Peek-a-boo!

— Конечно, Елизавета Максимовна, обязательно, — Коля отложил карандаш, которым делал пометки для подруги, — всего хорошего! И улёгся на продавленный диван в кабинете бывшего финансового директора, оставившего в наследство преемнику слой пыли на столе и запечатанную бутылку коньяка в шкафчике. Крепкий алкоголь, впрочем, Зорькин не жаловал — только наливку дядь Валеры из вежливости пробовал, — пить толком не умел, а потому Хеннесси тихонько отдал Светлане Фёдоровне. Та пьющей не выглядела, но пусть лучше передарит кому… Вопросы с Атлантиком удалось решить, цифры в отчёте сходились неплохо (если закрыть глаза на в целом нерадостное положение дел), президент и его вице Колю особо не трогали, слегка успокоившись. На совместные обеды во всякие фешенебельные заведения не брали, но замфиндира не голодал — у него с собой был лоточек с кулинарными шедеврами Елены Александровны. В «Ромашку» с секретаршами он ходить сам отказался, предвидя неудобные расспросы. Пушкарёва на связь выходила редко и звучала не слишком отдохнувшей. Зная подругу, Коля легко мог представить, что даже в отпуске она нашла себе какую-нибудь головную боль — расслабляться Катя не умела совершенно, не приучена: перед поступлением в первый класс Пушкарёв-старший заставил дочь вызубрить таблицу умножения, а во время каникул задавал свои домашние задания — то прочитать от корки до корки какую-нибудь книжку, то наперёд освоить программу по физике. С таким-то фундаментом было неудивительно, что Катя работала практически без отпусков и выходных, не говоря уже о больничных — болеть ей под крылом мамы с папой просто запрещалось. И что кукушка у неё всё-таки выпрыгнула тоже новостью не стало: очевидно, что со второй удачной попыткой соблазнения Катя не смирилась. И не простила, а уходить из компании, устроив разоблачение, не стала, потому что… Что? Коля не понимал, по какой причине Валерьяновна решила не сдавать уже не любимого шефа с его дружком. Вроде бы накануне в присутствии своего второго пилота обещала размазать их. Но, судя по тишине в офисе и всё ещё сидящему в своём кресле Андрею Палычу, ветер поменялся, принося с собой дурной запашок. Подруга резко умотала не то в отпуск, не то в командировку, причём перед родителями за неё просил «ой, какой-то Александр… то ли Иваныч, то ли Юрич… не помню, Коленька, лучше помоги картошку почистить, если пирожков хочешь!». Зорькин знал одного Александра Юрича, но тот Пушкаридзе отпрашивать никак не мог — основываясь на её же рассказах, Воропаев спал и видел, как вздёрнет Катю на ближайшем фонарном столбе за помощь давнему противнику. Лицом к лицу Коля никогда с ним не встречался и желанием таким не горел — Жданова хватало, с его розовыми мечтами о скором выходе из кризиса и перформансами перед невестой. Кира Юрьевна оказалась привлекательной, но заметно уставшей девушкой. С фотографии прошлогоднего июльского выпуска журнала «VIP» на Зорькина смотрела цветущая, гламурная чика с идеальным платиновым каре и яркой улыбкой. В кресле для посетителей же сидела хрупкая, увядшая лилия, вжимающая голову в плечи каждый раз, когда Жданов повышал голос — то есть, примерно всегда. Ведь глотка у Андрея Палыча была лужёная, и только тренировки на пушкарёвской кухне помогали Коле не дрожать и не теряться. Ждановские вопли он предпочитал пропускать мимо ушей, сосредотачивая на деле, на фактах и цифрах. — …ваши, то есть, наши обязательства требуют регулярных взносов. Через неделю — очередной транш в Атлантик-банк, мне удалось договориться об отсрочке. Я думаю, нужно как-то простимулировать продажи. — Зорькин кивнул Воропаевой, исподлобья рассматривающей его. Впрочем, грубого слова он от главы отдела продаж не слышал за всё это время, а что до мыслей… Колю куда больше волновало мнение прекрасной Виктории. — Договариваться со Шнайдеровыми о реструктуризации кредита будет уже Ка-… Екатерина Валерьевна, скорее всего, я не успею. — Реструктуризация? — Немного ожила Кира Юрьевна и вопросительно глянула на своего жениха. Тот поёрзал и кривовато улыбнулся, недостаточно убедительно на скромный Колин вкус. — Николай Антонович — тот ещё перестраховщик, Кирюш, не волнуйся. Всё под контролем. И фирма, и кредиты, и Катя у Жданова под колпаком. Ну, по крайней мере, он предпочитал так думать, а Зорькин не спешил идти крестовым походом против его веры в Катину преданность. Про отдыхающую помощницу Андрей Палыч вспоминал часто — всё-то она делала так, не то что Зорькин, которого на первых порах окликали «Катей». — Да, Кира Юрьевна, в этом нет ничего страшного, рядовая практика, — затянул потуже узел