Легенда о Чудотворце

             Битва при Астарте стала для Союза Свободных Планет настоящей катастрофой. Из сорока тысяч кораблей боеспособность сохранили лишь четырнадцать тысяч, да и значительную часть тех, что не были потеряны окончательно, пришлось списать уже через несколько дней после прибытия на огромные верфи, обслуживавшие и пополнявшие Звёздный флот Союза.              Такой материальный урон правительство Союза уже попросту не могло себе позволить. Долгая война и без того почти непрерывно истощала ресурсы — как экономические, так и человеческие, — а последние четыре года принесли Альянсу особенно тяжёлые потери на фронте. Астарта стала последней каплей.              Но ещё тяжелее материальных потерь оказалась цена, уплаченная жизнями людей. Полтора миллиона офицеров, унтер-офицеров и рядовых погибли, и ещё больше было ранено — в битве, которую обществу обещали как лёгкую победу. Общественное возмущение после известия о результате оказалось огромным.              Правительство попыталось смягчить удар, вновь выдвинув на первый план героя войны — Яна Вэньли. Однако даже этого оказалось недостаточно. Пусть сам Ян и пользовался широкой народной любовью за то, что сумел хотя бы ограничить масштаб катастрофы, многие представители прессы вновь и вновь возвращались к одному и тому же: катастрофа всё равно произошла.              Чтобы ослабить социальное напряжение, было решено провести большое траурное собрание на сборочном стадионе при Центре стратегического планирования. Именно там Джоб Трунихт намеревался погасить раздуваемое недовольство, представив павших как героев, сам разгром — как временную неудачу, а любые сомнения — как нечто, мешающее Альянсу прийти к победе.              За последние сто пятьдесят лет этот приём применялся обеими сторонами — и Союзом, и Империей — в самых разных вариантах, настолько часто, что перечислять их уже не имело смысла.              Джоб Трунихт умел работать с толпой лучше большинства. И 8 февраля 796 года Универсального календаря он вновь это доказал. Если кто-то и мог ставить под сомнение его характер или искренность его убеждений, то никто не мог отрицать его редкий дар зажигать людей всякий раз, когда он начинал говорить. Не случайно он поднялся именно на ту высоту, которую занимал, и в тот день быстро напомнил об этом всем.              Однако именно в тот день события пошли не совсем так, как прежде.              Ян Венли ненавидел каждую секунду нахождения тут. Здание Центра стратегического планирования Союза Свободных Планет находилось в северном полушарии планеты Хайнессен, располагаясь в огромном здании, поднимавшемся на пятьдесят этажей над землёй и на восемьдесят этажей уходившем вглубь. Рядом выстроились здания Штаб-квартиры тыловой службы, Научного центра, Управления космической обороны, Военной академии, а также Центр планетарной обороны. Эти здания образовывали зону, которая была военным центром всего Союза и лежала в ста километрах от столицы, города Хайнессенполиса.              В огромном зале, занимавшем четыре подземных этажа Центра стратегического планирования, вот-вот должна была начаться траурная церемония в память о солдатах, погибших в битве при Астарте. Прошло два дня, после того, как флот, посланный в эту систему, вернулся, потеряв около шестидесяти процентов своей численности.              Стоял яркий солнечный день. Дорожка, ведущая к актовому залу, была забита толпами пришедших на церемонию людей. Присутствовали члены семей погибших, а также правительственные чиновники и военные, в числе которых был и Ян Вэнли.              Он должен будет слушать этих жалких и тупых политиканов, вместо того что бы оплакать своих друзей, и просто запереться вместе с алкоголем в своем кабинете и просто подумать над тем что сказала Джессика.              Церемония началась традиционно. Председатель Санфорд бесстрастным, монотонным голосом зачитал речь, подготовленную для него помощниками, после чего покинул сцену, и на неё вышел Джоб Трунихт. При одном его появлении, атмосфера в зале изменилась, а поднявшиеся аплодисменты были даже громче, чем председателю Санфорду.              Трунихт, у которого не было в руках никакого текста с речью, звучным голосом обратился к шестидесяти тысячам собравшихся: Трунихт как политик, выступал за расширение прав военных, и они воспринимали его как «своего парня», только Ян Венли был одним из тех кто ненавидел этого человека.              - Господа военные! Сограждане! Сегодня мы все собрались здесь, чтобы почтить память полутора миллионов воинов, павших в битве у звёздной системы Астарта. Они отдали свои драгоценные жизни, чтобы защитить мир и свободу своей родной страны…              Он ещё только начал свою речь, а Яну уже хотелось заткнуть уши. Он с грустью подумал, что это тоже «наследие» человечества ещё со времён Древней Греции – слушать и поклоняться оратору, который говорит цветистые, но абсолютно пустые слова. Хотелось плакать от того что такие ублюдки отправляют людей на смерть, а Ян вообще должен слушать этот бред.              – …Я сказал «драгоценные жизни», и это действительно так! Жизнь человека – это великая ценность! Но, друзья мои, они умерли, чтобы показать нам, что есть вещи даже более ценные, чем человеческая жизнь! Это Родина и Свобода! Их смерти были столь красивы именно потому, что они отказались от всего ради великой и благородной цели! Они были хорошими мужьями, хорошими отцами, хорошими сыновьями и просто хорошими людьми. Они имели полное право на долгую, полноценную жизнь. Но, отбросив всё это, они отправились на поле боя и отдали там свои жизни! Сограждане, я наберусь смелости ещё раз спросить… Почему погибли полтора миллиона солдат?              - Потому что командующие операцией показали себя круглыми дураками, – пробормотал Ян себе под нос, но слишком громко, и на лицах сидящих рядом офицеров отразился шок. Молодой черноволосый офицер повернулся к Яну, словно хотел что-то сказать, но натолкнулся на его взгляд и, смутившись, быстро отвернулся обратно к трибуне, где, подержав паузу, продолжал речь Трунихт: Да трудно спорить с Яном Венли большинство знали, как он выглядит.              – Да, я уже сказал ответ на этот вопрос. Они отдали свои жизни, чтобы защитить свою страну и идеалы свободы. Есть ли смерть более возвышенная и благородная, чем эта? Есть ли что-нибудь, что более красноречиво показывало бы, как мелко жить только для себя и умереть только для себя? Лишь правовое государство позволяет жить личностям! Своей смертью эти герои показали, что это более важно, чем человеческая жизнь! И я тоже хочу сказать, что наша страна и наша свобода стоят того, чтобы отдать за них жизнь! Мы пережили лишь ещё одну битву. Но война продолжается. И я хочу сказать тем из вас, кто зовёт себя пацифистами и требует заключить мир с Империей… Вы, самозваные идеалисты, думающие, что можно сосуществовать с тиранией и абсолютизмом, пробудитесь наконец от своих заблуждений! Каковыми бы ни были ваши причины, в итоге ваши действия приводят лишь к ослаблению Союза и играют на руку Империи! Добавлю, кстати, что в Империи антивоенные и пацифистские движения жестоко подавлены! Лишь потому, что наш Союз являет собой олицетворение демократического государства, у нас допускается оппозиция национальной политике. Не пользуйтесь этим бездумно! Конечно, нет ничего проще, чем говорить красивые слова о мире, ничем их не подкрепляя…              «Есть кое-что и проще, – подумал Ян. – Прятаться в безопасном месте и говорить красивые слова о войне».              Он чувствовал, как людей вокруг, словно подхваченных полноводной рекой, всё больше охватывает волнение. Похоже, нынешние агитаторы, как и многие поколения их предшественников, никогда не устанут искать поддержку своим идеям. Насколько это мерзко.              – …Возьму на себя смелость заявить: те, кто выступает против этой праведной войны против тирании и деспотизма Галактической Империи, подрывают основы нашего государства! Они недостойны жить в нашем гордом Союзе! Лишь те, кто не страшась смерти борется с врагом, чтобы защитить наше свободное общество и государство, которое его гарантирует, являются настоящими гражданами Союза Свободных Планет! Трусы, боящиеся погибнуть за правое дело, осрамляют дух этих героев! Эта страна была построена и выкована нашими предками. Мы помним и чтим историю. Мы знаем, как наши предки заплатили своей кровью за нашу с вами свободу! Наша страна с её великой историей! Наша свободная Родина! Можем ли мы стоять в стороне и отказываться сражаться за то единственное, что стоит защищать?! Давайте все вместе бороться за нашу Родину! Да здравствует Союз! Да здравствует демократия! Империя будет повержена!              С каждым возгласом председателя комитета обороны разум слушателей растворялся во всеобщей эйфории. Словно подброшенный единым порывом, весь зал вскочил на ноги, присоединяясь к крикам Трунихта. Их рты раскрывались так широко, будто они хотели перекричать друг друга.              - Да здравствует Союз! Да здравствует демократия! Империя будет повержена!              Лес взметнувшегося оружия, бессчётное число подброшенных в воздух беретов, крики и аплодисменты наполняли зал.              В разгар всеобщего безумия, Ян молча сидел на своём месте. Его чёрные глаза холодно глядели на человека на трибуне.              Ян видел, как его отец погиб от радиации, Ян видел, как людей разрывает на части, видел трупы после того как они побывали космосы, но вот сейчас его тошнило. Безумие было практически таким же как во время речи Геббельса «Тотальная Война», как после многих речей Рудольфа.              И он должен спасать ЭТО? Должен сражаться за этих людей что сейчас к экстазе буквально хоронят свою демократию?              Ян понимал, что есть миллиарды граждан Союза, но они ничего не делают что бы спасти Союз, от сумасшедшего самовлюбленного павлина что ведет нацию к гибели не рискуя ничем. Вместо анализа причин поражения только вечный крик.              Ян сидел неподвижно, пока зал вокруг него сотрясался от восторженного рёва. Ему казалось, что сама вибрация этих голосов поднимается по полу, по ножкам кресла, по позвоночнику и оседает где-то в затылке тупой, липкой болью. Шестьдесят тысяч человек кричали одни и те же слова, и в какой-то момент отдельные голоса исчезли, слившись в единый, обезличенный ревущий организм.              Да здравствует Союз! Да здравствует демократия! Империя будет повержена!              Как будто, повторив это достаточно много раз, можно было вернуть к жизни полтора миллиона мёртвых.              Как будто от крика броня кораблей становилась толще, а тактические планы — умнее.              Как будто история хоть раз уступила человеку только потому, что он громче всех выкрикнул правильный лозунг.              Ян смотрел на Трунихта и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не от слов даже — слова были слишком знакомыми, слишком ожидаемыми, почти механическими. Тошнило его от узнавания. От того, что он видел этот момент уже множество раз, хотя лично не присутствовал ни на одном из них. История давно научила его распознавать подобные сцены с первого взгляда: сначала поражение, затем страх, затем оратор, который превращает страх в экстаз и разрешает толпе не думать.              В памяти всплыл старый документальный материал, который он когда-то изучал ещё в юности, когда хотел быть просто историком, а не человеком, от которого зависит чья-то жизнь.              Берлин. Спортпаласт.              Усталое государство, тонувшее в войне, уже проигрывавшее её по существу, но ещё слишком гордое и слишком ослеплённое, чтобы это признать. И маленький, нервный, в сущности жалкий человек на трибуне, чья сила заключалась не в мужестве, не в уме и не в умении строить, а в способности заражать массы истерией. Он спрашивал толпу, хочет ли она тотальной войны, ещё более тотальной, ещё более радикальной, чем можно вообще представить, — и толпа ревела в ответ с тем же восторгом, с каким сейчас кричали эти люди вокруг Яна.              Тогда тоже всё было очень красиво оформлено.              Тогда тоже мёртвых использовали как ступени для следующих мёртвых.              Тогда тоже неудачу предлагали считать очистительным испытанием.              Тогда тоже сомнение объявляли изменой.              И тот оратор, думал Ян, не понёс бы никакой ответственности за миллионы отправленных на смерть людей, если бы к Берлину не подошли советские и англо-американские армии. Если бы история, как это иногда случается, не ворвалась в столицу с танками и артиллерией, он, возможно, так и остался бы в глазах последователей пламенным патриотом, человеком несгибаемой воли, “голосом нации” — кем угодно, кроме того, кем был на самом деле: трусливым поджигателем, который слишком любил власть, чтобы умерить хоть одно собственное слово.              Ян сжал пальцы на колене.              