В этом городе никогда не прощаются

      Ночная Йокогама выглядит как репетиция конца света: поломанные и разрушенные здания, зияющие провалами улицы, обломки бетона и металла. Город выстоял, выдержал, и завтра над ним тоже взойдет солнце.       Прошла неделя с того дня, но следы чужой ужасающей силы все еще шрамами пестрят на его теле. Справиться с ними, залечить снова в сотый раз и продолжать после этого жить — задача не из легких.       Гораздо тяжелее принять, что это произошло по собственной вине. С этим жители так быстро не разберутся.       Камю и Син Рюэ забрал Спецотдел. Первого поместили под стражу в изолированную камеру тюрьмы «Мерсо», стены которой способны подавлять способности и удерживать одаренных, а вторая исчезла, и информации о ее местонахождении не было. Ни Вооруженное Детективное Агентство, ни Портовая Мафия не смогли найти ее следов. Анго многозначительно молчал, а это могло значить только одно — если она жива, то найти ее можно разве что когда Син сама себя выдаст. Юнги уверен, что они еще услышат о ней. Хорошо было бы, если тогда девочка окажется на их стороне.       Дверь на крыше скрипом оповещает, что он теперь не один. Тихий шорох чужих шагов приближается, но Дазай даже не поворачивает головы, потому что и так точно знает, кто пришел.       — Люблю ночной Город, — Чимин останавливается за его спиной, принимая свою излюбленную расслабленную позу.       — Ночь — время Портовой Мафии, — повернув голову, через плечо смотрит на него Юнги. — У меня с тех времен осталась привычка не спать до рассвета. Ты выглядишь неплохо, даже и не скажешь, что едва не помер у меня на руках.       Чуя вмиг вспыхивает при упоминании, как он очнулся в квартире Юнги, чистый, с обработанными ранами и голый. Ну почти. На нем была только белоснежная рубашка, едва способная прикрыть бедра. Он тогда так орал, что соседи едва не вызвали полицию, но Дазаю было плевать.       — Как там Тэхен? — переводит тему Юнги, явно зная, о чем вспоминает покрасневший парень. — У Ацуше все неплохо. Фукудзава помогает ему с тигром.       — Что ему будет? Уже вовсю работает, — Чимин пожимает плечами, подходя ближе к краю и вглядываясь в освещенный луной горизонт.       Юнги же смотрит только на него. Снова проверяет, все ли хорошо запомнил, точно ли ничего не изменилось: рыжая челка, торчащая из-под нелепой шляпы, нос, острая линия скул, глубокие карие глаза, в которых вспыхивают искры зарождающегося огня, когда он начинает злиться. И губы.       — Я…       Он не дает Чимину договорить. Резко разворачивает за руку и тянет на себя, впиваясь поцелуем, фиксирует руки, готовые оттолкнуть, заламывая их за спину дергающегося и мычащего парня, сильнее прижимает такое хрупкое на вид, но сильное и тренированное годами тело и не позволяет ему вдохнуть. Пусть сейчас дышит только им.       Чуя теряет самообладание. В голове коллапс и война, потому что Юнги застал его врасплох, так нагло и бесцеремонно сейчас шарит у него во рту своим горячим языком, с силой сжимает руки, не давая возможности освободиться, что кажется, ребра трещат. А может, это самоконтроль расходится по швам? Иначе как объяснить то, что он отвечает? Сплетает их языки, сам покусывает чужие губы, слизывает капельку крови, выступившую из ранки, и не хочет дышать, потому что для этого им надо будет отстраниться.       Нет в их действиях ни логики, ни плана. Есть только та самая грань, за которую они никогда не переступали. Точнее, была до этого самого дня.       Юнги больше не держит, он скользит ладонями по спине, плечам, шее с вечным чокером, тянет за него, подцепив пальцами, и касается мягкой кожи щек. Ощущает, как чужие руки стискивают до треска ткань его плаща на груди и не позволяют отступить, дать моменту закончиться.       Они оба сумасшедшие, потому что всегда ходят по лезвию, балансируют на краю. В их жизнях боли всегда настолько много, что кажется, ее не способен вынести один человек, но сейчас они ею делятся, и становится немного легче.       