Почему именно сейчас

Они добрались до каменной горгульи, и та нехотя отступила в сторону, открыв лестницу. Кабинет Дамблдора встретил их уютом и запахом чая. Птица феникс спрыгнула с верхней перекладины и прищурилась, встречая незваных гостей. Дамблдор стоял у окна, наблюдая за пролетающими совами. Услышав шаги, он обернулся. Лицо было спокойным, но глаза блестели странным светом — между усталостью и насмешкой. — Мисс Грейнджер. Мистер Малфой, — он кивнул. — Прошу, садитесь. Они сели. С трудом. Осторожно. На краешки кресел, будто кресла были зачарованы и вот-вот укусят. Старались не смотреть друг на друга, но воздух между ними пульсировал. — Мне рассказали, что вы устроили драку. Без волшебства, но весьма… бурную, — сказал Дамблдор, присаживаясь. — Хочешь начать, Гермиона? Она вздёрнула подбородок, но голос предал её — прозвучал хрипло: — Он назвал меня грязнокровкой. Опять. Я… я не выдержала. — И ты ударила мистера Малфоя? Она кивнула, выпрямляясь. — Да, сэр. Он толкнул меня. — И после этого ты, — обратился Дамблдор к Драко, — ударил её в ответ? — Она первая швырнула в меня чернила! — вскинулся тот, глядя на него с почти подростковым отчаянием. — Я… я только хотел… чтобы она перестала вести себя так, будто она лучше всех! Дамблдор с минуту молчал. Затем встал и начал прохаживаться вдоль кабинета, сцепив руки за спиной. — Вы не обязаны дружить, — начал он, глядя вперёд, не оборачиваясь. — И не обязаны даже уважать друг друга. Хотя было бы неплохо. Но вы обязаны понимать: слова, сказанные на эмоциях, живут гораздо дольше, чем эти эмоции. Он повернулся. — «Грязнокровка» — это не просто обида. Это попытка уничтожить чью-то суть. А удар в лицо, как бы ни казалось справедливым, не делает тебя сильнее — он делает тебя уязвимее. Они оба молчали. Гермиона — напряжённая, бледная. Малфой — прищуренный, словно не мог поверить, что всё это с ним происходит. — За нарушение дисциплины вы оба получите выговор и неделю наказания, — продолжил директор. — И да, вы будете его проходить вместе. — Что?! — выдохнули они одновременно. — Завтра после уроков. Профессор Спраут даст вам работу в теплице. Да, удобрения. Да, грязь. Да, бок о бок. — Он улыбнулся. — Надеюсь, там никто не будет бить друг друга лейками. Он сел за стол, сцепив пальцы. — Видите ли, — добавил Дамблдор, глядя на них поверх очков, — иногда самые бурные стычки случаются между теми, кто слишком похож. Это может раздражать. Или пугать. Или… волновать. — Я?! Похожа на него?! — возмутилась Гермиона. — На неё? — одновременно выпалил Малфой. — Это уже оскорбление. — Ну конечно, — кивнул Дамблдор серьёзно. — Никогда не случалось, чтобы два блестящих, упрямых, вспыльчивых ученика начали тайно испытывать друг к другу интерес. Особенно если один из них — талантливый, но излишне самодовольный слизеринец, а другой — гениальная, но легко загорающаяся гриффиндорка. Он посмотрел на них с лёгким прищуром. — Не беспокойтесь. Это временно. Чувства, как и драки, иногда приходят неожиданно и так же быстро уходят. Гермиона застыла, словно кто-то громко озвучил её самый постыдный секрет в прямом эфире «Пророка». Сердце ухнуло куда-то в пятки, а мысли разлетелись, как страницы неаккуратно закрытой книги. Он это сказал при нём. При Малфое. Всё, конец. Малфой же даже бровью не повёл. Вернее, повёл — но так, что это выглядело как снисходительная насмешка. В его взгляде на Дамблдора читалось: какой трогательный бред, пора бы вам на пенсию, профессор. – А иногда… — он сделал глоток чая, — …нет. Гермиона мысленно закричала, а Малфой чуть заметно приподнял уголок рта, будто слушал нелепую шутку, в которой он сам отказывается быть участником. Он поставил чашку. — А теперь идите. Вам обоим есть над чем подумать. И пусть в следующий раз ваша энергия будет направлена на книги, а не на кулаки. Они поднялись. Малфой всё ещё хмурился, а Гермиона выглядела так, будто предпочла бы сдать экзамен по древнерунному языку, написав его левой рукой в темноте, чем снова оказаться в этом кресле. — Ах да, — сказал Дамблдор, уже почти отвлёкшись на какие-то свои бумаги. — Пожалуйста, не пытайтесь перекидывать друг в друга горшками с мандрагорами. Они этого не любят. — Улыбнулся, как человек, только что давший совершенно серьёзный совет. Дверь за их спинами закрылась с глухим щелчком. Гермиона выдохнула, впервые за всё это время. В груди было так тяжело, будто она вышла с поля боя, где вместо заклятий летали прицельные фразы. Малфой шёл рядом, даже не повернув головы. Для него, казалось, само существование этого «рядом» было унизительным. У подножия лестницы их ждала профессор Макгонагалл. Стояла, как статуя, руки за спиной, взгляд — ледяной. — Закончили беседу с директором? — её голос мог бы замораживать воду. Они кивнули синхронно, что только усугубило нелепость ситуации. — Прекрасно. Последствия: минус десять очков с каждого факультета. Гермиона почувствовала, как у неё дрогнули губы. Десять — смешно. Но стыд жёг сильнее, чем любое серьёзное наказание. — Это… больше не повторится, профессор, — выдавила она, глядя в пол. — Надеюсь, мисс Грейнджер. Потому что вы — лицо Гриффиндора. И я привыкла им гордиться. Малфой стиснул зубы и отвёл взгляд, словно хотел убедить всех, что сказанное его не касается. — А теперь идите. И… — в голосе прорезалась сухая тень юмора, — если уж решите подраться, делайте это не в коридоре. И лучше без зрителей. Мантия профессора взвилась за её спиной, когда она развернулась и ушла. Гермиона стояла, прикусывая щёку, чтобы не дать слезам вырваться наружу. Малфой тихо развернулся и направился к подземельям, шаги — отмеренные, как в строю. Они ушли в разные стороны, и ни один из них так и не обернулся.

