Его силуэт

Часть 1. Двенадцать. Новая школа Средняя школа Мидтауна встретила Питера запахом дезинфекции, свежей краски и чужого пота. Коридоры были шире, чем в началке, потолки — выше, а люди — другими. Не физически, нет. Внутренне. Они двигались иначе — быстрее, увереннее, будто знали, куда идут и зачем. Питер не знал. Он стоял у входа с расписанием в руках, сжимая лямку рюкзака так сильно, что костяшки побелели, и чувствовал себя крошечным в этом огромном, гулком пространстве. — Ты в каком классе? — спросила девочка с рыжими волосами, пробегая мимо. — 7-Б, — ответил он. — А, мы не вместе, — она скрылась в толпе. Питер остался один. Он нашёл свой кабинет на третьем этаже, у окна, из которого открывался вид на школьный двор. Там уже бегали дети, смеялись, пихались, делились чем-то важным — тем, что происходит между ними, когда взрослые не видят. Питер смотрел на них через стекло и чувствовал, как между ним и этим миром вырастает невидимая, но осязаемая стена. Учительница математики, миссис Харрисон, оказалась высокой женщиной лет пятидесяти, с короткой стрижкой и голосом, который не терпел возражений. — Паркер Питер? — спросила она, сверяясь со списком. — Здесь, — ответил он. — Садись на третью парту в первом ряду. Он сел. Соседом оказался мальчик с бейсболкой, надетой задом наперёд, который даже не посмотрел на него. Питер открыл тетрадь, приготовил ручку и стал ждать. Первый урок начался с повторения. Миссис Харрисон написала на доске несколько примеров — простых, почти элементарных — и вызвала по очереди троих учеников. Все решили. Все получили пятёрки. Все выглядели довольными. — Есть вопросы? — спросила она, оглядывая класс. Питер поднял руку. — Паркер? — Можно решить другим способом? — спросил он. — Тот, который вы показали, работает, но он не самый эффективный. В классе стало тихо. Миссис Харрисон подняла бровь. — Другим способом? — Да, — Питер встал, подошёл к доске, взял мел и написал решение за тридцать секунд. Коротко, элегантно, без лишних действий. — Вот так будет быстрее. Он повернулся к классу. Двадцать пар глаз смотрели на него с выражением, которое он уже научился распознавать. Не восхищение. Не интерес. Раздражение. Смешанное с лёгким недоумением: «Кто этот выскочка?» — Садись, Паркер, — сказала миссис Харрисон. Голос её был ровным, но Питер заметил, как дёрнулся уголок её рта. — Способ интересный, но мы проходим программу. Не нужно усложнять. Он сел. За его спиной кто-то прошептал: — Ботаник. Питер не обернулся. Он смотрел на доску, на своё решение, которое уже стирали, и думал о том, что сегодня только первый день. --- Часть 2. Двенадцать. Язык, который никто не понимал К концу первой недели Питер выучил имена всех учителей, запомнил расположение кабинетов и понял главное: он здесь чужой. Не то чтобы к нему относились плохо. Его не били, не обзывали в открытую, не запирали в шкафу, как в дешёвых фильмах про школьную травлю. Но его игнорировали. Не замечали. Как будто он был призраком, который случайно забрёл на урок и теперь сидит на чужом месте, мешая нормальным детям учиться. — Паркер, — окликнул его учитель естествознания мистер Уоррен, когда Питер в очередной раз поднял руку, чтобы ответить на вопрос, который никто больше не знал. — Дай другим поучаствовать. — Но никто не поднимает руку, — возразил Питер. Мистер Уоррен посмотрел на класс. Двадцать пар глаз уставились в парты. — Всё равно, — сказал он. — Помолчи. Питер замолчал. На переменах он сидел в классе с книгой или выходил в коридор, где стены были покрыты слоями краски, а пол звенел от топота сотен ног. Он стоял у окна и наблюдал, как другие дети собираются группами, общаются, смеются, делятся тем, что Питеру никогда не было доступно. — Почему ты ни с кем не разговариваешь? — спросила