𝖀𝖓𝖙𝖎𝖑 𝖙𝖍𝖊 𝖉𝖊𝖆𝖙𝖍 𝖙𝖊𝖆𝖗 𝖚𝖘 𝖆𝖕𝖆𝖗𝖙 | Пока смерть не разорвет нас на части

      Дверь давно закрылась, а он так и сидел недвижимо. Лишь спустя несколько минут заменил шкатулку в руке на серебряный портсигар из кармана жилета. Открыл его, закрыл, снова открыл… Порядка восьми раз повторил этот цикл и все же вытянул одну сигарету, поднял с пола палочку и прикурил.       Глубокий вдох. Дым колюче просачивался в легкие, но на выдохе проник в каждую частицу тела, включая разум, растворяя собой напряжение. Больше всего сейчас не хватало ее прикосновений, поэтому вместо спинки стула под шеей он представлял ее руки, а вместо задувающего за шиворот сквозняка — ее поцелуи.       — Так упрямо отучал меня… а сам себя отравляешь… — Ее изнуренный голос не давал предаться забытью. — В тебе так много страха…       — Расскажи мне, что произошло в тот день?       — Что именно ты хочешь знать?..       Оминис медлил. Медлил не только потому, что не хотел знать ответ на свой вопрос, но и потому, что даже не хотел произносить его.       — Есть ли в случившемся вина Эвриса? — Это волновало его с того самого момента, как Анна выложила на стол кровососущий артефакт.       — Это случайность, Оминис…       — Он наврал мне: кольцо украл он, — слова режуще тянулись из нутра, волоча за собой разочарование, — а потом разбился кристалл. Они были в одном ящике. Я не могу поверить в случайность произошедшего.       — Эврис не хотел этого… был напуган… Я волновалась, когда собирала… была неаккуратна… проклятие коснулось сердца…       Собравшиеся на глазах слезы скатились по скулам от возродившегося трепетания перед злым роком.       — Но почему ты не рассказывала мне? Я винил себя… Винил тебя.       — Иначе ты бы винил и его, и себя… Уже ничего было не изменить, Оминис… Ты был прав… я была чересчур строга к нему…       — Нет, ты была права: я слишком много ему позволял. Как мне теперь быть ему отцом? Я не хочу уподобляться своему брату в ненависти к собственному дитю… Нет, я не могу позволить злобе пустить корни в своем сердце. Но как?.. Ответь мне, как не видеть в родном сыне чудовище?..

