-то случится. Он не хотел больше видеть её такой: хрупкой, побелевшей, ускользающей из жизни. Он даже не знал, почему сказал его тогда. Просто… не смог промолчать. Он вздохнул. В голове всё ещё звучал мамин голос — не властный, а домашний, настоящий: «Иногда бывает тяжело. Не смейся, хорошо?» Он не смеялся. Он запомнил. Он вздохнул, замедлив шаг. Грейнджер. Он никогда не думал, что именно она станет той, перед кем он вспомнит мамины слова. Той, кому, пусть и молча, протянет руку. Не из великодушия. Не из жалости. А просто потому, что по-другому было бы подло. Грязнокровка, как шепчет ему голос воспитания. Надоедливая выскочка, как он сам всегда думал. И всё же не враг. Не в ту минуту. Если бы он не знал… если бы не видел когда-то маминых рук, её стыда и боли, он, может, и посмеялся бы. Может, сказал бы что-нибудь едкое, привычное, колкое. А потом ушёл бы с чувством удовлетворения и превосходства, как всегда. Но теперь… он не был уверен — над кем бы тогда смеялись больше. Над ней, потому что испачкалась? Или над ним, потому что был глуп и не понимал, что происходит? Он не считал, что сделал что-то великое. Не думал, что это жест доброты или геройства. В этом не было ни пафоса, ни сентиментальности. Он просто… остался самим собой.

***

Позже, когда всё уже закончилось, когда мантия была очищена, а слёзы вытерты, Гермиона сидела в кровати, сжав колени к груди, и не могла выбросить из головы одно-единственное лицо Малфоя. Она снова и снова возвращалась к тому моменту. Не к Плаксе Миртл, не к крови, не к унижению, а к его взгляду. Он ведь мог сказать что угодно. Мог рассмеяться. Мог поклониться с фальшивой вежливостью, как любил. Мог шепнуть «грязнокровка», даже тихо, на прощание. Но он не сделал ни-че-го. И даже больше — он помог. Он произнёс заклинание. Без наигранности, без показной снисходительности. Просто, спокойно. И — странно — заклинание, которого она не знала. Она не могла успокоиться. Её пальцы дрожали, когда позже, уже в спальне, она попыталась записать его на обрывке пергамента, чтобы позже найти в книгах. Она проверила всё. «Стандарт заклинаний» — нет. «Современные магические практики для ведьм-подростков» — нет. «Дополнение к базовой лечебной магии» — тоже нет. Нигде. Это… злило. И не злило. Он знал что-то, чего не знала она. Он не унизил, не воспользовался ситуацией. Он… просто вышел. Не остался посмотреть, не бросил последнюю реплику. Вышел молча. Как будто… испугался. Она бы очень хотела придумать себе объяснение. Сказать, что он сделал это назло. Или из гордости. Или чтобы сбить её с толку. Но в душе чувствовала: всё было иначе. И это было страшнее. Сложнее. Потому что он уже и так ей нравился. Пусть она себе в этом и не признавалась. А теперь стало только хуже. Или… глубже. Потому что под его привычной надменностью вдруг проступило нечто другое. Настоящее. Живое. Неловкое. Человеческое. И она не знала, что с этим делать. И она чувствовала себя глупо. Очень глупо — думать о нём так. О мальчике, который всё ещё при первой же возможности отпускал едкие замечания. Который почти никогда не говорил с ней напрямую. Который… сегодня был на её стороне. Даже если всего на пять секунд.