Нагота

Просыпается Виктор один. Джейс приходил? Или ему привидилось под препаратами, которыми обкололи врачи? Нет, Виктор слишком явно помнит тепло, руки, держащие со спины. Здесь определенно точно был Джейс, однако остывшая постель гипотезу не подтверждает. Даже опровергает. За окном смеркается или наоборот рассветает. Он потерялся во времени. Перед глазами плывет. Гул врачей в коридоре порой становится слышимым особенно громко, но чаще всего он приглушен.  Виктора будто оглушило. Уши заложены, в них неприятно стреляет. На корне языка — странная горечь. Он кашлял кровью. Когда? Уже в больнице?  Локтевой сгиб перевязан марлей. Значит, ему капали лекарства через катетер. Руку сводит. Виктор пытается пошевелить пальцами. Выходит весьма и весьма паршиво. Виктор встает, тут же валясь на костыль. Зрение сужается, расходится черно-коричневыми пятнами по краям. Его раздели до нижнего белья, нацепив больничную ночнушку. По-другому и не назовешь. Без ортеза и корсета он чувствует себя обнаженным и болезненно-незащищенным. Это подмечается в такт с механическим щелчком последнего за спиной. Одежда его, по странному стечению обстоятельств, оказывается в приемной. Чистая и выглаженная, явно сданная в химчистку. У Виктора нет иллюзий насчет пилтоверской медицины. Здесь всем все равно. Значит, Джейс все же приходил? Не первое его попадание в больницу так. И, на что он особенно надеется, не последнее. Надежд на улучшение состояния нет. Он говорит с лечащим врачом, сам не забывает, о чем. Наверное, о выписке. Сознание маревное, замутненное. Аромат лекарств перманентен, он окутывает нос крепкой, цепкой пеленой. Этиловый спирт, фенол, хлор. Ледяной воздух. Дыхание спирает. В больнице неприветливо-серо, однако Виктору привычно. И серость, и пресность лиц врачей, и понурость местных интерьеров. Виктор быстро покидает больничное крыло Академии, направляясь в лабораторию. К хекскору. А заходя, видит на редкость странную картину. Темная тень, озаряемая голубоватым светом хекскора, сутулится над столом. И всхлипывает. Плачет? — Джейс? — Виктор окликает, зовет, привлекая внимание. Звучит остро. Голос сдавленный, речь — не очень-то и внятная. Талис поворачивается на него, принимаясь суматошно утирать глаза и приглаживать прическу. Взгляд у Джейса осоловелый, поплывший. Движения резки. — Виктор, — Талис подходит ближе. — Как ты? Прости, прости. Ты не должен был видеть меня… таким. — Что стряслось? — Виктор настороженно хмурится. Джейс вдруг громко и несдержанно всхлипывает, отворачиваясь в сторону. — Вы оба очень дороги мне, но я не могу помочь. Я устал подводить вас.  Вас. — Нас? В чем?  — Ты не хочешь слушать подробности моей личной жизни, — Виктор сглатывает горечь. Спасибо, что Джейс это понимает. — Но даже с тобой, — даже со мной, — я ушел. Я тебя бросил.  — Так ты приходил.  — Ты не помнишь? — Джейс приобнимает за острые плечи. Грузный вес теплых рук успокаивает. Виктор позволяет прикасаться. Джейсу это нужно. Виктору это нужно. Сбивает с толку только оробевшая интонация Талиса. Что-то неуловимо схожее с Викторовым тоном голоса в моменты последних разговоров с ним. — Смутно. Тогда почему ты ушел?  — Из-за Совета, — Джейс отводит глаза, хотя и жмется ближе, сокращая расстояние меж телами до совсем жалких нескольких дюймов. — Вечернее собрание. — Это помогает?  — Что именно?  — Твои искания в Совете. Помогают ли они нашим исследованиям?  — Я могу сказать тебе правду? — Джейс также резко отстраняется, шаркая ногами. Рушится на стул без спинки. — За последнюю неделю мы не получили ни единой монеты финансирования от инвесторов.  — Ни единой монеты. Ты ходишь туда, чтобы потешить свое эго? Или из-за чувства благодарности к Мэл? Потому что спишь с ней? — Вик… Прости. Я-я не хотел делать тебе больно. Никогда не хотел, просто… Я не привык, что… — Я. Задал. Вопрос.  Виктор давит, нажимает, и в ту же секунду ему становится больно, стыдно. Потому что Джейс выглядит несчастным, жалким, дергается от резкости слов. Виктору кажется, будто Джейс зарыдает сейчас. И он сам вслед за ним.  — Она очень дорога мне, Виктор, — у него дрожит нижняя губа. Талис складывает руки за спиной и упорно отводит взгляд. — Прости… Ты тоже мне дорог.  — Ты тоже прости. Я не должен был повышать голос, — повисает пауза, короткий момент напряжения. Совсем тонкий. Его рвет следующая реплика Виктора. — Помнишь, как раньше мы дневали и ночевали в лаборатории? Вообще никуда оттуда не выходили.  И Джейс тут же подстраивается, перетекая в изменившееся настроение. Уязвимость никуда не девается, как и стиснутые за спиной ладони. Рука в руке, плотно-плотно к телу, пальцы теребят браслет. Виктору даже нет нужды проверять, чтобы убедиться. Он слишком хорошо знает Джейса и манеры его поведения.  