его девочка с короткой стрижкой, с которой они сидели за одной партой на биологии. — Разговариваю, — ответил Питер. — С тобой, например. — Я не в счет, — она усмехнулась. — Я просто спросила. — А что мне говорить? — спросил Питер честно. — Я не знаю, о чём говорят дети в моём возрасте. Девочка засмеялась. Не зло — скорее удивлённо. — Ты странный, Паркер. — Я знаю, — ответил он. Она ушла. Питер остался один. Он открыл учебник физики на том месте, где остановился вчера, и начал читать про законы Ньютона. Третий закон гласил: «Действию всегда есть равное и противоположное противодействие». Питер подумал: если его одиночество — это действие, то где противоположная сила? Где тот, кто должен был заметить его, подойти, сказать: «Эй, Паркер, ты нормальный. Я с тобой»? Никого не было. --- Часть 3. Двенадцать. Сны В двенадцать лет сны почти исчезли. Почти — потому что иногда, на границе сна и яви, Питер всё ещё чувствовал что-то. Не темноту — темнота была обычной, нормальной. Не присутствие — оно стало слишком слабым, чтобы называться присутствием. Просто... шевеление. Будто где-то далеко-далеко, за гранью, которую он не мог пересечь, кто-то переворачивался с боку на бок. Питер просыпался, смотрел в потолок и думал: «Что это было?» Ответа не было. Он не рассказывал Мэй про эти ощущения. Она и так волновалась — из-за его замкнутости, из-за того, что у него нет друзей, из-за того, что он слишком много сидит дома и слишком мало гуляет. — Тебе нужно общаться с ровесниками, — говорила она, когда запихивала его в куртку и выталкивала на улицу. — Я общаюсь, — отвечал Питер. — С кем? — С тобой. Мэй вздыхала, но не настаивала. Иногда по ночам, когда он лежал в кровати и не мог уснуть, Питеру казалось, что он слышит голос. Не слова — просто вибрацию. Низкую, глухую, похожую на гул трансформаторной будки за домом. Ему было двенадцать лет. Он не знал, кому принадлежит этот звук, и не был уверен, что он вообще существует. Но он слушал. --- Часть 4. Тринадцать. Флэш Флэш Томпсон учился в параллельном классе, но их пути пересекались на физкультуре и в столовой. Он был высоким для своих лет, с накаченными руками и вечно взлохмаченными волосами. У него была своя компания — три парня, которые ходили за ним как тени, готовые в любой момент поддержать его смех, его слова, его кулаки. Питер впервые столкнулся с ним зимой, когда собирался занять место за обеденным столом. — Место занято, — сказал Флэш, кивнув на стул, на котором лежала его куртка. — Но тут никого нет, — возразил Питер. — А теперь есть, — Флэш ухмыльнулся, и его компания захихикала. Питер посмотрел на куртку, потом на Флэша, потом на свободные столы в углу. Он мог бы сказать что-то — о том, что стол общий, о том, что у Флэша нет права выгонять его, о том, что так поступать нечестно. Он ничего не сказал. Развернулся и ушёл. — Слаба́к, — бросил ему вслед Флэш. Питер не обернулся. Он сел за дальний стол, достал из рюкзака яблоко и стал есть. Яблоко было кислым, но он жевал, не чувствуя вкуса, потому что перед глазами всё ещё стояла ухмылка Флэша — самодовольная, уверенная, знающая: он может так поступать, потому что никто ему не помешает. Питер не помешал. Не потому что боялся. Он не боялся Флэша. Флэш был просто шумным мальчиком с кулаками вместо слов. Питер не отвечал, потому что не видел смысла. Что изменится, если он ответит? Флэш не станет лучше. Школа не станет добрее. Его одиночество не исчезнет. Он доел яблоко, выбросил огрызок в урну и ушёл в класс — там хотя бы можно было читать в тишине. --- Часть 5. Тринадцать. Разговор с Мэй В тринадцать лет Питер стал ещё замкнутее. Мэй замечала. Она видела, как он заходит в квартиру, бросает рюкзак в угол и идёт в свою комнату, не сказав ни слова. Видела, как он сидит за столом, глядя