Перед ним стоял Трунихт — не Геббельс, конечно. История редко копирует саму себя настолько грубо. Да и Союз Свободных Планет был не Третьим рейхом. Здесь ещё существовали выборы, парламент, пресса, оппозиция, право хотя бы в теории не соглашаться. Всё было мягче. Приличнее. Чище на вид.              Но механизм был тот же.              Вот человек на трибуне берёт реальную боль реальных людей — вдов, родителей, детей погибших — и превращает её в горючее для новой волны войны. Вот он не требует разобраться, почему умерли эти полтора миллиона. Не называет поимённо политиков, которые делили будущую победу ещё до начала боя. Не спрашивает, кто убрал единое командование. Не задаёт вопрос, кто именно решил, что молодого Лоэнграмма можно будет раздавить без труда, как надоедливую муху. Нет. Всё это отбрасывалось как лишнее, как почти неприличное.              Вместо этого людям предлагали гораздо более удобную истину: они погибли красиво, значит, нужно быть достойными их смерти, а значит — готовиться к следующей.              Ни один из этих ораторов, думал Ян, не сказал бы матери погибшего офицера: “Ваш сын умер потому, что начальство оказалось тщеславным, трусливым и глупым”.              Нет, ей скажут, что её сын пал за свободу.              И в этой формуле будет ровно столько правды, сколько нужно, чтобы ложь звучала величественно.              Толпа снова взревела.              Трунихт поднял руку, принимая этот рёв, как артист принимает аплодисменты. Он даже не выглядел особенно взволнованным. Лишь оживлённым, напитанным чужой эмоцией. И именно это было самым отвратительным. Он не горевал. Не скорбел. Не нёс на себе тяжесть случившегося. Он работал с залом. Настраивал его. Вёл. И, возможно, в этот самый момент уже думал не о павших, а о рейтингах, о завтрашних заголовках, о том, как именно будет выглядеть его лицо в вечерних выпусках новостей.              Жалкий, ничтожный человек, — подумал Ян с внезапной, почти пугающей ясностью. — И всё же достаточно опасный, чтобы отправить на смерть миллионы.              Потому что для этого, как показывала история, вовсе не нужно быть великим чудовищем. Не нужно обладать даже выдающейся силой воли. Достаточно быть достаточно бесстыдным, чтобы назвать бойню нравственным подвигом, и достаточно ловким, чтобы убедить других повторить это ещё раз.              А люди хотели быть убеждёнными.              Вот что было хуже всего.              Ян медленно перевёл взгляд с Трунихта на зал. На лица офицеров. На вскинутые руки. На перекошенные от восторга рты. На женщин в трауре, которые тоже вставали, потому что сидеть в такой момент значило почти выделиться, почти не поддержать, почти усомниться. На молодых кадетов, чьи глаза горели так, словно им только что показали вход в бессмертие, а не очередь в массовую могилу.              И в этот момент он впервые с почти жестокой силой понял, что Джессика была права лишь наполовину.              Да, такие, как Трунихт, лгали.              Да, они направляли, подталкивали, раздували.              Но ведь люди и сами хотели этого обмана.              Они не хотели слышать о логистике, о распределении сил, о провале управления, о глушении связи, о том, что флот нельзя отправлять в бой без единого командования только потому, что политикам страшно вырастить слишком популярного адмирала. Всё это было слишком серым, слишком человеческим, слишком оскорбительным для национального самолюбия.              Нет, им хотелось услышать, что павшие умерли не напрасно.              Что поражение — почти победа.              Что следующая битва всё исправит.              Что они всё ещё великий свободный народ, призванный торжествовать над тиранией.              История, подумал Ян, не просто делается чудовищами.              Она делается ещё и толпами вполне обычных людей, которым больнее признать правду, чем ещё раз заплатить кровью за красивую ложь.              И вот это было почти невыносимо.              Потому что если всё так, тогда спасать приходилось не только страну от Империи. Приходилось ещё и спасать её от собственного желания погибнуть с правильными лозунгами на устах.              И я должен защищать это? — подумал Ян, глядя на взбешённую, восторженную, послушно заведённую массу. Должен спасать людей, которые в экстазе хоронят свою демократию под крики о демократии?              Ответ, к собственному раздражению, пришёл сразу.              Да.              Не из-за Трунихта. Не из-за этих криков. И уж точно не из-за их способности ничему не учиться.              А из-за тех, кто не кричал.              Из-за тех, кто лежал сейчас в госпиталях без рук и ног.              Из-за тех, кто получил похоронки и молчал дома.              Из-за тех, кто не хотел ни тотальной войны, ни победной истерики, но чьих голосов сейчас просто не было слышно.              Из-за Джессики.              Из-за мёртвого Лаппа.              Из-за миллионов людей, которые не станут ораторами и не войдут в учебники, но которых Империя перемелет, если Союз рухнет окончательно.              Сидевший рядом толстый офицер средних лет закричал на Яна:              - Офицер, почему вы не салютуете вместе со всеми?!              На нём были такие же, как у Яна, нашивки коммодора.              - Потому что я не верю ни в одну слово из всей этой чуши. И потому что мне только что сказали, что я не достоин жить в Союзе который я защищаю.              Коммодор встрепенулся, и стал обдумывать ситуацию, и вспоминать кто вообще не достоин жить в Союзе, ведь уже речь даже не помнили, а она прошла только секунд 15 назад, помнили накал эмоций. Тучный коммодор вспомнил кто не достоин жить в Союзе.              - « кто выступает против этой праведной войны против тирании и деспотизма Галактической Империи, подрывают основы нашего государства!» - Напомнил Ян у него была идеальная память на исторические события и исторические книги, а это явно он. Венли уже не заботился о своей репутации, если его позвали на политический цирк, то должны ожидать что он может и укусить.              - Что вы себе позволяете!.. – снова закричал коммодор, но в этот момент стоящий на трибуне Трунихт опустил руки, вытягивая их перед собой ладонями вперёд в сторону толпы, и собравшиеся стали понемногу успокаиваться. Даже немолодой коммодор, чьи мясистые щёки дрожали от гнева, занял своё место, лишь метнув напоследок ещё один яростный взгляд.              - Дамы и господа… – председатель комитета обороны снова начал говорить, но после длинной речи и криков его горло пересохло, и голос заметно охрип. Откашлявшись, он продолжил: – Наше главное оружие – это воля народа, сплочённая единой целью. В нашей свободной стране, с нашим демократически выбранным всем народом республиканским правительством, мы не можем принуждать вас к чему-либо, какой бы ни была благородной цель. Каждый из вас имеет право не соглашаться с государственной политикой. Но все вы, как сознательные граждане, должны понимать: истинной свободы можно добиться, только если отбросить свои личные эго и объединиться, чтобы вместе двигаться к общей цели. Дамы и господа…              Трунихт вновь прервался, но на этот раз не из-за сухости в горле. Он увидел, как по проходу в сторону трибуны идёт молодая женщина. У неё были светло-каштановые волосы и лицо, достаточно красивое, чтобы по крайней мере половина встречных мужчин оборачивалась ей вслед. С обеих сторон прохода, по которому она шла, возникли подозрительные шепотки, рябью распространяясь дальше по залу.              «Кто эта женщина? И что она делает?»              Ян, как и другие зрители, обернулся к женщине, решив, что смотреть на неё всяко лучше, чем на Трунихта. Но, разглядев её, он не смог сдержать удивления. Это лицо он знал слишком хорошо. Это была Джессика.              - Господин председатель комитета обороны, – звучное сопрано её голоса было слышно издалека даже без микрофона. – Меня зовут Джессика Эдвардс. Я невеста… Точнее, я была невестой офицера штаба Шестого флота Жана-Поль Лаппа, погибшего в битве при Астарте.              - Это… – красноречивый «лидер нового поколения» не мог найти подходящих слов для ответа. – Это действительно прискорбно, госпожа, однако…              Слова председателя комитета обороны падали в никуда, растворяясь в огромном зале. Шестидесятитысячная толпа молчала. Все они, затаив дыхание, смотрели на молодую женщину, потерявшую жениха.              - Я не нуждаюсь в сочувствии, господин председатель. Ведь мой жених погиб благородной смертью, защищая свою страну, – ровным голосом ответила Джессика.              На лице Джоба Трунихта отразилось облегчение, он снова поймал свою волну:              - Вот как? Да, всё верно. И я должен сказать, что вы являетесь примером для всех женщин, потерявших своих близких или дожидающихся мужей с фронта. Ваш дух достоин восхищения и награды…              Ян закрыл глаза, чтобы не видеть человека на трибуне. «Как же хорошо жить, когда у тебя нет совести!» Но Джессику не удалось сбить с толку. Она всё так же спокойно продолжила:              - Благодарю вас за лестные слова. Но я пришла сюда сегодня, чтобы задать всего один вопрос. Я бы хотела, чтобы господин председатель ответил на него.              - О? И что же это за вопрос? Надеюсь, что я смогу на него ответить…              - Где вы сейчас находитесь?              Трунихт удивлённо заморгал. Как и многие в зале, он не понял вопроса.              - А? Что вы имеете в виду?              - Мой жених отправился на поле боя защищать свою родину. Его больше нет в мире живых. Председатель, а где находитесь вы? Вы, восхваляющий смерть, почему вы здесь?              - Госпожа… – председатель комитета обороны вздрогнул под обращёнными на него всеобщими взглядами.              - Где ваша семья? – неумолимо продолжала Джессика. – Я пожертвовала своим женихом ради этой войны! А чем пожертвовали вы, столько говорящий про необходимые жертвы? Где сейчас ваша семья? Я не отрицаю ни единого слова из сказанных вами сегодня. Но готовы ли вы сами жить так, как предлагаете всем?! Насчет же почему погибли все наши родственники я могу ответит – План 17793/76 Этот план подан на имя вице-адмирала Паэтта коммодор Ян Венли, который еще 1 января расписал весь план вражеского командира графа Рейнхарда фон Лоэнграмма, этот план предполагал, что все флоты должны объединится и выдавить вражеский флот из пространства Союза. Но это ведь не то что нам обещали! Я помню 19 декабря как я провожала Жанна-Поля, в бой, и что нам всем обещали. Победу. Тотальную победу, а не уничтожение 60% флота. План Яна Венли который как раз и спас флот был раскритикован, как только флот вернулся все базы данные были выгружены в центральный компьютер, с официальными комментариями. Других офицеров равного или высшего ранга. Его план называли планом паникера и идиота. Выжившие офицеры могут подняться и сейчас рассказать какой это был глупый план. Когда Четвертый Флот громили, Ян Венли предложил объединится с Шестым Флотом, и выжить, используя численное преимущество. Но вице-адмирал Паэтта думал, что сможет спасти Четвертый Флот, тоже самое думал адмирал Мур. Ян Венли связался с моим женихом что служил на флагмане Шестого Флота он предлагал убедить вице-адмирала Мура объединится с Вторым Флотом. Как мы все знаем вице-адмирал Мур не послушал его, и даже больше корабль вице-адмирала Мура был окружен силами Империи, они предлагали ему сдаться. Мой жених погиб потому что вице-адмирал Мур предпочел не сдаваться. Была в этой гибели хоть какой-то смысл? Как послужила гибель моего жениха делу Союза? Битва при Астарте была проиграна, и проиграна потому что флотом Союза командуют некомпетентные идиоты, а их воодушевляет политик что никогда не был на поле боя, но хочет, чтобы они все погибли во имя его власти!              Ян просто сидел понимая какая буря разразиться, особенно с учетом того что Джессика нашла тот самый план, который он предполагал, он не говорил ей номер, так что она самостоятельно, возможно использовала связи отца, может еще что-то. Подруга всегда была умной, и теперь весь Союз знает об этом планете, так же обвинение Трунихта, в том, что тот глупый поджигатель войны. А погибшие командир просто идиоты, так же она сумела прорваться через цензуру, и быстро рассказать, как прошла битва при Астарте.              - Охрана! Этой женщине не здоровиться! – Трунихт мог только контролировать ущерб, ведь только что всю его речь о патриотизме перечеркнула юная женщина, которая просто разорвала его на части. Обвинив то что он не солдат, и что нужно порицать командование. Не давая информации об бое, правительство Союза контролировало ущерб, не давая никого обвинить. Но вот сейчас у них есть враги – Мур, Пастолл, Паэтта, и будут требовать рассекретить план коммодора Яна, с детальным анализом всего того что он написал. Тогда очки Яна пойдут вверх, но вот общественность может потребовать труп Лобоса. Трунихт не потеряет поддержки, так политика не делается, но ему нужно будет скармливать кого-то из своих приближенных, общественности.              