галстука Коля. Скорее бы домой, переодеться в любимую растянутую майку с не отстирывающимся пятном от кетчупа. — Главное — что презентация прошла хорошо, продажи идут! — Вот-вот, милая, не забивай голову, — потёк елеем президент, огибая стол. Сейчас как бы невзначай возьмёт невесту за плечи и попросит на выход. — В твоей юрисдикции сезонные скидки… и подготовка к свадьбе. — Если она вообще будет! — Заслышав триггер, Воропаева сама подскочила в кресле и из рук жениха вывернулась раненой птицей. Коля предусмотрительно отошёл поближе к каморке, чтобы в случае чего скрыться внутри и не схлопотать сопутствующий семейному конфликту урон. — А что, ты уже не хочешь? — Невинно сложил брови домиком Андрей — и пальцы за спиной наверняка скрестил на удачу. Нежелание господина президента связывать себя узами брака в стенах ЗимаЛетто стало притчей во языцех ещё до прихода Пушкарёвой. Вероятно, у богатых были свои причуды, а далёкому от идеи династического брака Зорькину оставалось лишь мудро не встревать. У него ещё Клочкова в приёмной отдела продаж сидит, крайне на него обиженная по поводу так и не спасённой от конфискации машины. — Я думал, ты меня любишь, Кир, — удручённо повесил голову Жданов. — Зачем тогда голосовала за меня? — Андрюш, не позорься при посторонних, — яростный взгляд достался финдиру и тот осторожно взялся за ручку кладовки, — кончай ломать комедию. Всё это я уже слышала не раз! Наконец, она хлопнула дверью и зацокала каблуками прочь из приёмной. — «Женщины не любят повторений», — процитировал Коля инструкцию в кулак, маскируясь кашлем. И робко предложил, уже громче: — Может, всё-таки посвятите Киру Юрьевну в дела наши скорбные? Жданов закипел мгновенно, выходя из образа: — Ни в коем случае! Это самоубийство — она тут же донесёт своему полудурочному братцу, а тот моментально сообщит моим родителям! Всё развалится, как вы этого не понимаете? Зорькин понимал, но у подруги уточнил.

— Воропаев? Он, конечно, гад и всё-такое… Но не дурак же, лишаться дополнительного источника дохода. С Андреем у него личные тёрки, это да. Небезосновательные, учитывая, что Кира — сестра Александра Юрьевича, а Жданов ей врёт и… изменяет.

В том числе и с Пушкарёвой, что для Воропаева могло стать дополнительным поводом казнить её прилюдно. В красочных описаниях девушек из Женсовета Александр представал маньяком, психопатом, моральным уродом и просто очень неприятным человеком. Небольшой, но всё же имеющийся жизненный опыт подсказывал, что не бывает такого — абсолютного зла. К тому же, того же Жданова, кобеля и изменщика, Женсовет любил — кто-то по-матерински, как Ольга Вячеславовна, кто-то больше по-женски, как Мария, — хотя чем радикально Андрей Палыч отличался от Александра Юрьевича?.. Последний мог Кате голову отвернуть за игры с его семейными капиталами, но Жданова бы никогда не переплюнул в феерическом мразотстве. Кулаки у Коли каждый день чесались бросить президенту в рожу копию инструкции, применить дырокол и степлер не по назначению, голову ждановскую вперёд макушкой в измельчитель для бумаг засунуть — за подругу, исстрадавшуюся, измученную, вечно голодную и недосыпающую. Потому что две недели отдыха нанесённый ущерб не компенсируют: толку-то задницу на пляже греть и обжираться халвой, если удар был нанесён прицельно в едва зажившее после Старкова сердце? Тогда было справиться проще — за Денисом не стояло обеспеченное семейство со связями, Пушкарёва в вузе была на очень хорошем счету, дядь Валера пёр носорогом и в успехе кампании не сомневался. Конфронтацию со Ждановым он точно не потянет, оставалось надеяться, что Катя вернётся в Москву с новыми силами и полным отсутствием желания простить своего ненаглядного Андрея Палыча. Словам её Коля, положа руку на сердце, не верил, ибо прекрасно знал, каково это, когда при виде объекта влюблённости мозги выключаются. Оставались действия. То, что Пушкарёва в принципе свалила на моря́, было уже ого-го каким достижением, с её-то трудоголизмом и тревожностью. От рабочих дел немного отошла, введя в игру друга — границу тонкую, хлипкую и меловую, но провела. И от родителей ещё сильнее отстранилась, без предварительной моральной подготовки сбежав и даже конкретного времени обратного рейса не оставив. Нутром, натренированным пельмешками и плюшками, Зорькин ощущал: назревал бунт, запоздалый до неприличия. И подруга подозрения подтвердила:

— Надоело, Коль. На-до-ело. За мной постоянно следят: во что я одеваюсь, кому я улыбаюсь, сколько денег трачу, что на завтрак ем… — Голос Катин в трубке звучал твёрдо. — Вернусь, буду искать варианты для съёма.