Поцелуй замирает, словно оба поставили его на паузу, не сговариваясь. Юнги отстраняется не сразу. Только спустя несколько секунд медленно и осторожно отрывается от чужих губ, словно любое резкое движение может привести в действие взрывное устройство. Упирается лбом в чужой висок, держит Чимина за плечи, дышит тяжело, потому что слишком много всего. Им слишком близко, сильно, долго и мучительно сладко.       — Черт… — выдыхает Чимин, а его голос предательски дрожит и едва не срывается. — Ты же понимаешь, что если сейчас не отойдешь…       — Понимаю, — тихо отвечает Юнги. — Поэтому и сделаю это.       Но не отходит.       Ему нужно всего несколько несчастных секунд, еще одно касание, разделить один вдох между ними. Убедиться, что все произошло на самом деле, а не иллюзия, не плод их воображения.       А затем все-таки делает шаг назад, отступая, но продолжая держать чужие руки в своих, чувствуя их легкую дрожь.       — Не смотри на меня так, Дазай — выходит хрипло, и неуверенно, потому что сам Чимин взгляд оторвать от человека напротив не может. — Я не знаю, что мы будем с этим делать дальше.       — Я тоже, — Юнги отвечает честно, не оправдываясь, не обещая, просто озвучивая факт.       Пальцы медленно разжимаются, отпуская запястья, но ладони еще скользят по коже, изучают и запоминают на ощупь. Чимин сначала хочет одернуть руки, по привычке собираясь отшутиться, оттолкнуть, может, даже ударить. Сделать хотя бы что-то, чтобы вернуть все как было до этого момента, но останавливается. Поздно. Грань, где можно сделать вид, что ничего не произошло, уже стерта.       — Это ничего не меняет, — говорит он, но сам же и понимает, что скорее себе, чем Юнги. — Завтра все будет так же, как и всегда. Мы по-прежнему враги.       — Конечно, — кивает тот, соглашаясь без колебаний. — Завтра всегда так же. Портовая Мафия и Детективное Агентство на разных полюсах.       Внизу ночная Йокогама дышит неровно, скрипит тележками уличных торговцев, гудит моторами автомобилей, шипит решетками колектора, но живет. Вдали мигает реклама, где-то слышны сирены, и этот голос Города странным образом возвращает их в реальность. Юнги отступает еще на шаг, увеличивая расстояние между ними, а затем еще и еще.       Чимин поправляет шляпу, смахивает с плеч невидимые глазу пылинки и одергивает полы жилета, так, словно ему внезапно стало важно, насколько опрятно он выглядит. Руки опять оказываются в карманах, а плечи расправляются, и на лице снова появляется привычная маска надменности и безразличия.       — Не опаздывай в следующий раз, — бросает он, отворачиваясь, чтобы уйти, и салютует в воздухе рукой, на мгновение только задерживается у выхода, вроде бы хочет что-то еще сказать, но молчит и просто делает шаг на лестницу, захлопывая за собой металлическую дверь.       — Не опоздаю, — подхваченные внезапно поднявшимся ветром слова остаются никем не услышанными.       Юнги на крыше один. Смотрит на место, где только что стоял Чимин, а затем переводит взгляд на их Город, который снова выжил ценой чужих решений, выбора тех, кто его делать никогда не хотел, но вынужден.       Они снова разошлись в разные стороны, не прощаясь.       Потому что в Йокогаме прощание звучит как признание поражения.       Этот Город слишком часто видел, как уходят, обещая, что не надолго, что скоро вернутся. Уходят на задание, в ночь, под дождь, к морю, и не возвращаются. Не единожды слово «прощай» оказывалось последними, а Йокогама не любит признавать, что это действительно конец. Здесь живут так, словно завтра наступит неизбежно, даже если в глубине души знают, что это ложь.       Все держится на негласном уговоре, ведь пока не поставлена точка, человек все еще где-то рядом. Они говорят: «Береги себя», «Не сдохни завтра», «Я буду рядом». Или не говорят ничего, потому что тишина иногда намного честнее самых, казалось бы, искренних слов. В конце разговора в этом Городе всегда только многоточия, надежда и вера в возвращение человека. Даже если сами боятся в этом признаться, если уходят, не оборачиваясь. Потому что стоит оглянуться и сказать «прощай», можно уже не найти в себе сил сделать следующий шаг.       И еще потому, что в Йокогаме знают: каждый раз, когда ты прощаешься с кем-то или чем-то, Город может забрать у тебя это на самом деле.       Здесь или просто остаются. Или исчезают бесследно.