REDRED

Два дня без Мартина оказались адом. Джухун не думал, что привыкнет к чьему-то присутствию за такой короткий срок — меньше двух месяцев знакомства, из которых первую половину он его ненавидел, а вторую... вторую он не мог подобрать слова. Но факт оставался фактом: в понедельник утром, когда Мартин не сидел на лекции на два ряда позади, не подкалывал его в коридорах и не присылал сообщений с философскими мемами, Джухуну стало... скучно. Скучно. Он, Ким Джухун, которому всегда было некогда, которому вечно требовалось что-то делать, кого-то контролировать, куда-то бежать — скучал. Как школьник. Как идиот. — Ты сегодня пялишься в телефон каждые пять минут, — заметил Сехун во вторник за обедом. — Ждешь важное сообщение? — Нет. — От кого? — Ни от кого. — Ага, как же, — Сехун откусил огромный кусок кимбапа. — У тебя лицо такое... мечтательное. Ты что, влюбился? — Не смеши меня, — фыркнул Джухун. — У меня нет времени на такие глупости. — У тебя нет времени на что угодно, кроме студсовета и учебы. Но ты все равно краснеешь, когда кто-то произносит фамилию «Пак». — У меня как бы личный микроклимат. Сехун открыл рот, чтобы сказать очередную колкость, но в этот момент его собственный телефон пиликнул. Он глянул на экран и ухмыльнулся. — Кстати, Мартин сегодня возвращается. Вечерним поездом. В девять. — Откуда ты знаешь? — слишком быстро спросил Джухун. — Он написал в общий чат. Сказал, что привезет пусанские хоттеоки тем, кто подойдет на вокзал. — Идиоты. Вы все идиоты, — сказал Джухун, поднимаясь из-за стола. — Я не пойду. — Тебя никто и не зовет, — жизнерадостно ответил Сехун. — Ты же не ждешь никаких сообщений. Джухун вышел из столовой, чувствуя, как засос под зажившей кожей начинает чесаться — или это ему казалось. Вечером Джухун сидел в своей комнате в общежитии (отдельная, потому что президент студсовета имел привилегии) и делал вид, что готовится к семинару. На самом деле он уже прочитал один и тот же абзац пять раз и не запомнил ни слова. В 20:45 пришло сообщение от Мартина. «Поезд задерживается на 20 минут. Скучаешь?» Джухун ответил через три минуты (не сразу — он не хотел казаться заинтересованным): «Я занят. У меня семинар». «Ты бы ответил быстрее, если бы был занят». «Логика хромает». «Моя логика всегда права. Приходи на вокзал». «Нет». «Я привезу тебе хоттеок. Самый вкусный. С корицей и орехами». «Я не ем сладкое». «Врешь. Я видел, как ты воруешь печенье у Сехуна». Джухун замер. Это было два месяца назад. «Ты следил за мной?» «Наблюдал. Большая разница». «Ты ненормальный». «И ты будешь на вокзале в 9:20». Это был не вопрос. Джухун выключил телефон, встал, посмотрел в зеркало. Надел джинсы (не те, что в библиотеке — новые), футболку (черную, облегающую), пиджак накинул сверху. Потом снял пиджак. Потом надел снова. В 21:10 он уже стоял на перроне, делая вид, что проверяет расписание на телефоне. Сехун, увидев его, подавился хоттеоком, который успел купить в ларьке. — Ты сказал, что не придешь! — Передумал. Нужно встретить делегацию для протокола. — Делегация — это три человека, один из которых Мартин. Какой протокол? — Административный. Сехун хотел возразить, но поезд подошел, и двери открылись. Мартин вышел первым. В черном пальто, с рюкзаком за плечами и бумажным пакетом в руке. Он выглядел уставшим, но как только заметил Джухуна в толпе встречающих, его лицо осветилось. Не улыбкой. Чем-то большим. Он направился прямо к нему, не обращая внимания на Сехуна, машущего рукой. — Ты пришел, — сказал Мартин, остановившись в двух шагах. — У меня была встречающая функция, — сухо ответил Джухун. — Делегация. — Делегация — это я, — Мартин протянул