Чудовище

      Тяжелый бордовый занавес раскрылся.       Мягко загорающийся сценический свет позволял видеть лишь кусочек бельэтажа, комнатку, где за столиком что-то творил своими маленькими лапками Мышонок. Он был так увлечен своим делом, что и не сразу услышал голоса. Но как услышал, приложился ухом к стенке — увы, даже размер мышиных ушей не позволил разобрать больше обрывков фраз. На этот случай у смекалистого мыша был свой план для подслушивания: крючок на окне можно было запросто повернуть древком игрушечной метлы, а поднять створку удастся, если забраться на столик.       Вуаля! Зажегся новый софит, на этот раз направленный на соседнюю комнату — стол, книжные шкафы, сундуки и фолианты — кабинет. Там миссис Лиса что-то в возмущениях доносила мистеру Крысу.       — Я не могу больше с ним… Ты говоришь мне быть терпеливее — я была, и что теперь? Он начал воровать у нас из-под носа! А меня ты даже не пытаешься услышать! С каких пор его слово для тебя важнее моего?       Но судя по наматывающему за ней круги мистеру Крысу, ее предъявления были несколько преувеличены.        — Я слышу тебя, но, ради Мерлина, пойми наконец: кольцо было под надежной защитой, а у Эвриса даже палочки нет! Да и, сама подумай, зачем оно ребенку?       — О-о-о, хороший вопрос: зачем! — вскинула когтистый палец та. — Может, затем, чтобы быстрее умерщвлять крыс и ежей?       — Ты драматизируешь, он не стал бы…       — Не стал бы? — Миссис Лисица резко остановилась, развернувшись на собеседника. — Веришь, что знаешь, на что он способен? Я тоже думала, что он не станет потрошить животных. Я запрещала ему делать это сотни раз, но вчера снова наткнулась на капкан с мертвой жабой за домом. А скольких мы не нашли? И я не буду сейчас врать, что твоя снисходительность все не усугубила. Понимаю, ты хочешь дать ему ту заботу, которой тебе не хватало, но душой Эврис… весь в твоих братьев…       — Не говори так, — холодно отрезал мистер. — Когда ты говоришь это, то ставишь на нем крест. Чтобы он смог понять, что хорошо, а что плохо, у него должен быть достойный пример рядом. Да, у Эвриса есть свои проблемы, но он все еще является твоим сыном. Нашим сыном.       — Он не такой, как ты, и не такой, как я, — ему не нужна ни твоя, ни моя любовь. Меньше всего я хочу наблюдать за тем, как он растет и становится опаснее. Ему всего шесть! Всего шесть, и все становится только хуже. Мелкие животные… Затем побольше… Кто дальше? — От обилия кровавых предположений миссис схватилась за ушастую голову. — Домашний эльф? Однокурсники? Близкие?! Я не выдержу этого, не выдержу!       Второй софит снова погас.       Мышонок нервно потер лапки. Все вышло совсем не так, как он рассчитывал: вместо благодарностей и оваций им снова недовольны. Но недовольны потому, что не поняли. Вот он вернет украденное кольцо на место, тогда наверняка осознают весь его замысел и точно не отдадут никакому страшному дяде с «твердой рукой» (что бы это ни значило).       Ореол света последовал за крадущимся на цыпочках мышонком на первый ярус. Лягушки-домовика видно не было — жаль, ведь у той все получалось до смешного просто: щелчок, и любая вещь уже в лапе. Самому справиться будет гораздо труднее: пододвинуть к витринам громоздкий стул, забраться на него, затем на комод, стараясь при этом не уронить с него статуэтки, черепа или свечи, а потом самое сложное — открыть верхний стеклянный ящик с самыми дорогими магическими предметами. Замок на нем не поддается ни одному ключу: открыть его способен лишь волшебник (или эльф). Мышонок был волшебником, но слишком маленьким, и, тем не менее, иногда, если очень захотеть, у него получалось наколдовать что-нибудь интересное.       Забравшись на комод и привстав на носочки, мышонок крепко зажмурил глаза и попытался сосредоточиться на стеклянном ящике, но сколько бы ни силился, замок никак не поддавался.       — Эврис! — Красный ореол загорелся на миссис Лисице сверху; освещение на первом ярусе вторило ему, побагровев в цвет. Не обнаружив никого в комнате Мышонка, миссис последовала на первый этаж. — Эврис, милый, где ты?       По нечаянному волшебству крышка стеклянной витрины резко отскочила, чудесно не разбившись о резной карниз шкафа, но сила столкновения оказалась настолько велика, что висящий по центру кулон выпал из своего хранилища.       Переливающийся черно-фиолетовый кристалл в осколки разбился о пол, выпуская из себя чернь. Ту чернь, что стелилась по полу вязким туманом, лезла по мебели, так и норовя своими ядовитыми щупальцами до кого-нибудь дотянуться.       — Эврис! Что ты наделал… — Лисице потребовалось с пару мгновений, чтобы, пробежавшись серыми бусинками по обстановке, понять произошедшее. Веление ее было негромким, почти ласковым: — Не двигайся… Только не двигайся… Пенни!       В тот же миг на ступенях рядом с ней взорвалась хлопушка, за дымом кой возникла Лягушка.       — Ах! — воскликнула та. — Простите, госпожа, не доглядела — моя вина!       — В детскую его! Скорее! — Вокруг опущенной к полу палочки сходилась чернота, зловеще клубясь у самого ее кончика.       С щелчком Лягушки взорвались сразу две хлопушки: на лестнице и на комоде. Затем еще две: на комоде и на втором ярусе. Софит снизу погас, оставляя судьбу Лисицы для зрителей загадкой, а сверху теплый свет удостоверил, что Лягушка с Мышонком уже в безопасности. Несмотря на это, последний сильно злился оттого, что не успел воротить кольцо на место.       — Зачем ты меня перенесла, Пенни?! Из-за тебя маменька будет серчать на меня! — в сердцах высказывал он.       — Там крайне, крайне опасно, сэр! — Лягушка перегородила собой дверь, маша своими четырехпалыми лапками.       Мышонок уселся на кровать обиженный и понурый: снова все вышло совсем не так, как он задумывал, и его снова отругают, точно отругают.       За дверью раздался топот. За ним последовали возгласы родителей. Потом снова топот: они бегали, суетились. К Мышонку, однако, никто не заходил. Хотя Лягушка и повторяла, что все в порядке, ему было ясно, что раз уж его еще не отругали, значит, все совсем, совсем не в порядке.       Черный занавес медленно опустился.