Сколько лет они уже работают вместе? Бок о бок, рядом. Почти 8 лет. Он слишком хорошо знает, что и когда правильнее сказать для чужого спокойствия. — А потом мы спали на раскладном диване. Сутками. Утром ты обычно жаловался на больную спину. И я начал сжимать ее. Я научился делать массажи. — И боль утихала. — Как твоя спина? — Виктор слышит ехидство Джейса. Такое противоестественное, обжигающее.  Берет паузу, набирая полные легкие воздуха, обычно саднящие после такого. Но теперь их не сводит. Это лишь эффект препарата. Временный. Приходится напоминать себе об этом.  — Не так плохо, — ширина улыбки Джейса растет пропорционально с догадкой Виктора. — Погоди, вчера ты тоже делал мне массаж?  Именно здесь и сейчас он особенно явственно осознает, что это не было сном. Память, в последнее время, подводит. Будто тупые ножницы. Они до сих пор способны резать, однако чаще лишь крошат и мнут синьку.  — Ты правда не помнишь, — с легкой горечью, которая, возможно, и чудится Виктору, выдыхает Джейс. — Да, я делал. Только это было сегодня. Сегодня. Да, сейчас вечер. Точно. Виктор физически ощущает, как меж пальцев утекает время. Течет и течет. Его осталось совсем мало. Все слипается, склеивается в один густой тяжелый ком. — Спасибо.  За окнами шумно. Даже на пару секунд раскладывает уши. Вечером воскресения кого-то отпевают. Не новость. — Слышишь, там музыка за окнами, — Джейс тоже обращает внимание на мелодию.   — Это панихида, — шепчет Виктор вполне убедительно. Джейс, однако, переводит на него непонимающий взгляд. — С чего такая уверенность?  — Вслушайся в мелодию. Она минорная. Заунская. Состоятельные зауниты отпевают родственников в Пилтовере. Это что-то вроде традиции.  — Откуда ты знаешь?  — Не понаслышке.  Воцаряется тишина. Джейс кивает, отзываясь будто сам себе, своим мыслям. Взгляд Виктора скользит по хекскору. Рунические символы вгоняют в состояние, подобное трансу. — Хочешь, я принесу тебе выпечку из кафетерия? И кофе. Или чай. Или молока. Виктор не хочет есть.  — Если тебе не сложно, — Виктор кривовато улыбается, ловя ободрившуюся мимику Джейса. — Между нами, в больничном крыле просто отвратительная еда.  Но Виктор хочет отвлечь Джейса от мыслей о Мэл. И от тоски. Что-то больное, абсолютно собственническое вспыхивает в нём, кажется, с одной целью. Целью, которая, увы, не связана с Джейсом. Виктора скручивает в приступе сильного кашля, едва Талис успевает открыть дверь.  Кашель тугой, острый и невероятно, невероятно долгий. Он выжимает из Виктора кровь — как много красного на полу — заставляет осесть на этот самый пол. Зрение размытое, тусклое, ощущения тела расплывчаты и неясны. Виктор не чувствует привычной боли. Лишь что-то некрепкое, вместе с этим цепкое. Он заходится крупной дрожью. Внутренности дерет ржавыми когтистыми лапами, клешнями. В детстве Виктор сравнивал болезнь с большим пауком, разрастающимся в теле. Хелицеры того самого паука он теперь чувствует у шеи, глубоко в горле. Они бьются внутри, скребут, тянут за корень языка. Алые капли на полу множатся. Джейс подходит ближе, вызывая странное потрясение. Садится на колени и прижимает к груди. Что-то говорит — Виктор не слышит. Стук крови в ушах топит внешние звуки. Боль в коленях теперь яркая и выразительная, как если бы он стоял на осколках битого стекла. Талис молчит. Так правильно держит за плечи, пока кашель не стихает, а Виктор — не сипнет до шершавого чувства в горле. — Тебе легче? — Джейс суматошно отстраняется, как-то странно косясь на пол. Виктору остается лишь кивнуть. Да, точно, на полу кровь. Он отстраняется сильнее, выпустив Виктора из тугих объятий. Талис встает с пола, отряхивая выглаженные брюки. Помогает встать и Виктору. Отсутствие брезгливости кажется странным. Джейс опустился на пол и поднялся с него столь буднично и обыденно, что у Виктора сводит желваки. За окнами всё громыхает минор. Церковная служба как-то больно ненавязчиво течет прямиком в уши, пронизывая горечью и тоской. — Мне жаль, что тебе приходится сталкиваться с этим. И я не могу помочь. Все острые калейдоскопные крошки, искры, сломанные образы вгоняются под кожу. Недосказанность клубится вокруг Джейса, оседает на коже, проникает в кровь и разгоняется по венам с биением сердца. Приступ кровавого кашля сейчас подтолкнул к краю. К пропасти. К забвению. — Что ты испытываешь в связи с моей скорой смертью? — тон прохладен и отстранен. Джейс вскипает. — Что я испытываю?! Желание спасти тебе жизнь! Я не допущу твоей смерти, Вик. Магия… она ведь может… — Спасать умирающих, — заканчивают они в унисон. — У меня есть знакомый в Зауне. Если он не сможет помочь, обещай мне такую же панихиду, как там, за окнами. — Я могу пойти с тобой? — Нет. — Но там же опасно! Вик, позволь мне, пожалуйста. Я не могу допустить, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Подвергнуть Джейса опасности. Сама идея уже вызывает отвращение. — Нет. Когда я вернусь, ты можешь помочь мне. Но уже здесь. Доверься мне.