пакет. — Держи. Самый лучший. С корицей и орехами. Я специально искал ту старушку, которая делает их с любовью. Джухун взял пакет. Внутри было тепло. — Спасибо, — буркнул он, не глядя в глаза. Сехун подбежал и повис на Мартине. — Ты привез? Привез? Где мои хоттеоки? — В пакете, который ты держишь. — О, спасибо! — Сехун уже открыл пакет и вгрызся в лепешку. — Ты лучший, Мартин! В отличие от некоторых, кто вообще не умеет радоваться жизни. Джухун сделал вид, что не услышал. — Ладно, я пойду, — сказал он. — Протокол выполнен. — Подожди, — Мартин коснулся его локтя. — Мне нужно с тобой... переговорить. По поводу конференции. — Ты серьезно сейчас? На вокзале? В десять вечера? — Это срочно. Сехун, с набитым ртом, переводил взгляд с одного на другого. — Я пойду, пожалуй, — сказал он, почувствовав странную атмосферу. — У меня... кипяток в чайнике закипает. Хотя у меня нет чайника. Ладно, пока! Он убежал. Остальные члены делегации давно разошлись. Перрон опустел. — Что за срочный вопрос? — спросил Джухун, скрестив руки. — Вот этот, — Мартин взял его за подбородок и поцеловал. Прямо на перроне. Под тусклым светом вокзальных фонарей. На глазах у охранника, который демонстративно отвернулся. Поцелуй был не нежным, как в кабинете, и не голодным, как в библиотеке. Он был уверенным. Собственническим. Мартин целовал так, будто за два дня соскучился до боли, и теперь не собирался ждать ни секунды. Джухун сначала опешил — руки вцепились в плечи Мартина, отталкивая, но отталкивание вышло слабым, скорее притягиванием. Он открыл рот, чтобы сказать что-то едкое, и Мартин тут же воспользовался этим, углубляя поцелуй. Когда они оторвались друг от друга, Джухун тяжело дышал, а его идеальная прическа растрепалась. — Ты... с ума сошел... — прошептал он. — Нас могли видеть. — Видели только охранник, который явно одобряет, и бездомный кот, которому плевать, — ответил Мартин, улыбаясь. — Соскучился. — Я нет. У меня аллергия на идиотов. Мартин рассмеялся — громко, открыто, запрокинув голову. И Джухун понял, что ненавидит этот смех. Потому что этот смех заставлял его улыбаться в ответ. — Пойдем, — сказал Мартин, беря его за руку. — Я знаю одно место. — Если это снова библиотека, я вызову полицию. — Нет. Моя комната. Сосед уехал к родителям на неделю. — Это звучит еще хуже. — Потому что ты мыслишь в правильном направлении. Они шли через ночной кампус, держась за руки. Джухун то и дело оглядывался — вдруг кто-то из профессоров или, хуже того, деканат? Но было поздно, и все нормальные люди спали. Мартин жил в том же общежитии, этажом выше. Комната оказалась маленькой, но уютной — книги на полках, календарь с видами Ванкувера на стене, на столе ноутбук и пустая кружка с надписью «I survived my thesis». — Раздевайся, — сказал Мартин, скидывая пальто. — Вот так сразу? Без ужина и цветов? — съязвил Джухун, но сам уже снял пиджак. — Ужин был хоттеок. А цветы... — Мартин подошел к окну, сорвал засохший лист герани с подоконника и вручил Джухуну. — Держи. Цветок. — Это лист. — Абстрактный цветок. Я творческая личность. Джухун швырнул лист ему в лицо. Мартин поймал его на лету и улыбнулся той самой кривой усмешкой, от которой у Джухуна подкашивались колени. — Ты сегодня особенно колючий, — сказал Мартин, подходя ближе. — Два дня без меня сказались? — Два дня были лучшими в моей жизни. Я успел переделать кучу дел, не отвлекаясь на... — На что? — На... твою навязчивость. — А я, — перебил Мартин, расстегивая его рубашку, — не мог переделать ничего. Потому что думал о тебе. — Это не романтично. Это патология. — Какая разница, если нам обоим нравится. Он расстегнул последнюю пуговицу и стянул рубашку с плеч