Оминис

      Оминис был на распутье, хотя и отчетливо понимал: самым правильным будет вернуть все на свои места, плотно замотать кровоточащее сердце, возможно, избавиться от самых болезненных воспоминаний у специалиста и жить дальше, если не ради себя, то хотя бы ради сына. Но можно ли то назвать жизнью?        Не проводить пальцами сквозь любимые волосы, не слышать любимого смеха, не вдыхать запаха любимой кожи, не касаться губами любимых губ — всех этих привилегий он лишен — всех тех, что доступны другим — всех тех, что в одно мгновение потерял — всех тех, без которых осталась только перманентная пустота внутри. А мир вокруг только больше подыгрывал этой пустоте, постоянно подкидывая все больше примеров счастливых семей вокруг — какое издевательство. «Переживи, — твердят они, — тебе просто нужно пережить этот момент и двигаться дальше». Вот же дурацкое слово: пережить; как и все подобные: переплыть, перейти — не плыть, не идти — действие тут не важно, важен результат. А что же жить? А жить как-нибудь в другой раз, возможно, до или после. А возможно, и нет. Родиться человеком — значит переживать без конца и края.       Что бы Оминис ни выбрал, это принесет горе не одному, так другому. Здесь не было правильного решения. Единственное, на что можно было опираться, — на свет в душе, который стремительно блекнул.       — Я не могу отпустить тебя, зная, что ты так или иначе существуешь, любовь моя. Это против каждой капли моей крови с тех пор, как я пообещал не оставлять попыток воссоединиться с тобой. Обещаю тебе, мы будем вместе, только дай мне время все обдумать…       На его палец опустилось нечто легкое, едва осязаемое, словно прикосновение фантома. Но не фантом.       Оминис дал мотыльку проползти по пальцу на другой. Хмурость в его лице наконец разгладилась ясностью; грудную клетку одолел неистовый, почти истерический смех.       — А ты говоришь, что у тебя здесь нет власти…