***

Гермиона сидела в кресле у камина, сгорбившись и укутавшись в тёплый плед. Щёки ещё тлели от стыда, злости на себя и… может, чуть-чуть — от унижения. Впервые в жизни ей влепили выговор за драку. Да-да, драку! Даже Макгонагалл, обычно восхищавшаяся её дисциплиной, выглядела не просто строгой, а почти растерянной. А Дамблдор, в своей загадочной манере, назвал всё это «учебным моментом». А потом Спраут вручила ей перчатки с сухой шуткой: «Не забудь завтра. Удобрения сами себя не разложат». Какой же это был кошмар. И тут рядом села пара уставших, но знакомо-дорогих лиц. — Ну ты даёшь, — протянул Рон, голос полон был почти восхищения. — Так его отметелить. Это было эпично. — А лицо Малфоя, — подхватил Гарри. — Я думал, он сейчас расплачется. Или вызовет отца из Министерства, чтобы как-то отомстить. — Спасибо, — пробормотала Гермиона, всё ещё хмурясь, но уголки губ предательски дрогнули. Рон встал на одно колено и широко улыбнулся: — Ну вот, теперь у нас в истории Хогвартса есть своя героиня с кулаками! Гарри не выдержал и прыснул со смеху. Гермиона вскинула брови, но не удержалась — тихо хихикнула, потом громче, а вскоре уже громко рассмеялась, прикрыв рот рукой. — Ох… Вы оба идиоты. — И гордимся этим, — кивнул Гарри. — Но только представь: ты — героиня! Разорвала шаблон! Слепила из Малфоя лепёшку — и без единого заклинания. — Мне всё равно стыдно, — шепнула она, улыбаясь. — Я так… так вспылила. Это было некрасиво. — Говорят, это было красиво, — вставил Рон. — Особенно момент, когда ты тянула его за мантию, а он верещал как чайник. — РОН! — Что? Я просто… смакую. В комнате воцарилась тишина. Тепло от камина обнимало их, где-то в углу едва слышно звучала волшебная флейта, словно специально для них. — Спасибо вам, — тихо сказала Гермиона. — За то, что… вы здесь. Со мной. — Куда ж мы денемся, — улыбнулся Гарри. — Мы же троица, — пожал плечами Рон. — Ты — голова, Гарри — сердце, я — великолепие. Баланс. Гермиона рассмеялась снова — уже легко, по-настоящему. В этот момент мир стал чуть менее страшным. Всё наладится. Особенно если рядом есть друзья, которые поддержат тебя, даже когда ты ударила слизеринца по лицу, прокляла всё на свете и чуть не заревела. Да, всё наладится.