Джухуна. Тот вздрогнул от прохладного воздуха, но не отстранился. — Ты красивее, чем я запомнил, — сказал Мартин, глядя на него. — Я всегда выгляжу одинаково. — Нет. Ты меняешься каждую минуту. Когда злишься — темнеешь лицом. Когда смущаешься — уши краснеют. Когда хочешь меня — это читается в каждой складке твоего тела. — Ты бредишь. Конференция тебя утомила. — Может быть. — Мартин притянул его к кровати. — Тогда помоги мне прийти в себя. Он уложил Джухуна на спину, навис сверху. На этот раз никуда не торопился — целовал медленно, изучая каждый участок кожи. Ключицы, грудь, живот. Останавливался на шраме от аппендицита, провел по нему языком. — Это отвратительно, — выдохнул Джухун. — Тебе нравится. — Неправда. — Тогда почему ты уже меня гладишь по спине? Джухун убрал руки. Но через секунду они вернулись — на этот раз в волосы Мартина, сжимая их, направляя туда, где хотелось больше всего. — Нетерпеливый, — прошептал Мартин с усмешкой. — А кто говорил «это была ошибка, больше не повторится»? — Заткнись и делай, — сказал Джухун, красный до корней волос. — Как скажешь, президент. Мартин спустился ниже, и следующие двадцать минут Джухун не мог произнести ни слова — только тихие стоны, сжатые простыни и бесконечное «не останавливайся», которое он повторял снова и снова. Когда Мартин наконец поднялся, чтобы поцеловать его в губы, Джухун был мокрым от пота, дрожащим и абсолютно счастливым — но он бы скорее умер, чем признал последнее. — Твой черед, — сказал Мартин, переворачиваясь на спину и закидывая руки за голову. — Я два дня только и делал, что представлял твои руки на себе. — Я не умею... — начал Джухун. — Ты всё умеешь. Ты же лучший студент. — Студенчество и это — разные навыки. Джухун сел сверху, неуверенно провел ладонями по его груди. Мартин был горячим, гладким, мышцы перекатывались под кожей. Джухун вдруг почувствовал странную власть — этот высокий, сильный человек сейчас лежал под ним и смотрел так, будто Джухун был центром вселенной. — Если будешь так пялиться, я смущусь, — сказал Мартин. — Ты? Смутишься? Невозможно. — С тобой — возможно. Джухун наклонился и поцеловал его — в губы, потом в шею, потом в ключицу. Опускаясь все ниже, повторяя те же движения, что Мартин делал с ним. Медленно, неуверенно, но с каждым разом всё смелее. — Черт, — выдохнул Мартин, когда Джухун коснулся его губами живота. — Ты... ты слишком хорош в этом для новичка. — Я быстро учусь, — ответил Джухун, поднимая глаза. В его взгляде мелькнуло что-то озорное, почти кокетливое. Мартин замер — он никогда не видел Джухуна таким. Расслабленным. Настоящим. — Ты меня убьешь, — прошептал он. — Не раньше, чем ты меня. Они продолжили — уже вдвоем, руками, губами, телами. Было жарко, тесно на узкой кровати, и слишком громко для общежития, но никому не было дела. Где-то через час, когда они отдышались, и Джухун уже почти провалился в сон, Мартин сказал: — Я хочу, чтобы ты был моим. — Я ничьим не буду. Я сам по себе. — Тогда я буду твоим. Какая разница, как формулировать? — Мартин приподнялся на локте, заглядывая ему в лицо. — Я не прошу у тебя публичных признаний. Не прошу рассказывать декану. Не прошу даже говорить Сехуну, если не хочешь. Я прошу, чтобы, когда мы одни, ты не делал вид, что это ничего не значит. Джухун молчал. Смотрел в потолок, прокручивая слова. — Я не умею... — начал он. — Я не умею в отношения. У меня всегда работа, студсовет, рейтинги. Я не знаю, как быть с кем-то. — А я не знаю, как быть здесь, — ответил Мартин. — Я приехал из другой страны, не зная никого, и в первый же день увидел тебя — идеального, холодного, недосягаемого. И подумал: «С ним будет интересно». Не