Зависливый

      Слухи ходили за Хоэнхаймом Светлым в местах, где его видели хоть раз.       Он всегда умудрялся оставлять за собой след, что оставался чётким в рассказах людей и размывался, стоило проявить больше рвения поймать.       Он почти уверен, что те кричащие ворота прокляли его в тот момент, когда рука Хоэнхайма вытянула его с "той стороны", обрекая на извечную борьбу со звуком их скрипа и неудачей.       Часто люди описывают его как мужчину высокого, облачённого в скромные одежды, длинными волосами, заплетёнными в низкий хвост. Его светлые глаза полны доброты и некоего понимания: никогда не осудят, поймут в исключительной ситуации. Он выполняет малые поручения в деревнях или городах, столь далёких, что на картах их едва найдёшь среди лесов и болот.       Благородный алхимик, помогающий страдающим и малоимущим. Спасающий несчастных от их судьбы.       Когда Данте услышала эти слова - она смеялась, смеялась так долго, что её смех стал затяжным кашлем, который превратился в приступ.       Гордыня увёл её принимать лекарства раньше, чем создатель гомункулов умерла от позорной смерти.        Другие слова о Хоэнхайме почти напоминают действительность. В городах его зовут Хоэнхаймом Мудрым. Алхимиком с исключительными знаниями, который путешествует из города в город. Тихий мужчина, чьи знания обтягивают его самого и их ноша слишком велика для него. Он никогда не помогает и уходит раньше, чем проблема требует его вмешательства.        Глупые люди называют его справедливым, знающим. Принимают его решения так, словно они правильны.       Они не осознают, что он всего лишь трус, что не берёт на себя ответственности большей, чем его жалкая жизнь.       Возможно поэтому он и не любил людей - ими слишком легко управлять.       Ему почти стыдно, что он был создан как их подобие. Как почти идеальная подделка человека.        Людей так легко обмануть.        Их никчёмному разуму легче обмануть себя, чем попытаться осмыслить.       Просто куклы, которым легко вселить мысль, чтобы заставить их воевать. Чтобы внушить в них нелепую надежду.       Люди часто говорят о алхимике, навыки которого превозмогают всякое понимание.       В зависимости от региона чаще, в зависимости от времени - реже.        Восторженные возгласы народа, благодарные крики и оды, детские восхищённые охи были тем, что сопутствовали Хоэнхайму вне зависимости от времени и города.       Где бы тот не ступал - слава уже опережала его. Этот ублюдок, должно быть , был горд.        Люди шепчутся о своём герое, возносят ему молитвы, молят про спасение.       Не зная, что их герой и Бог так же грешен, как и они все.       Люди, словно рассеянные птицы, разносят слухи в разные города, в разные стороны.       Это удобно. Он верил: слухи приведут его к человеку, который вскоре умрет от его рук.       Он думал так примерно первых два десятилетия.       Слухи действительно вели его, но..       Слухи не могли помочь ему поймать искустного беглеца.       В конце-концов Данте потеряла интерес к тому, чтобы поймать Хоэнмайма, занятая обольщением нового любовника в теле его подруги. Гордыня снова продолжил порабощать эту страну, а Обжорство никогда не проявляло достаточного интелекта, чтобы понимать в этой теме хоть что-то. К тому моменту Жадность уже давно был запечатан, а прошлая Похоть убита во имя создания камня примерно пятьдесят лет назад.       Они все оставили это дело.       А он? Он не смог.       Не тогда, когда его поиски не приводили ни к чему большему, чем слухи. Не тогда, когда Данте попыталась остановить его.        Раньше, чем он осознал, Зависть начал применять вещи, которым научил его беглец, чтобы использовать их против него.       Излюбленное Хоэнхаймом обращение в других людей, которое то считал полезным во времена создания камней, обернулось против него.       Всё началось с первого облачения в странствующего старика. В дальнейшем это станет его любимой формой для тихих заданий, но тогда это было необходимостью. Эта форма вызывала у глупых людей вопросов меньше, чем его излюбленная.       При должном влиянии охотчивые болтуны расскрывали хилому старику, продающему безделушки от тяжёлой жизни, информации больше, чем подозрительному человеку в странной одежде.       