—

«Джейс поймет». Виктор мысленно повторяет эти слова, вырезая руны на ортезе. Виктор всегда был одинок. Синий свет хекскора остается под веками, забивается в поры кожи. Решимость всеобъемлюща. У него нет другого выбора. На плечо резко опускается рука. Он даже не заметил, как Джейс вошел. Талис забирает лезвие из внезапно ослабевших пальцев. — У тебя дрожат руки, — Джейс принимается выпиливать рунную матрицу самостоятельно. Мастерски, со знанием дела. Металл податлив и мягок, так что это в действительности несложно. Джейс стряхивает крошку на грязный кафель. — В чем заключается наш план? — Ты закончишь с моей ногой. Я сделаю инъекцию мерцания в бедро, разрежу руку и прикоснусь к Ядру. Я буду кричать, но ты, Джейс, не смей меня трогать, не пытайся меня оттащить. Это будет больно. — Вик, — Талис смотрит жалобно, исподлобья. У него тоже начинают дрожать пальцы, он лишь туже сжимает их вдоль ланцета. Виктор чувствует, как нечто теплое стекает по ноге. Скальпель соскользнул, лезвие прорезало кожу. Нестрашно. Джейс, паникуя, жмет марлю к щиколотке. Извинения срываются с его губ раньше, чем Виктор успевает сказать хоть что-то; раньше, чем Виктор успевает почувствовать боль. Всё в зачатке гасится адреналином. В руке инжектор. Тонкая игла. Мерцание внутри. Секунда. Вторая. Третья. Джейс смотрит на него. Во взгляде сквозит робость, неуверенность и слабость. «Ты уверен?». Талис спазмически сжимает его руку, тянет к лицу, целует пальцы. «Расслабься». — Доверься мне.

—

Минорная мелодия панихиды.