в одну точку, и забывает про еду. Видела, как он просыпается по ночам — не от кошмаров, нет, он не кричал. Просто лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. — Поговори со мной, — попросила она однажды вечером. Они сидели на кухне — Мэй с чашкой чая, Питер с недоеденным бутербродом. — О чём? — спросил он. — О тебе. О том, что происходит. Ты сам не свой уже несколько месяцев. Я волнуюсь. Питер посмотрел на неё. Тётя Мэй выглядела усталой — под глазами залегли тени, плечи опущены. Она работала на двух работах, чтобы они могли платить за квартиру и покупать продукты, и никогда не жаловалась. — У меня всё хорошо, — сказал он. — Не ври мне, Пит. Я знаю тебя с пелёнок. Я вижу, когда ты счастлив, когда грустишь, когда врёшь. А сейчас ты врёшь. Питер опустил взгляд. Кусать бутерброд расхотелось. — Мне снятся сны, — сказал он наконец. Мэй замерла. — Те самые? — Другие, — Питер покачал головой. — Не страшные. Не такие, как в детстве. Просто... они есть. Я чувствую что-то. Кого-то. Но не вижу. Не слышу. Просто знаю: это реально. Мэй молчала. Потом медленно поставила чашку на стол. — Ты думаешь, это связано с тем, что было в детстве? — Не знаю, — честно ответил Питер. — Может быть. Я не понимаю, что это. Но мне кажется... мне кажется, что кто-то меня ищет. Слова вылетели раньше, чем он успел их обдумать. Питер сам удивился тому, что сказал. — Кто? — спросила Мэй. — Не знаю, — повторил он. — Я не знаю ни кто, ни зачем. Но это... это важнее, чем школа. Важнее, чем всё. Мэй смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом взяла его за руку — тёплую, шершавую, настоящую. — Ты не один, Пит. Что бы ни случилось, я с тобой. Питер кивнул. Он не сказал ей, что её присутствие не заполняет пустоту. Не сказал, что в этих снах есть что-то, чего он не может получить в реальности — ни от Мэй, ни от кого-либо ещё. Он не сказал, потому что сам не понимал, что это. --- Часть 6. Четырнадцать. Грань В четырнадцать лет Питер перестал ждать. Он просто жил. Ходил в школу, решал контрольные, читал книги, помогал Мэй по дому. Иногда смотрел на одноклассников — как они смеются, ссорятся, мирятся, влюбляются — и чувствовал себя наблюдателем. Учёным, который изучает чужой вид. Сны стали редкими — раз в пару месяцев. И каждый раз — одни и те же. Темнота. Тишина. Ощущение, что кто-то стоит рядом, но не говорит, не двигается, не дышит. Просто есть. Питер больше не просыпался в холодном поту. Не кричал. Не звал Мэй. Он открывал глаза, лежал в темноте и слушал биение своего сердца. Спокойное. Ровное. Он привык. Это пугало его больше, чем сами сны. Однажды в марте — Питер уже почти закончил седьмой класс — произошло что-то новое. Он лёг спать, как обычно. Закрыл глаза. Темнота сгустилась — не сразу, а постепенно, будто кто-то наливал чёрную краску в прозрачную воду. Питер ждал. Привычное ощущение чужого присутствия появилось почти сразу. А потом что-то изменилось. Он не знал, что именно. Не видел, не слышал. Просто почувствовал, что барьер, который всегда был между ним и этим «кем-то», вдруг стал тоньше. Намного тоньше. И голос. Один звук. Один слог. — Эй... Питер проснулся. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони были мокрыми. Он сидел на кровати, глядя в темноту, и не мог отдышаться. Не потому, что испугался. Потому что голос — этот короткий, обрывистый звук — показался ему знакомым. Не лицом. Не именем. Просто... вибрацией. Той самой, которую он слышал много раз на границе сна, но никогда так близко. — Кто ты? — прошептал Питер в пустоту. Никто не ответил. Он лёг обратно, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Долго не мог уснуть — слушал, как за окном шумит ветер. Голос не вернулся. Но Питер знал — это не конец. Он ждал. И не знал — ответа или новой встречи.