Они открывали больше, чем среднестатистические слухи в других местах, которые он прошёл до этого, но всё так же недостаточно.       Какой ему прок от слов, что негодник состарился и едва может передвигаться без помощи своего молодого студента?       Какой ему прок от благодарных защитников этого труса, которых он убивал раньше, чем они устраивали драки за его несогласие с их мнением?       Бесполезные. Они все такие же бесполезные, как Обжорство, когда то следует за ним после уезда Гордыни из особняка.       Он вечно бормотал о своём голоде, преследуя его даже тогда, когда Зависть изворачивался и скрывался.       Бесполезный слабак умудрялся его найти к вечеру дня, в который Зависть исчезал.       И в конце-концов он съедал тех информаторов, которые имели хоть какой-то шанс быть полезными.       Прежде чем новая Лень не забрал его по указанию Данте Обжорство преследовало его год.       Данте так и не изъявила желания помочь, гордо наслаждаясь чаем в особняке своего нового мужа и посмеиваясь над его стараниями. Но , по крайней мере, она не пыталась помешать ему, как раньше, отправляя к нему Обжорство.       Он снова оказался сам, когда настал 1835 год и его поиски в конце-концов привели его к чему-то. Дождливый день и сплетни двоих болтливых пьяниц о старце и его ученике вывели его из пограничного города, приведя к границе с безымянной страной.       Он пересёк границу страны, ведомый местью и яростью.       Его тело не прекращало движения не на мгновение, чтобы достичь намёк на присутствие создателя.       И его поиски были вознаграждены.       Впервые за долгое время он нашёл подтверждение.       Нашёл что-то, что действительно было от этого ублюдка.       Его мёртвое, пустое тело, что уже начало разлагаться в пустой деревне на западе страны, которую вскоре назовут Аместрис.       Как он предполагал позднее - после этого Хоэнхайм больше никогда не покидал границ этой страны.       Тело уже совсем испортилось к тому моменту, как он его нашёл. Но и он не был совсем глуп.       Невозможно не узнать гниение философского камня.        Невозможно забыть лицо человека, который ушёл из дома со своей спокойной улыбкой для сбора очередных ингредиентов, нужных в исследованиях.       Он с удовольствием уничтожил это тело.       Позднее, когда он пришёл в себя, а тело создателя стало жертвой его ярости, Зависть смог обдумать. Смог сдвинуться с того места, где разрушение было критичным и прижаться к стене.       Он думал.       Хоэнхайм ушёл так далеко. Спрятался в границах страны, где раньше никогда не был.       Знал ли он про то, что его преследуют?       Или, возможно, он просто решил выйти за границы того, что было привычным?       В прошлый раз он уничтожил страну.       Оставил след о своей и Данте присутности.       Из того, что помнил сын Хоэнхайма - тело негодника было разрушено во второй раз и Данте пришлось прикрепить его душу к другому.       предыдущее сгнило, едва минуло несколько минут.       в памяти ребёнка, из которого он был создан, это отпечаталось особенно сильно.       Теперешнее тело алхимика тоже было мертво.       Сгнило, что напомнило то слабое воспоминание пугливого ребёнка из его памяти, цепляющегося за тело отца до последнего его мгновения.       Смерть была естественной, не имела ни ран, ни крови в комнате.       Складывалось впечатление о том, что Хоэнхайм уснул и не проснулся, а его душа покинула тело.       Будь он наивнее: Зависть предположил бы, что негодник погиб в тот момент, когда его нынешнее тело умерло от старости.       Но зная его так же хорошо, как и самого себя он знал, что беглец переселился в другое тело.       Он делал так всегда.       Он слишком боялся смерти, чтобы просто умереть.       Когда он смог мыслить совсем трезво, то вспомнил про нового студента создателя. И не найдя его в границах деревни, но заметив слабые следы ног, отпечатавшиеся на мокрой после дождя земле, он только подтвердил то, что было понятно.       Алхимик, боящийся смерти, использовал камень, чтобы забрать себе тело.       Он оставил только нечёткий след, ведущий в глубь страны, который сбился уже на следующий день. Не привёл ни к чему, кроме как сухому полю, где не было не души.       Это был последний намёк на существование Хоэнхайма, который он получил за последующие шестьдесят пять лет.