***

Грязь липла к рукавам, забивалась под ногти даже сквозь перчатки. Воздух в теплице был тягучим, как сироп, пахнущим сыростью, перегноем и чем-то явно недавно жившим. Они работали молча. Уже больше двадцати минут подряд, и Гермиона почти начала надеяться, что он не откроет рта до конца этой унизительной отработки. Она сосредоточилась на мандрагоре — тугой, скользкой от сока. Её корешки вцепились в землю с упрямством Малфоя на дебатах. А потом, будто между делом, он сказал: — Что, Грейнджер… влюбилась, да? Слова ударили, как ледяная вода в лицо. Гермиона застыла. Пальцы продолжали механически копаться в земле, но сердце замерло, а потом резко дернулось — рванулось к горлу. Он не смотрел на неё. Притворялся, будто занят своей корзиной, но уголки губ едва заметно дёрнулись. — Что? — её голос дрогнул, чуть тише, чем хотелось. Малфой пожал плечами: — Ну, просто… обычно, если кто-то так страстно бросается в драку, с криками и ударами в грудь, дело не только в ненависти. Бьёт — значит любит, да? Он усмехнулся. Грязь на щеке, пятно на мантии, волосы в беспорядке — и всё равно эта ухмылка — гадская. Внутри Гермионы всё скрутило. Будто в животе вскрылся узел из обиды и чего-то ещё — стыда? боли? слишком живого. — Ты… — начала она, но язык заплёлся. Как ответить, когда то, что он сказал — неправда и одновременно слишком близко к правде? Он наконец взглянул на неё насмешливо. Но в его глазах мелькнуло что-то ещё. Что-то опасное, нечаянное. Она сглотнула. Накатила злость. Слишком сильная. — Думаешь, это смешно? — прошипела она. — Ты даже не представляешь, насколько ты… Она не договорила. С силой воткнула лопатку в землю и продолжила работать, сжав зубы. А сердце… всё ещё билось больно. Потому что этот тон — пренебрежительно-ироничный, лёгкий, — был гораздо хуже, чем если бы он крикнул, как раньше. Потому что её всё это слишком волнует. И потому что она даже сейчас не могла решить — хочет ли она ударить его или, Мерлин прости, чтобы он спросил это всерьёз. Между ними повисла тишина. Напряжённая, вязкая, как земля у корней мандрагоры. Гермиона молча ковырялась в земле с остервенением, едва не ломая инструмент. Малфой снова занялся своей грядкой, будто всё происходящее — скучная рутина. И тут он, склонившись над особенно упрямым растением, потянул её вверх — и мандрагора, выскользнувшая из земли с мерзким чмокающим звуком, резко заорала прямо ему в лицо. — ААААААААААА! — раздалось пронзительное визжание. — МЕРЛИНА РАДИ! — завопил Малфой, отшвырнув мандрагору, словно огнекраба. Он попятился, споткнулся о собственную корзину с удобрениями и с грохотом рухнул на спину. Удобрение — тёмное, зловонное, тяжёлое — вывалилось и растеклось по его мантии. Гермиона застыла на мгновение… а потом звонко рассмеялась — настоящим, неконтролируемым смехом с каплями слёз на глазах и подрагивающими плечами — Ты смеёшься? — спросил он с мрачной обречённостью. — Ты их прокляла, Грейнджер? Тебе мало со мной подраться? — Я не проклинала мандрагор, — сквозь смех выдавила она. — Это просто… карма. — Это нападение, — буркнул он, поднимаясь с видом пострадавшего героя. — Я напишу жалобу в отдел по защите чистокровных. Мы тоже люди, между прочим. — Об этом можно поспорить, — фыркнула Гермиона, вытирая слёзы с глаз. — Но вид, Малфой, у тебя… гениальный. Он смерил её взглядом, поправил волосы, на которых прилипла трава, и с усмешкой произнёс: — Ты смейся, смейся. Только мой отец узнает об этом — и закроет эту чёртову школу. Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним, Грейнджер. — Так что обнимемся? — предложил он с ироничной улыбкой. И вдруг, без предупреждения, Малфой схватил пригоршню грязи и бросил в Гермиону. Она вскрикнула и бросилась в сторону, но грязь всё равно попала ей на мантию. Малфой же, не теряя достоинства, медленно пошёл вглубь теплицы, гордо задрав голову. Гермиона на мгновение застыла, почувствовав, как сердце ёкнуло. Потом с трудом сдержала смешок — Малфой оставался невыносимо дерзок и до боли знаком. С души будто упал один из сотен грузов. Ненадолго. Но ей и этого было вполне достаточно.