Себастьян

      Кто этот человек в зеркале? Себастьяну стоит чаще смотреть на свое отражение, иначе он начнет его пугаться. Ухмыльнулся — к морщинам на лбу добавилось несколько у глаз, под щеками. Лучше уж и вовсе не усугублять улыбкой внешний вид.       Никто не обещал удобную обворожительную мордашку на весь срок жизни, но к ее увяданию Себастьян так и не подготовился. Когда тебе двадцать семь, шрамы добавляют в глазах дам пикантности; когда тебе тридцать семь, накидывают еще несколько лет сверху.       «Как Нэнс не сбежала еще от меня…» — Повезло, что на момент их знакомства бывший сердцеед еще не осознал своего старения. Натянул щетинистую кожу, прицокнул. — «Сходить, что ли, к Тагвуд…»       — Преимущество наших волос и кожи в том, что мы стареем позже сверстников. — В широком зеркале прихожей показалась еще одна голова. — Не переживай, Себастьян, ты отлично выглядишь для своего возраста. И к тому же до сих пор не носишь парики. — Сомнительный повод для гордости.       Но Себастьян повеселел: хохотнул, развернувшись к сестре.       — Легко говорить, когда можешь приковать все взгляды к своим губам. Ты же говорила, что тебе не идут яркие? — Нет, Себастьян преуменьшал: эта помада была даже не яркой красной, а темной бордовой!       — Мне кажется, так я выгляжу солиднее. — Ее взгляд метнулся за спину в зеркало. Главное, чтобы женщина была собой довольна.       — Я так понимаю, по той же причине ты надела самый неудобный из всех своих нарядов? — Его снисходительный глаз прошелся по ее черному костюму с юбкой. — Мне больше на тебе нравился терракотовый.       — Хочу обновлений в своей жизни.       Любящий брат тепло улыбнулся и подошел к сестре, чтобы выразить крепким объятием свою гордость.       — Вы заслужили эту должность, профессор Сэллоу. — Подержал в свой хватке до тех пор, пока она не начала шлепать по плечу и настаивать отпустить. — А там, как знать, может, и до директрисы не далеко.       — Скажешь тоже! — Снова ударила кружевной перчаткой. Но вдруг ее улыбка из задорной спала до чуть тоскующей. — Буду скучать по тебе, фантазер.       — Рано прощаться, тыковка. — Верно было подмечено, поскольку впереди еще предстояло загрузиться в транспорт.       Анна, натянув перчатки, взяла клетку с филином и портфель; мужчине, как водится, достался тяжелый чемодан; с тем оба последовали на выход. По пути Себастьян снял свою шляпу с вешалки, но замер: под ней прятался фонарь, подозрительного вида фонарь.       — Откуда это?       — А? — Анне, преодолевшей порог, пришлось заглянуть обратно. — А, это. Оминис прислал — приглашал меня к себе на днях. Можешь забрать, если хочешь.       Он, конечно, хотя и был порядком изумлен, оставлять фонарь здесь не стал. Для сестры же этот факт был до того маловажен, что она, ничего больше не добавив, поторопилась расплатиться с хозяйкой за жилье. Так что утолить интерес выпал шанс только за пределами многоквартирного дома. Суматоха оживленных улиц Лондона не вполне способствовала беседе, но зато целиком проглотила от лишних ушей в свою какофонию.       — А чего бы ему тебе писать?       — Ха… — хмыкнула Анна на ходу к тарахтящему «фиату». — Чего бы ему мне писать? Право, я же всего-то была его женой, куда мне до лучшего друга. Спасибо. — Усатый шофер принял из рук пассажирки багаж.       — Не вздорь, я не это имел в виду. Мне-то самому пришлось его искать. Зачем он приглашал? Почему не рассказала?       — Это было личным, и к тому же там не случилось ничего, что стоило бы обсуждать. — Шофер забрал чемодан у Себастьяна и галантно помог леди подняться на стеганый кожаный диван позади водительского места. — Благодарю, сэр. Волновался о сыне — это естественно для сложившихся обстоятельств.       — Но при чем здесь ты?! — аж выпалил Себастьян.       — Не знаю… — Анна глубоко вздохнула, как бы соглашаясь всем, но не опущенными ресницами. — С ним у меня потухает всякий здравый смысл. Кстати… — Достала письмо из портфеля и протянула брату. — В этот раз он послал своего эльфа, велел доставить лично в руки. Не будь ситуация плачевна, я бы не стала тебе отдавать, но сама читать не решаюсь, а за него тревожусь. Пойми меня, я не могу снова все упустить из-за его прихотей. Читать или нет — оставляю на твою совесть.       Себастьян принял помятое письмо, хмуро смотря на аккуратно выведенное имя сестры.       — Все равно не возьму в толк, почему он написал тебе, а не мне…       — Мне кажется, он хотел что-то возродить. Даже мои любимые тыквенные помадки купил… — Это она сказала по-особенному; ее плечи в такт невольному смешку подскочили. — Жарко как-то сегодня для конца лета, не находишь? — искренне спросила она, обмахиваясь рукой. Себастьяну так не показалось: сегодня было солнечно, но не так уж и тепло. — Давайте ехать, уважаемый!       — Вокзал Кингс-Кросс, мэм? — булькнул трясущийся на своем месте водитель.       — Да, верно! До скорого, Себастьян. — На прощание одарила теплым взглядом.       Тот попрощался задумчиво, разворачивая сложенный лист:       — Удачной дороги, Анна…       Пусто. Должно быть, чары сокрытия от лишних глаз.       «Мне кажется, он хотел что-то возродить…» — зацепилось за ухо.       Вслед крикнул: «Анна!», но машина уже утарахтела, оставив за собой смрадный шлейф бензина, а возглас потерялся в сотнях других возгласах прохожих. Фонарь в руке решил дальнейший путь за него.       Все та же дверь, все тот же дом, все та же лавка — только в свете ясного дня. Внутри было тихо и мирно; в заглядывающих внутрь лучах витала мелкая пыль.       Не дав насладиться покоем и с полминуты, кусок пола проскрипел, из погреба показалась глазастая мордашка.       — Господин?.. — растерялся эльф. — А где же госпожа Анна?.. Она должна была прийти…       — Зачем это? — с пристрастием спросил он.       — Хозяин… Ой! — начала было она, но, глотнув воздуха, закрыла ладошками рот.       Неразбериха уже порядком утомила его.       — Так, мне нужно сейчас же поговорить с твоим хозяином. Где он? — Уже краснокожий эльф стоически мотал головой. — Я знаю, что он здесь! Пусть выйдет! — прикрикнул в сторону второго этажа.       Пенни звучно продышалась и поспешила утихомирить.       — Нет-нет! Его нет!       Послышались шаги, однако появился на лестнице не Оминис.       — Привет, Эврис, я пришел к твоему…       — Папенька давно не выходил из комнаты. Я стучался, но он мне не открывает.       Почуяв неладное, Себастьян сразу кинулся на второй этаж. За спиной эльф визжал:        — Он велел никого не пускать! — От того беспокойство только росло.       Себастьян вломился в самую отдаленную комнату, на которую указал пальчиком Эврис.       — Алохомора!       Гардероб, комод, секретер, трюмо, ковер, кровать, окно, занавески, теплый осенний сквозняк. И ни души.       Внутри, на кровати, меж подушек обнаружился стеклянный сосуд с иероглифами и вытекшей на постельное белье перламутровой каплей.       Себастьян однажды читал об одном японском яде удивительного коварства, способном бесследно избавиться от любого неугодного: тело того расщепится на тысячи мотыльков, летящих ввысь до тех пор, пока каждый из них не сгинет. Себастьяну не было ясно, был ли перед ним именно этот яд, зато было ясно наверняка, что Оминиса здесь уже нет.