Эту новость он Пушкарёвым не передавал, чтобы остаться при своей гениальной голове. Больно скор дядь Валера был на расправу, отлучение от пушкарёвской кухни грозило финансовому директору НикаМоды депрессией и сваливающимися с и так тощей задницы брюками. Мама ему, великовозрастному лбу, готовить отказывалась, на обеды в «Ришелье» он потратился достаточно — теперь прятался по закоулкам офиса от Виктории ещё и по этому поводу... Какие же они всё-таки с Пушкарёвой лохи! За время, проведённое в ЗимаЛетто, Зорькин как никогда ясно почувствовал пропасть между собой и представителями золотой молодёжи: они держались по-другому, по-другому смотрели, говорили, даже если про себя знали, что по уши в дерьме. На своё финансовое положение Коля уже давно не жаловался, костюмчик новый прикупил, визитки жгли внутренний карман — «покажи нас, покажи!», но на фоне Жданова всё равно терялся — не ростом, не шириной плеч, скорее дефицитом непробиваемого самомнения. Оно тут из каждой щели пёрло — от охранника до президента, не оттопыривал мизинчик разве что курьер Федя, но с ним у временного заместителя финансового директора просто не было возможности нормально заобщаться. Мобильный пиликнул: абонент «Пушка Катюшка», то есть, простите, Екатерина Валерьевна на расстоянии нескольких тысяч километров резко почуяла, что её второй пилот только-только расслабился.

***

— Да не толкайся ты! — Шикнула на брата Кристина и покрепче сжала Катину руку. Воропаева настояла на совместной прогулке под предлогом «пробздеться» и заодно проверить то про́клятое место, с которого сигал в ледяные февральские воды Александр. Ни карт, ни трав, ни каких других приблуд в виде маятников, металлических рамок и сушёных вороньих лап Кристина не взяла, что примечательно, хотя Пушкарёва не удивилась бы. — И что ты хочешь тут найти? — Прозвучало тихо и недовольно поблизости. Никому другому не приспичило гулять по набережной в такую погоду, проезжали по своим делам редкие автомобили, но оглядывалась Катя уже по привычке. А виновник сей привычки ворчал от подъезда до бетонного парапета, через который перегнулась сестра, выглядывая что-то на поверхности реки. — Надпись «здесь был Саша» или запонку, которую я посеял? — У тебя этих запонок… — Стянув с шеи шарф, Воропаева пихнула его своим спутникам и перемахнула через толстую цепь, отделяющую тротуар от спуска к воде. — Энергетика здесь, конечно, моё почтение! Интересно, сколько ещё людей тут пыталось утопиться? — Я не!.. Осмотр места, на Катин взгляд, ничего не дал, хотя Кристина чуть ли не обнюхала каждый камень. Неуютно было и холодно, на поверхности мутной воды медленно парили обломки грязного серого льда, ветер задувал под воротник пальто, а ведь в феврале температура была ещё ниже! И что только толкнуло Александра на такой самоубийственный поступок, неужели действительно происки неких высших сил, в которые ни он сам, ни Пушкарёва не верили?.. Собак на пристани тоже не наблюдалось — и их от заплывов в ледяной воде останавливал инстинкт самосохранения, так что версия воропаевская рассыпа́лась всё больше. — Интересно, какая тут глубина? — Подойдя к бетонному краю, присела на корточки Кристина. Рядом с Катей зашипели, зазвенела задетая цепь ограждения и Александр, очевидно, полез оттаскивать сестру. Вздохнув, Пушкарёва отправилась следом, предварительно оглянувшись — не едет ли милицейская машина. — Я твою пневмонию лечить не собираюсь! — Пыхтело над белобрысой макушкой клуба́ми пара привидение и дёргало за капюшон куртки. — Ты последние мозги про…медитировала? — Сань, я тебя сейчас второй раз окуну, если не заткнёшься, причём даже за пятку, как Ахиллеса, держать не буду, а Катя мне в этом поможет, — резко выпрямилась женщина, судя по звуку, бодая брата темечком в нос. — Катюш, он ведь тебя достал, правда? — Не надо меня в это впутывать! — На всякий случай Пушкарёва отошла подальше, зная свою «уклюжесть». — И крёстной матерью я становиться не