ошибся. — Ты поэтому всё время меня бесил? Чтобы привлечь внимание? — А что, сработало. Джухун фыркнул, но в темноте было видно, как он улыбается. — Теперь я твой, так тебя устраивает? — усмехнулся Мартин. — Я не соглашался. — Пока нет. Но согласишься. — Уверен? — Абсолютно. — Мартин поцеловал его в лоб. — Потому что ты сейчас сжимаешь мою руку так, будто боишься, что я исчезну. Джухун разжал пальцы. Мартин снова сжал их. — Ладно, — тихо сказал Джухун. — Но если ты кому-нибудь расскажешь, я сотру тебя в порошок. Академически, административно и физически. — Договорились. — Мартин улыбнулся. — Я — твой личный кошмар и иногда любовник. Звучит справедливо. — Не называй меня любовником. Звучит пошло. — Парнем? — Еще хуже. — Партнером по академическому обмену? Джухун рассмеялся — негромко, приглушенно, но искренне. — Ты невыносим. — И ты меня выбрал. — Ты сам навязался, если что. — Молчи. Они замолчали. За окном шумел ночной кампус — где-то смеялись студенты, хлопала дверь, пробежала кошка. — Мартин, — сказал Джухун через минуту. — Тот хоттеок... ты правда искал ту старушку, которая делает с любовью? — Правда. Объехал пол-Пусана. — Зачем? — Потому что ты заслуживаешь только лучшего. Даже в мелочах. Джухун повернулся к нему, прижался лицом к груди, пряча выражение. Потому что от этих слов у него защипало в глазах, а он, Ким Джухун, не плакал с одиннадцати лет, когда у него умерла хомячок. — Идиот, — сказал он в третий раз за ночь. — Сладкий идиот. — Сладкий? — Мартин приподнял бровь. — Прогресс. — Не наглей. — Я просто констатирую. В комнате снова стало тихо. Джухун чувствовал, как медленно засыпает под ровное дыхание Мартина — его грудь поднималась и опускалась, сердце билось ровно, сильно. «Может, это и называется счастьем», — подумал Джухун перед тем, как провалиться в сон. Утром его разбудил звонок будильника. 6:15. Он лежал на плече у Мартина, который всё еще спал — беззащитный, расслабленный, совсем не похожий на того ехидного типа, что пил энергетики за углом. Джухун осторожно выбрался из кровати, оделся, привел себя в порядок. Перед уходом написал записку на листке из блокнота Мартина: «Ушел на пары. Не просыпайся! И прекрати курить — твои легкие мне еще пригодятся. P.S. Хоттеок был вкусный». Он вышел в коридор и столкнулся с Сехуном, который, судя по всему, тоже возвращался с ночевки откуда-то. — О, — сказал Сехун, глядя на Джухуна, выходящего из комнаты Мартина в той же одежде, что и вчера. — О-о-о. — Это не то, что ты думаешь, — быстро сказал Джухун. — Я думаю, что ты ночевал у Мартина. — Это была встреча по протоколу. Делегация. Затянулась. — До утра? — Мы обсуждали бюджет. — В кровати? — На стульях. — Джухун поправил воротник — на этот раз незаметно. — Я опаздываю. Он быстро пошел по коридору, чувствуя на спине взгляд Сехуна. Через десять шагов телефон завибрировал. Сообщение от Сехуна: «У тебя на шее новый засос. Поздравляю с бюджетом». Джухун ускорился. Следующее сообщение — от Мартина: «Ты ушел, не попрощавшись. Невежливо. И спасибо за записку. Я подумаю над твоим предложением бросить курить. Если ты пообещаешь, что мои легкие действительно пригодятся тебе в будущем». Джухун покраснел, выключил телефон и вошел в аудиторию ровно за минуту до звонка. Сегодня профессор Ким читал лекцию о постмодернизме. Джухун сидел на третьем ряду, конспектировал, иногда поглядывал на дверь в ожидании. В конце лекции Мартин вошел — сонный, взлохмаченный, но с улыбкой. Он сел на последний ряд, как в первый день, и Джухун не обернулся. Но уголками губ он улыбался. Потому что знал: какой бы длинной ни была лекция, в конце всегда будет Мартин и его кривая усмешка.