Зелень, пропитанная ядом

      Ненависть. Общепринято, что это отрицательное чувство, направленное по отношению к тому, что ты не любишь, что тебе неприятно, что вызывает только негативные эмоции, что-то, что невозможно простить так просто.       Арлекин готов терпеть это чувство по отношению к себе. Ведь это единственное, чего он может добиться от него. Главное, что он отвечает, эмоционирует, уделяя всё своё внимание только лично Арлекину. Да, он жаждет быть замеченным именно своим другом. Требует от него внимания к себе. Ведь только так Арлекин чувствует себя значимым, важным, замеченным и не одиноким.       Уже однажды Арлекин испытал на себе полное внимание и заботу, в ответ выкладываясь на всю катушку. Тогда их было всего двое: тощий и низкий, но достаточно ловкий — Арлекин, и крепкий, сильный и неимоверно добрый — Пьеро. После их неожиданной встречи на илистом берегу реки, настороженных обменов взглядами, по-детски неловких попыток заговорить длинноволосый мальчик позволил черноволосому последовать за ним до небольшого убежища. Начав жить вместе, они старались заботиться друг о друге. Более сильный приносил в жилище рыбу, мелкую живность и материалы для жилья, пока более ловкий, взбираясь на вековые деревья, собирал сочные фрукты и тащил из гнёзд яйца. Вечерами перед костром они готовили еду, обязательно разговаривали, смеялись, иногда даже бесились и играли, представляя себя крохотной семьёй, состоящей из двух братьев: старшего — Пьеро и младшего — Арлекина. Старший всегда старался защищать младшего, пока тот, в свою очередь, прикрывал его тыл. Так жить и чувствовать себя нужным было очень приятно. Они были друг для друга всем.       Даже когда их семья начинала наполняться другими членами, Пьеро всё так же продолжал уделять больше всего внимания своему самоназванному брату. Арлекину особенно нравились дождливые ночи, когда невозможно было развести костёр для обогрева. Тогда всем приходилось спать вместе, чтобы сохранить тепло. И Пьеро всегда ложился рядом с ним, позволяя себя крепко обнимать, прижиматься до предела всех сил, и обнимал в ответ тёплыми руками. В эти моменты черноволосый чувствовал себя безоговорочно важным для брата.       С появлением шестой частички их семьи Арлекин был даже рад поначалу. Среди них появилась чистая нежность, болезненная лёгкость, что разбавляла их ребячью группу, приковывала к себе внимание всех, отвечая сердечной добротой.       Внимание.       Он не сразу понял, что посягнули на то, что он считал исключительно своим. Как-то это случилось слишком постепенно и плавно.       Сколько бы он ни ненавидел тот период, когда их разношёрстная семейка попала в ужасную передрягу. Сколько бы ни проклинал уродливых людей и мучителей за унижения, нестерпимые издевательства, морение голодом, но именно в это время Арлекин понял, что его шаткое равновесие рушится.       Пускай Пьеро всё так же старался его защищать от нападок, продолжал поддерживать контакт сквозь холодные прутья их клеток. Но отношение было уже другое. Словно в любимом блюде что-то заменили, но не получалось понять, что конкретно. Может, взгляды стали короче? Или разговоры всё чаще сводились к коротким фразам и быстрому завершению? Возможно, объятья стали не такими крепкими? Арлекин всё не мог этого понять, склоняясь к тому, что им сейчас всем очень тяжело. Предполагал, что столкновения с Коломбиной, когда братья были вместе, — это чистая случайность. Оправдывал для себя то, что Пьеро всё чаще помогал с травмами и болезнями сначала ей, а уже после только ему, тем, что она была слишком нежной и хрупкой. Арлекин и сам был бы не прочь помогать ей в меру своих возможностей. Но прекрасно видел, как она с неловкостью отказывалась от его неуклюжих попыток, отводила взгляд в сторону и выставляла вперёд руки.       Он искренне старался всё это объяснить самому себе. Поверить, что между ними теперь уже тремя — всего лишь крепкая дружба, что чуть разрослась за пределы его семейных взаимоотношений с Пьеро.       Арлекин неловко, как бы невзначай, прикрываясь шуточками, начинал разговор об этом с остальными. Но только Джестер, казалось бы, слушал его очень внимательно. Кивал головой, взглядом изучал всплывающие реакции на обманчиво улыбчивом лице черноволосого. И в один из таких разговоров он прервал оправдания зеленоглазого. С абсолютно серьёзным лицом говоря, что все эти предположения — абсолютный самообман. Нет больше братской привязанности. Нет былых чувств. Нет оправдания очевидному. Арлекина собираются бросить в одиночестве. Ведь там, где расцветает любовь, нет места былой крепкой дружбе, и если всё зайдёт слишком далеко, то ничего уже не получится вернуть как прежде.       Арлекин сначала удивлённо замер на месте от таких слов, а после холодно посмотрел на своего собеседника. Категорически отрицая любую мысль о том, что его могут бросить одного. И как же он радовался тому, что его позвал человек, прервав эту неприятную обстановку, в которой намечалась драка.       Очередная холодная, голодная ночь в клетках. Они все не ели уже около двух недель. Где-то в стороне стонет Билетёр, сжимаясь в бесформенный комочек, состоящий из боли и отчаяния. Ветер выбивает остатки тепла из их ветхого шатра, задувая сквозь разрывы в ткани.       