***

             На площади близ Центра Стратегического Планирования больше десяти мужчин в масках окружили Джессику Эдвардс, они несли знамена «Рыцарей Патриотов», националистического объединение что занимались травлей пацифистов, политических противников продолжения войны и в целом всех, кто им не нравился. Удивительно что они так быстро смогли напялить свои клоунские костюмы.              - Я искренне сочувствую той ситуации, которой вы попали. – Сказал командир, и слишком вежливый для ублюдка что собирается избить женщину. – Однако для нас ваша выходка на церемонии была актом предательства по отношению к нации! И, следовательно, должна быть наказана.              Более десяти мужчин с металлическими палками приготовились к избиению женщины. На самом деле больше – 17.              Тут неожиданно из-за поворота выскочила машина, и чуть не сшибла всех Рыцарей-Патриотов, а одна мощная рука высунулась с пассажирского сидения. Схватила тряпку что была символом этого движения, и сорвала со флагштока, а в командира который имел фиолетовый колпак вместо красного полетела металлическая палка в лицо.              Пассажирская дверь сзади открылась и там сидела Ян.              - Джессика, садись сюда! – Крикнул он, женщина тут же села.              Когда они уехали, один из Рыцарей Патриотов помог подняться командиру.              - Что это была за машина? – Спросил он. Помощник достал планшет где по памяти набрал номер машины, обычно такие возможности были только полиции, только Рыцари-Патриоты хорошо финансировались, и имели связи.              - Записана на Дасти Аттенборо.              - Понятно еще один друг Яна Венли он явно там был, он унизил нас, ему нужно преподать урок. – Зло сказал командир Рыцарей-Патриотов.              Тем временем в машине Дасти вел машину, мужчина рядом игрался с флагом Рыцарей-Патриотов, а Ян утешал Джессику.              - Да, Ян Венли с вами действительно не заскучаешь. – Произнес мужчина, которого звали Вальтер фон Шенкомпф, командир полка Роззенриттеров, он был командиром полка наземного развертывания, которое полностью состояла из имперских граждан или же потомков таких граждан в частности Шенкомпф до 6 лет жил в Империи, и занимал довольно привилегированное положение пока его бабушка и девушка не проиграли в аристократических интригах после чего они бежали через Феззан в Союз.              Ян знал о Роззенриттерах так что поняв, что Джессике может грозить опасность побежал к тем кто действительно может помочь. А Вальтеру было не сложно помочь красивой женщине, да и сказала та много правильных слов.              - Ты, наверное, считаешь меня истеричкой Ян? – Спросила Джессика.              - Почему ты так решила?              - Не я одна потеряла близких, но другие семьи сидели спокойно, с мужеством перенося горе… Одна я устроила скандал на виду у всех. Тебе наверняка было неприятно всё это слушать.              - Ничего не станет лучше если сидеть и молчать. – Сказал Шенкомпф, смотря на Джессику через зеркало заднего вида. – Остальные сидели и молчали потому что так положено. Кому-то нужно было подать голос, и это были вы. Но теперь к вам приковано внимание.              

***

             - Это какое-то новое положение в Конституции свобода врываться в чужие дома? – Сейчас они все плюс, Юлиан Минц были в доме Яна, а их окружили придурки из Корпуса Рыцарей Патриотов.              - Надо было поставить статую Рудольфа перед домом защитило бы от таких молодчиков. – Пошутил Вальтер, уже думая что из дома взять в качестве оружия, так же он сделал парочку звонков, как раз затем что бы прибыло подкрепление если полиция не хочет прибывать.              - Пха. – Шутка была многослойной, за порчу статуи Рудольфа в Империи можно быть казненным, поэтому некоторые аристократы просто могли огородить весь свой дом статуями Рудольфа и так к ним не может ворваться полиция, конечно существовал воздушный вариант, но изначально такая тактика создавала сложности для полиции. По сути сейчас Шенкомпф сравнил действия Корпус Рыцарей Патриотов с тайной полицией Империи.              - Коммодор Ян — это не смешно! Нас сейчас могут взять штурмом. – Возмутился Юлиан Минц прижимая к себе кота Адмирала, смешанной породы и доброго нрава, который прям как Ян любит есть и спать.              Два года назад Юлиан попал в дом к Яну, благодаря Особому Закону о Детях Военнослужащих. Как правило, его называли Законом Треверса, по имени государственного деятеля, предложившего его.              Союз Свободных Планет уже полтора столетия находился в состоянии войны. Это, разумеется, вело к огромному числу погибших и других жертв войны. Закон Треверса был придуман, чтобы одним выстрелом убить двух зайцев – помочь сиротам, не имеющим близких родственников и добыть людские ресурсы.              Дети-сироты воспитывались в домах солдат и офицеров. Правительство выделяло опекунам на их содержание определённую сумму денег и до пятнадцати лет они жили как все прочие дети, посещая обычные школы. Но потом они должны были сделать выбор – те, кто добровольно пошёл в армию или поступил в Военную академию, техническое или иное учебное заведение с военной направленностью, освобождались от необходимости возвращать вложенные в них средства.              Для военных даже женщины были важным человеческим ресурсом в тыловых службах, а также медицинской, транспортной, диспетчерской, аналитической, службе связи и многих других.              «- В общем, можешь считать это чем-то вроде средневековой системы ученичества. Хоть и более порочной, так как при нём с помощью денег стараются ограничить будущее людей, – со здоровым сарказмом объяснял Яну Кассельн, недавно назначенный в штаб тыловой службы. – Как бы то ни было, человек не может жить без пищи. А значит, его должен кто-то кормить. Так что давай, уж одного ты можешь взять.              - Да у меня и своей-то семьи нет…              - Вот именно! Значит, ты не выполняешь своей обязанности перед обществом по содержанию жены и ребёнка. К тому же правительство помогает материально. Будет стыдно, если ты никого не возьмёшь. Хватит уже жить  вольным холостяком!              - Понял… Но только одного.              - Если хочешь, можешь взять и двоих.              - Одного уже много.              - Вот как? Тогда я хотя бы подыщу такого, кто ест за двоих.»              - Их уже сорок три, сорок четыре. – Сказал Дасти Аттенборо, они с Шенкомпфом готовили свои пистолеты, что бы отстреливаться от нападающих. А Яну… у него был свой пистолет, но его ему никто не мог доверить, все жить хотели. Тот очень плохо стрелял.              - КОММОДОР ЯН! – усиленный мегафоном голос заставил слегка завибрировать армированное стекло стен.              - Да слышу я, слышу… – пробормотал Ян, хотя его, конечно, не было слышно на улице.              - Мы – корпус рыцарей-патриотов, люди, которые по-настоящему любят свою страну! Мы осуждаем тебя! Ты совершил поступок, подрывающий единство и боевой дух наших граждан! Возможно, твои военные достижения сделали тебя слишком высокомерным! Уверен, ты понимаешь, о чём мы говорим!              Ян почти физически почувствовал удивлённый взгляд Юлиана на своей щеке.              - Коммодор Ян! Ты выразил презрение к священной панихиде! В то время, как все участники церемонии в едином порыве поддержали пламенную речь председателя комитета обороны и клялись уничтожить империю, ты единственный остался сидеть! Не является ли твоя надменность насмешкой над волей нашего народа?! Мы осуждаем тебя! Если тебе есть, что ответить, выйди и скажи нам это! Сразу предупреждаю, бесполезно пытаться вызвать полицию! У нас есть способ вывести из строя систему связи!              - Нет, вполне нормально дозванивался. – Сказал Вальтер.              - Почему же никто не выходит? – Спросил Аттенборо, Ян жил по сути в зоне где жили только военные, и никто не обращал на это внимание.              - Свобода не вмешиваться наиболее ценимая из всех свобод.              - И ты помогал жалкой предательнице нашей Родины Джессике Эдвардс! Не выходишь!!!              Тут в окно влетел какой-то предмет, это не был камень, стекла противоударные, это была заряд из гранатомета, только Шенкомпф, извернулся, и подхватил гранату размером с голову человека, и выбросил через окно. Раздался взрыв, Ян прикрывал своим телом Джессику, Юлиан держал кота Адмирала который пытался вырваться и убежать. Умное животное заметило, что запахло жареным.              И тут Вальтер открыл дверь, и выбежал, под грохот взрыва, пока Рыцари Патриоты были оглушены. Он побежал к ближайшему Рыцарь Патриоту и ударил его в печень, потом перехватил стальную трубу с которой тот пришел на дело, и со всей силы ударил в колено.              - АААА!!! – Раздался ужасный крик.              Но самое интересное с двух других сторон и Рыцарей Патриотов уже нападали члены Роззенриттеров. Элитные штурмовые подразделения Союза против невесть что о себе возомнивших гражданских? Это было даже не избиение, при этом никто никого не убивал. Официально Ян всех пригласил на чай, и Шенкомпф просто защищал своего друга, его подругу. Никаких спланированных нападений.              Первые несколько секунд Рыцари-Патриоты ещё не понимали, что происходит.              Они пришли сюда как толпа. С криками, символикой, заранее разогнанной яростью и уверенностью, что численность сама по себе уже даёт силу. Они ожидали увидеть перепуганных жильцов, может быть — одного-двух вооружённых офицеров, которых можно будет задавить массой, воплями, наглостью и внезапностью. Они не ожидали, что на них выйдут люди, для которых внезапность была не преимуществом, а обыденным условием работы.              Шенкомпф не кричал.              Он двигался так, как двигаются только те, кто уже слишком много раз видел человеческое тело в движении, в страхе и в боли и потому давно научился читать его заранее. У первого, кому он врезал трубой по колену, даже не было времени понять, что именно пошло не так. Нога просто хрустнула вбок, как сухая ветка. Человек заорал и рухнул, ещё пытаясь удержать своё оружие, а Шенкомпф уже шагнул дальше.              Второй удар пришёлся не в голову, а в запястье. Раздался влажный треск. Стальная палка выпала из онемевшей руки.              Третий Рыцарь-Патриот, озверев от страха, бросился на него с диким воплем, занеся трубу над плечом, как дубину. Шенкомпф сместился ровно на полшага — даже не уклонение, а почти ленивый сдвиг корпуса, — пропуская удар мимо, и коротко, снизу вверх, впечатал локоть нападавшему в челюсть. Тот отлетел назад, шатаясь, будто его ударил не человек, а дверной таран. Шенкомпф перехватил его за ворот, подтянул к себе и, не меняя выражения лица, вбил колено ему в живот так, что из горла вырвался уже не крик, а беспомощный рвущийся хрип.              А по краям двора происходило то же самое.              Роззенриттеры не дрались — они работали.              Один из них встретил подбежавшего патриота ударом в локтевой сустав. Рука согнулась под неправильным углом, труба звякнула об асфальт, и тут же последовал удар в бедро, потом в солнечное сплетение, потом — ладонью по лицу, резко, жёстко, так, что человек рухнул на колени и уже не пытался подняться.              Другой, высокий, с перебитым старым шрамом на щеке, вообще не тратил силы зря. Он бил только по ногам. Колено. Голень. Лодыжка. Снова колено. Один за другим националистические “воины” валились на землю, как плохо сколоченные манекены, и их собственные крики наконец пробивали до остальных ту простую истину, которую те всё ещё отказывались принять: перед ними не политические оппоненты, не запуганные штатские и не мирные студенты, которых можно гонять по улицам. Перед ними были профессиональные солдаты.              Кто-то из Рыцарей-Патриотов всё же попытался организовать сопротивление.              - Вместе! Всем вместе на него! Валите его!              Четверо бросились на одного роззенриттера почти одновременно. На бумаге это, наверное, выглядело убедительно. На практике всё закончилось меньше чем за пять секунд. Первому раскроили нос древком флага. Второму сломали пальцы на руке, державшей трубу. Третьего подсекли так, что он с грохотом приложился затылком о брусчатку. Четвёртого просто оттолкнули в грудь, но сделали это с такой силой и точностью, что он влетел спиной в бок собственной машины и там и остался, хватая воздух ртом.              Никто из Роззенриттеров не стрелял.              