собираюсь. Александр Юрич, послушайте, я вам верю, конечно, потому что прямо сейчас с вами разговариваю, и вы мне даже отвечаете… Но не думаю, что мы найдём здесь ответы — возможно, их давно… смыло? Три недели уже прошло. — Александр Юрич и сам себе верит и понимает, что толку в этом никакого, — Катино лицо обдало горячим дыханием, шарф на её шее затянули туже, натянули перчатки на покрасневшие от холода пальцы. Заботливо-ворчливо так, как бы нехотя. Пушкарёва всё чаще и чаще находила эту манеру очаровательной, и это пуга́ло. — Нам не причины нужно искать, а решение проблемы. Но на сегодня они смогли определиться лишь с обедом. — Ты давно научилась готовить-то? — Катю к плите, естественно, не подпустили, но она и не рвалась, а вот хозяин квартиры стоял над душой у вызвавшейся кулинарным добровольцем сестры. — А что тебя так удивляет? — Кристина размашисто облизала лопатку прежде, чем швырнуть в мойку. В кастрюльке бурлило ароматное карри в японской версии приготовления, ибо по предварительному опросу выяснилось, что индийское отпадает — Катя не любит острое, а для тайского в воропаевском холодильнике не нашлось нужной зелени. Сама Пушкарёва была рада всему, что не мамины жирные котлеты и перловый суп — за пару недель, проведённых вне дома, желудок привык к более лёгкой и изысканной пище. Получилось-таки на двадцать пятом году жизни наконец определить свои пищевые предпочтения! Так, глядишь, и в глаза родителям сможет сказать, что хочет жить самостоятельно. Невидимая рука в рукаве серого домашнего лонгслива приоткрыла форточку. — Никогда не видел тебя за этим делом. — А я никогда не заставала тебя в постели с женщиной, но что-то мне подсказывает… — Подмигнув Кате, Воропаева принялась раскладывать по тарелкам рис. В гостях Кристина задержалась, оккупировав диван в гостиной, за что девушка была ей в глубине души благодарна — выдался отличный предлог спать в хозяйской кровати и чувствовать по этому поводу чуть меньше смущения. — Откуда у меня вообще карри-ру? — В воздух взмыла исписанная иероглифами разноцветная обёртка от готовой пасты. — Оттуда же, откуда у тебя тут запас капроновых колготок, юаней и мари… — Широко улыбнулась Воропаева. — …нованных огурцов! Шучу, расслабь булки. — В твоей квартире уже ни хера не помещается, ты решила здесь склад ненужных вещей устроить? — Колготки — это очень нужна вещь, Катя подтвердит! — В Пушкарёву ткнули половником. Она предпочла посвятить всю себя рису с подливкой, ибо активно участвовать в шутливых братско-сестринских разборках было утомительно. Присутствие Кристины Юрьевны в целом выкачивало энергию из интровертной, меланхоличной Кати — слишком много Воропаевой было, слишком ярко она светила и громко говорила. Утягивала в разговоры, обращала на себя внимание, и если брат ей это прощал — то ли терпел, то ли и правда любил свою старшую такой, то у Пушкарёвой не было никакого права выказывать недовольство. — …Александр Юрьевич, я бы на вашем месте носом не крутила. — Методично собрав соус ложкой, Катя снова включилась в беседу, кажется, о таро. — Мне уже гадали раньше, кое-что сбылось. — Не вы ли называли себя скептиком? — Ложка риса растворилась в воздухе, за ним — кусочек хлеба. Аппетита такие фокусы, если что, не прибавляли. — Да, но тут все средства хороши. — Парировала она, уткнувшись обратно в тарелку. — У вас же никаких идей нет. Кристина Юрь… Кристина может начать с меня, если вы боитесь. — Я. не. боюсь. — Боится-боится, — улыбнулась Кристина, подкладывая соседке курицу, — что я при тебе препарирую его и выдам все грязные секретики. — Напрашиваешься, чтобы я выдал твои? Под столом произошло некоторое драчливое шевеление, в результате которого пнули по ноге Пушкарёву. — Запомни, Кать, никогда не вступай в диалог с шантажистами, — назидательно воздела ножик Воропаева. — А у меня секретов нет! Вот, помню, как впервые попробовала настоящий индийский карри: плакала, но ела. Александр насмешливо