Арлекин инстинктивно прислоняется к одной из сторон клетки, соседствовавшей с клеткой его друга. Ох, он прекрасно помнит, как до крови бился именно за эту клетку, всё ради того, чтобы быть рядом с ним. Сидя спиной к прутьям, он протягивает руку назад, стремясь найти такое уже ставшее родным тепло.       Пустота.       Рука отдергивается, не находя ничего, кроме холода прутьев. Ещё парочка попыток, неловкие похлопывания по земле, и черноволосый в панике разворачивается. Бегает зелёными глазами по темноте, осматривая соседнюю клетку. И находит.       Пьеро расположился у противоположной стороны. Его руки просунуты между прутьев и, насколько могут, прижимают к ним её. Коломбина жмётся к тёплому плечу крепкого монстра, вся дрожит от холода и приглушённо кашляет в кулак. Арлекин видит, как Пьеро старается заботливо укрыть девичье тело собственными длинными волосами, стремясь спасти её от пронизывающего ветра. Видит, как крупная фигура стремится быть ближе к ней и всё дальше от него.       Тут-то, будто где-то разбилось стекло, или это хрустнула ветка от удара телом сбившейся с пути птицы, или лопнула до предела натянутая нить, но всё внутри него оборвалось. Его бросили. Кинули одного, оставляя далеко позади, холодного, голодного, опустошённого. Всё внимание Пьеро больше не принадлежало одному Арлекину.       Тьма.       Ненавистная ему пустота полностью поглотила разум Арлекина. Теперь-то он всё понял, он увидел правду, которую старался скрыть от самого себя. Джестер оказался чертовски прав, от чего на душе становилось лишь поганее. Этот яд правды стал прожигать его изнутри, оставляя лишь тлеющую тьму. И хотелось выплеснуть этот яд наружу, избавиться от горькой желчи.       И Арлекин решил дать себе последний шанс. Он тихо наблюдал за папочкой, подслушивал противно-приторные фразы, всегда влезал к ним невовремя, начиная разговор ни о чём. Старался всегда быть неподалёку. Больше уделял внимание Коломбине, невзначай и вскользь подговаривая ту перестать забирать у него Пьеро. Но та будто действительно не понимала его скрытых намёков, отвечая лишь нежной улыбкой и яркими смешками, дружелюбным отношением к черноволосому.       Арлекина злила её глупость и наивность, и потому он решил сменить тактику. Зеленоглазый начал откровенно себя вести в её присутствии. Давал недвусмысленные намёки, постепенно тянул в её сторону свои руки, в надежде теперь получить внимание их двоих. Пусть так, но он хотел получить своё. Когда же и это не сработало, разбиваясь об её жалостливые отказы, он окончательно сломался.       Голод. Слабость. Унижение. Стыд. Отчаяние.       В тот момент, когда на неё напали, Арлекину было всё равно на её судьбу. Он не отозвался на зов о помощи. Но заступился другой и сильно пострадал от этого. Опять Пьеро старался защитить кого-то другого и поплатился за это. И теперь взаперти, среди смрада неостанавливающейся крови, горького, девичьего плача, он прожигает ядовито-зелёными глазами её трясущуюся фигуру. Из соседней клетки Джестер тихо говорит с ним так, чтобы никто больше не слышал их. Предлагает способ спасения: мерзкий, отвратительный, но единственно верный, потому что если не сейчас, то всё будет кончено для всех.       Ненависть.       Ненависть переполняет его, пробуждает скрытые остатки сил к действию. Арлекин даже не осознаёт, как его тело движется само вперёд. Когтистые пальцы сжимают прутья клетки с такой мощью, что те лишь жалобно скрипят, сливаясь со звуком горького плача. — Ты самая слабая, — прошипел он неожиданно для всех и выходит из клетки. Целенаправленно он идёт вперёд, хватает узкие плечи своими когтистыми руками. Мгновение. Взгляд, полный ужаса и слёз. Вкус крови наполняет рот, язык шустро загребает всё больше и больше, когти погружаются в плоть, разрезая её ужасными разрывами. Где-то в стороне слышатся крики.       Арлекин, не разжимая острых зубов с изящной шеи, опускает взгляд, ощущая дрожащую руку с когтями на своей лодыжке.       Он смотрит. Пьеро с залитым кровью и слезами лицом смотрит на него.       Как же сейчас был сладок этот момент! От испытываемого экстаза, полученного за счёт попавшей в живот еды, утоления жажды кровью, достижения желанной цели, руки Арлекина задрожали. Резким движением они разрывают удерживаемое тело, сопровождаясь неистовыми криками отчаяния Пьеро. И вот уже части летят по клеткам, в призыве присоединиться к трапезе в честь их намечающейся свободы.       Скрипнув прутьями клетки, внутрь шагнул черноволосый. Его взгляд, безумно сияющий, не выражал ни тени страха перед возможным нападением. Друг не мог этого сделать. Ослабший от чудовищной потери крови, Пьеро лежал в алой луже, сотрясаемый рыданиями — смесью скорби, боли и жгучей, неописуемой ненависти. Белые волосы на макушке бесцеремонно и сильно сжимают в кулаке, и дёргают наверх, заставляя поднять и запрокинуть назад голову. В приоткрытый, беспомощный рот тут же насильно ворвался локоть оторванной руки. Пьеро слабо сопротивлялся, ощущая волны боли и отвращения, пока чужая плоть проталкивалась глубже в глотку. Но сладкий вкус и теплая, мягкая кожа на языке пробудили рефлекс: зубы сомкнулись, а взгляд, полный ненависти, впился в бывшего друга.       Тот же, напротив, ликовал, растянув губы в широком оскале. Наконец-то он вернул его внимание. Пусть прежнего уже не будет, но пока он мог вызывать эти бурные эмоции, ловить каждую реакцию, направленную лишь на него, он был счастлив.