Никто не пытался убивать.              Но очень быстро становилось ясно, что это не милосердие, а расчёт. Они били так, чтобы человек выбывал. Чтобы не мог идти. Не мог держать оружие. Не мог бежать достаточно быстро. Не мог забыть эту встречу даже через полгода лечения.              Один из водителей, уже пытавшийся завести двигатель и рвануть прочь, успел только вцепиться в руль, когда дверь распахнули снаружи. Его выдернули из машины, как мешок с бельём. Он начал что-то орать — про закон, про гражданские права, про то, что “они ещё пожалеют”, — но договорить не успел. Удар в локоть, удар по голени, и он завыл, скорчившись на асфальте.              Второго вытащили прямо через пассажирскую дверь. Тот попробовал ударить ногой, но промахнулся. Роззенриттер, даже не глядя, отбил этот пинок предплечьем и со спокойной деловитостью опустил трубу на колено. Раздался глухой хруст, от которого даже Ян, стоявший в дверном проёме, невольно вздрогнул.              Повсюду теперь звучали уже не лозунги, а крики боли.              Вся их прежняя бравада, вся эта театральная воинственность, все выкрики про нацию, предателей и волю народа облетели с них за считаные мгновения. Оставались только мужчины в масках, валяющиеся на земле, хватающиеся за разбитые лица, переломанные руки и ноги, и в панике пытающиеся отползти от людей, которые наступали на них почти с презрительной неторопливостью.              Командир Рыцарей-Патриотов, тот самый с фиолетовым колпаком, наконец пришёл в себя достаточно, чтобы осознать весь масштаб происходящего.              - Назад! Сомкнуться! Ублюдки!.. Это нападение на патрио…              Он не договорил.              Шенкомпф возник перед ним так быстро, что тот даже не успел поднять трубу. Удар был короткий, почти не размашистый — снизу по кисти. Пальцы разжались. Вторая рука Шенкомпфа вцепилась ему в ворот и дёрнула вперёд. Командир Патриотов судорожно вскинул колено, пытаясь хоть как-то отбиться, но Шенкомпф уже ударил его носком ботинка чуть ниже коленной чашечки.              Нога сложилась.              Человек заорал.              Шенкомпф не дал ему упасть сразу. Он удержал его на весу, почти заботливо, будто помогал устоять. Потом спокойно, без всякой злости, ударил по второй ноге.              На этот раз крик был уже почти животным.              Командир рухнул на асфальт, и Шенкомпф сверху вниз посмотрел на него с таким холодным интересом, с каким мясник, возможно, смотрит на тушу, ещё дёргающуюся на крюке.              - Вот теперь можешь командовать лёжа, — сказал он негромко. Это даже было иронично в какой-то степени.              Тот, хватая ртом воздух, пытался отползти, оставляя за собой чёрный след сбившейся пыли и слюны. Шенкомпф шагнул за ним, наступил каблуком на бедро, заставляя замереть, и поднял взгляд.              Осталось ещё около десятка Рыцарей-Патриотов.              Минуту назад они ещё были готовы навалиться всей толпой. Сейчас же стояли неровной, дрогнувшей кучей, сжимая трубы так, будто сами не знали, зачем продолжают это делать. Перед ними — всего трое: сам Шенкомпф и двое роззенриттеров, вышедших из-за машин, чуть расставив ноги и держа оружие в руках с тем равнодушным спокойствием, которое почему-то пугало куда сильнее любого крика.              Никто из троих не суетился. Никто не торопился. Никто не пытался выглядеть страшным.              Им это было не нужно.              Шенкомпф чуть повернул голову, словно проверяя, что его люди на месте, а потом перевёл взгляд на оставшихся.              - Ну? — спросил он почти лениво.              Никто не ответил. Он сделал шаг вперёд. Только один.              - Вы сражаетесь против полка Роззенриттеров. Давайте. Рискните.              Это было сказано без угрозы. Просто как факт. И именно поэтому подействовало.              У Роззенриттеров была репутация, которую не создают газетные статьи или парады. Её создают штурмы, ближний бой, рукопашные в узких коридорах, абордажи, планетарные десанты и слишком много выживших врагов, чтобы эта слава нуждалась в подтверждении. Все в Союзе знали: если уж эти люди вышли драться всерьёз, никакая уличная “патриотическая” шайка не продержится против них и минуты.              Один из Патриотов нервно попятился.              Потом второй.              Третий уронил трубу и побежал первым.              И этого оказалось достаточно.              В следующую секунду весь остаток их “корпуса” дрогнул и рассыпался. Кто-то бросился к машинам, забыв, что водители лежат с переломанными руками. Кто-то перемахнул через низкое ограждение и рванул через клумбы. Кто-то, прихрамывая, пытался утянуть за собой товарища. Несколько человек просто побросали палки и кинулись врассыпную, уже не думая ни о флагах, ни о нации, ни о предателях, ни о праве карать других во имя патриотизма.              Через полминуты двор был почти пуст.              Остались только стонущие на земле, несколько брошенных труб, перевёрнутый флагшток, рваные полотнища символики и командир Рыцарей-Патриотов, который, лёжа на спине, смотрел в небо с тем тупым, медленно поднимающимся ужасом, который приходит, когда человек впервые понимает разницу между насилием как позой и насилием как ремеслом. Еще было множество оглушенных и сломанных людей, которые подумали, что атаковать Яна Венли хорошая идея.              Шенкомпф присел перед ним на корточки.              - Вот видишь, — сказал он почти дружелюбно. — Настоящая беда с вами, националистами, в том, что вы всё время путаете право орать с умением драться. А как чуть нажмешь на вас так сразу же лезет говно.              Он выпрямился и откинул в сторону окровавленную трубу.              Из дверей дома осторожно вышел Ян. За ним — бледный, но пытающийся держаться Юлиан с котом на руках. Джессика остановилась на пороге, глядя на разгромленный двор широко раскрытыми глазами.              Шенкомпф повернулся к ним и пожал плечами с таким видом, будто речь шла о слегка затянувшемся чаепитии.              - Ну вот, — сказал он. — Кажется, теперь можно действительно заварить чай.              - Думаю вы заслужили много бренди. Юлиан, а как ты думаешь?              - Думаю мы можем что-то с этим придумать.              