хмыкнул: — А потом плакала, но?.. — Спустилась из своего номера в круглосуточный магазинчик, купила там фруктовый лёд на палочке и вставила в… Катя подавилась рисом. — …короче, смотри: у тебя на этот год аркан Справедливости, а на следующий — Башня. Они с Кристиной склонились над журнальным столиком так, что почти стукнулись макушками. Гостиная погрузилась в полумрак, освещаемая лишь редкими огоньками свечей – толстых, не ароматических, хранившихся, видимо, как раз по соседству с колготками и юанями. Александр на это фыркнул, что, если тщательнее пороется в собственной квартире, должно быть, найдёт Святой Грааль и смысл жизни. — Это плохо? — Особенно башня — с одной такой, синей с часами наверху, хотелось распрощаться настолько скоро, насколько это физически и финансово возможно. — Ой, вот только не надо этого «хорошо-плохо», «правильно-неправильно»! Мысли вне этих полюсов. — Воропаева заправила светлые прядки за уши и выдвинула первую карту: — Всё, с чем ты столкнулась в прошлом году, было справедливо. За-ко-но-мер-но, если хочешь, из разряда «что посеешь». Катя передёрнула плечами от пробежавшего меж лопаток холодка. — Хорошее было время для открытия бизнеса, — Александр из кресла хмыкнул на всю гостиную. В контекст сложных отношений ЗимаЛетто и НикаМоды он сестру посвятил, но бо́льшую часть Кристина пропустила мимо ушей, настаивая, что её мозги не заточены под понимание всех этих экономических сложностей. — И плохое для осуждения других, наступания на те же грабли и сердечной глухоты. Кого скоропалительно успела обвинить, не разобравшись? А ну, признавайся! Прикрывшись декоративной подушкой, Пушкарёва съёжилась под пристальным взглядом женщины. Даже гадания Амуры не производили подобного эффекта, хотя Буйо пользовалась другими картами, игральными — возможно, это могло влиять на результат, как и личность гадалки: Кристина банально знала больше секретарши из отдела продаж, особенно сейчас, имея возможность наблюдать за своими подопытными в естественной среде обитания. — Я… — Катя сглотнула, косясь на изображение фигуры на троне. — Я всё исправлю. — Исправишь, — Кристина постучала по карте с рушащейся башней, — конечно, исправишь! В этом году твоя задача — трансформироваться, выкинуть ненужное, отсечь мёртвое — страхи, убеждения, стереотипы, чтобы построить нечто новое. Аварийные здания сносят не просто так! Рухлядью Пушкарёва ощущала себя давно, с момента трудоустройства в ЗимаЛетто — на фоне современных образчиков привлекательности Катя смотрелась югославской стенкой (кружевные салфетки и запах нафталина прилагались). И со временем лучше не стало, потому что гнить и ломаться она начала изнутри — постепенно, полочка за полочкой, шурупчик за шурупчиком, Пушкарёва дряхлела и истончалась личностно. До того, что сложно было провести черту: где заканчивается она и начинается грандиозная персона господина Жданова. — Хочешь ты или нет, разрушения и изменения в любом случае произойдут. — Воропаева пересела к ней под бок и прихватила за плечо. Катю обдало пряным ароматом парфюма, смешанным с запахом горелых трав. — В твоих интересах начать эту генеральную уборку самостоятельно. Рекомендую переезд и ремонт, со сменой имиджа ты правильно придумала. Ещё было бы неплохо спортом заняться… или сексом, для выплеска эмоций. — Учту ваши рекомендации. — Почему-то было более неловко смотреть на Александра, чем на Кристину. — Слышу скепсис, и это ты зря, — покачала головой женщина, — узость взглядов, твердолобость и зацикленность на старых проблемах вредит всегда, но в твоём случае — особенно, и это не угроза, тётька. Поверь, разрушится только то, что уже себя отжило, не нужно за него цепляться. — За кого? Кристина многозначительно проигнорировала вопрос и сгребла карты обратно в колоду, чтобы сделать расклад на брата. Который, конечно же, сестре не рассказывал про пакости на работе, потому что наверняка «не хотел волновать». Невидимый сюрприз он ей устроил