***

             Широко известно среди его друзей что Ян Венли ненавидит журналистов, но когда приехала полиция и стала убеждать его – «Вам показалось это не Рыцари Патриоты, они же любят свою родину», Ян немного вспылил, и позвонил всем журналистам которых знал, а обычно у него были визитки чуть ли не всех агентств Союза еще со спасения Эль-Фасиля, хорошо, что он их не выкидывал, так как ценил любую информацию и возможность. Вот и сейчас это стало возможным. Ради защиты Джессики он готов пойти и не на такое.              И теперь его лужайка стала тем чем она не должна стать – трибуной для его выступления.              - Спасибо всем что вы собрались, вы знаете что мне нужен был некоторый отдых, и я бы не потревожил вас просто так. – Вежливо начал он. – Однако меня все же потревожили, а полиция почему-то думает, что я какой-то наркоман который не может отличить Рыцарей Патриотов, от призраков. Призраки похоже пошли все лучше и лучше, вон появляются на камерах наблюдения. Что ж после панихиды по погибших, я переживал за свою подругу Джессику Эдвардс и мы с командиром полка Роззенриттеров, а так же моим другом капитаном Дасти Аттенборо, спасли её от 17 Рыцарей Патриотов что хотели её избить. Мы спасли её, а я с удивлением узнал, что патриотизм — это избивать женщин, видимо что-то изменилось в Союзе пока я отсутствовал или меня неправильно отец воспитывал. Так вот, мы решили выпить чаю на дорогу, и тут на мой дом нападает более 44 этих молодчиков, и благодаря мои друзьям, в мой дом не залетела граната, которая могла повредить мне и моему воспитаннику. Командир Шенкомпф вместе с друзьями которые он пригласил ко мне на чай, помогли отбиться от них, после чего полиция стала упорно меня убеждать что мне почудилась граната в моей гостиной. Вот поэтому я и созвал эту пресс-конференцию с требованием справедливости.              - Однако Рыцари Патриоты выступают за Союз! – Выкрикнул какой-то журналист.              - НЕТ! – Веско сказал Ян Венли он может быть достаточно жутким если захочет. – У Союза Свободных Планет как демократического государства есть Армия Союза, Флот Союза, Силы Безопасности Союза, Полиция Союза. Только эти силы выступают за Союз, если существуют какие-то иррегулярные боевые подразделения что занимаются избиением женщин, охотой на военнослужащих без официального мандата то это преступники, так же я не советовал бы вам говорить, что они выступают за Союз. Не далее, как несколько дней назад меня провозглашали как Героя Астарты это так?              - Да… - Журналисты не поняли к чему это.              - Но разве попытка убийства, офицера которого провозгласила героем общественность не является деструктивным актом, направленное на подрыв обороноспособности Союза. Если я совершил какое-то преступление, то контрразведка Союза должна проверять меня, а не толпа людей в масках что не подчиняется никому и ничему. Я официальное лицо, я солдат Вооруженных Сил Союза Свободных Планет, вы как представители прессы можете требовать от меня или любого должностного лица подотчетности, так действует демократия. А кому подчиняется Корпус Рыцарей Патриотов? Перед кем они отвечают? Перед народом? Перед избранными представителями народа? Перед СМИ? Они только говорят о том, что они патриоты, но если верить словам… тогда, и Рудольф фон Гольденбаум хотел блага для всего человечества, ведь это он говорил. Людей судят по поступкам. Люди оценили мои поступки, когда пришли встречать офицеров что выжили при Астарте называя их героями. Не мы себя так называем – вы. И вот к одному из этих офицеров домой приходят люди в масках численностью до полуроты что бы убить или навредить? Как их можно называть патриотами? Может их стоит называть – Корпус Имперских Рыцарей?              Издавна в истории человечества метод обвинения оппонента в работе на врагов был доминирующим и самым простым. Ян ненавидел политику, но должен был это сделать. Во имя безопасности своих друзей.              - Вы обвиняете Корпус Рыцарей Патриотов в работе на Империю? – Спросил другой журналист.              - Я не имею права этого делать, я выношу свои оценочные суждения, относительно тех, кто напал на мой дом. И не получив защиту от полиции я вынужден обратится к СМИ. Меня отправят на фронт, и что если молодчики нападут на моего приемного сына? На моих друзей? И если они называют себя патриотами тогда почему они не запишутся добровольцами во флот? Если же они имеют какие-то должности в официальных структурах, тогда они являются преступниками. Мы солдаты Союза защищая свой дом я мог стрелять и разрешить стрелять своим гостям, однако мы действовали согласно законодательству Союза и использовали только минимальную силу. Когда в нас стреляли из гранатомета. Союз отличается от Империи подотчетностью власти народу, вы легко сможете получить протоколы задержания, вы сможете узнать имена тех на меня напал. Но только после того как они напали на меня организованной группой использовали тяжелое вооружение, создали угрозу пожара. И даже если кому-то не понравилось, то что сказала Джессика, есть публичная дискусия, цивилизованная дискуссия. А когда 17 мужчин нападают на женщину с металлическими палками, крича о патриотизме это уже… варварство и ублюдство. Если это будут смотреть или читать Рыцари Патриоты, я не считаю вас патриотами, вы лишь жалкие бандиты, которые смелы только в стаи, и вам не хватает мужества для того что бы сражаться с Империей, и вы сражаетесь лишь с невооруженными штатскими, которые не могут дать отпор. Если вы такие смелые, тогда почему разбежались, когда узнали, что у меня в гостях командир Роззенриттеров? Я отвечу – потому что вы трусы, всегда были трусами и навсегда останетесь трусами.              Ян высказался и теперь должен дать журналистам своей крови.              - Теперь если у вас есть вопросы вы можете их задавать.              - Вы рассказали Джессике Эдвардс о своем плане?              - Я не могу с гражданским лицом обсуждать секретные документы. – Ян действительно надеялся, что Джессика нашла другой источник информации.              - Это правда то что она сказала?              - Я не имею права об этом говорить. – Журналисты понимали, что это значит и старательно записывали.              - Какие отношения вас связываются с Джессикой Эдвардс?              - Она моя давняя и самая близкая подруга, невеста моего лучшего друга Жанн-Поля Лаппа. Ныне погибшего. – Ответил Ян.              Ян уже представлял, как на него будет кричать Ситоле, и еще куча людей, когда он вне контролируемой обстановки общался с журналистами. Однако уже не смогут ничего сделать, он действительно не нарушил ни одного закона, а то что ручные собачки Трунихта получили по носу, так это хорошо. Если их будут считать преступниками так лучше.              - Так вы считаете, что мы не должны сражаться с Империей? – Спросил журналист.              - То, что я считаю не важно, и даже более военному запрещено высказывать собственное мнение по политическим вопросам. Мне скажут сражаться с Империей, я буду сражаться с Империей. Мне скажут отступит – я отступлю. Мне скажут прыгать на одной ноге как цирковая мартышка я подчинюсь.              И это был намек для большинства довольно умных журналистов, чем является все его «геройство».              - Так что не очень правильно с вашей стороны спрашивать человека что должен по решению политического руководства сражаться, о его собственном мнении. У меня официально не может быть собственного мнение. Иметь официальное политическое мнение — это привилегия гражданских. Однако если вы, например, захотите поговорить об истории, где одна сторона превосходила другую в три раза по численности населения, производственным мощностям, и экономике то я открыт для таких дискуссий.              Вот сейчас любые военачальники могут начать нервничать, потому что если Ян Венли начнет говорить иносказательно пользуясь историческими примерами, выпуская это как: «Разговор с историком…»              В общем им сейчас проще арестовать как можно больше Рыцарей Патриотов, ведь те теряют поддержку, особенно после речи Яна. А его самого отправить куда-то подальше.