по той же причине, и Катя задним умом воображала, что три недели назад ещё был шанс что-то исправить. Но неспособность вовремя пойти к врачу — или в их случае, сестре-эзотерику — присутствовала в Воропаеве качеством стереотипно мужским, врождённым. — У тебя всё просто, Сань: ты депрессивный долбоклюй, который всегда думает о плохом. А мысли материальны, между прочим, особенно под арканом Луны! И то, что с тобой произошло, это карма — за негативизм, за недоверие, пусть временами и обоснованное, за попытки свалить от себя самого. — Я не… — Не хотел реально подыхать, верю. Никто не хочет, а вот бегут от себя многие, и чаще всего не в том направлении и зря. Вот и прибежал, — она покрутила перед его предполагаемым лицом картой Смерти. — Теперь придётся перерождаться и что-то менять, хотя, как я вижу, ты уже́. Катя заёрзала на своём месте. В принципе, если она поверила в существование невидимок, почему бы не согласиться с вердиктом разноцветных карточек? С каждым днём, проведённым под боком у Воропаева, скептицизм всё больше отступал, освобождая место под веру в чудеса. — Для тебя рекомендации будут аналогичными: отпустить прошлое, начав какой-то новый этап. Какой и где — сам решай. А вот чего не нужно делать, так это срываться на других. — Не понимаю, о чём ты, я же само радушие и доброжелательность! — Прошипел мужчина и осёкся под перекрёстным огнём женских взглядов. — Саш, — Кристина заключила брата в кольцо своих рук и опустила подбородок ему на плечо, — я вот прекрасно помню, что в рассуждении о сверхспособностях я всегда мечтала летать без всяких вспомогательных средств, Кира — читать мысли, а ты — становиться невидимым. Магию в сторону, это же наша жизнь! Сам посмотри: я постоянно летаю куда-нибудь… — И под чем-нибудь, — в усталом голосе Пушкарёва слышит намёк на капитуляцию. Тело в серой ткани откидывается на диванные подушки и сестру за собой увлекает. — Кира с ума себя сводит, пытаясь предсказать траекторию ждановских загулов и регулярно пытает его вопросом «где ты был?». Как будто это знание ей что-то даст. Катю поднимает с дивана чувство вины. Сумасшедшая, ревнивая Кира, которая совершенно правильно подозревает жениха в неверности, но до сих пор не снизошла до простой мысли, что спит… спал тот с ближайшей соратницей. Кажется, даже Клочкова начала что-то подозревать — по крайней мере, до отъезда смотрела на Катю временами слишком внимательно для пустоголовой куклы. Александр и Кристина её перемещения до домашнего бара никак не комментируют. Между ними — хрупко-нежное, не предназначенное для чужих глаз, пусть даже эти самые глаза пытаются рассмотреть Воропаева вот уже вторую неделю. Коньяк из роскошной пузатой бутылки обжигает горло, Пушкарёву всем телом передёргивает. — Ну а ты всегда был скрытным говнюком, — пихает брата коленкой Воропаева, — любил подслушивать, подглядывать, бить исподтишка. Прятаться где-нибудь с книжкой, чтобы никто не трогал. Получи-распишись, дорогой!.. Кристина карты в стопку собирает, мешочки с травами в сумку запихивает, ворует из холодильника один эклер и, зажав его в зубах, уже на пороге квартиры сжимает Александра до хруста рёбер. Ей не нужно его видеть, чтобы запустить пальцы в волосы, растрепать их, чмокнуть в щёку — или куда попадёт, — стукнуть сумкой по заднице. Катю она тоже приобнимает, ручкой машет и, на секунду задумавшись, завершает этот день пространным прогнозом: — Хорошее время для свадьбы, кстати… Катю уже не удивляют ни плывущие по воздуху предметы, ни книги с самостоятельно перелистывающимися страницами, ни исчезающая в пустоте еда. Кристина Юрьевна — зло неизбежное и даже местами полезное, как и её младшенький, что ворчит и дверь закрывает на три замка́, остатки еды убирает в холодильник, ставит чайник, достав из шкафчика две чашки. В качестве ответного жеста вежливости Пушкарёва заставляет себя помыть посуду (и делает засечку на будущее: разбогатеть и нанять домработницу) — нужно же чем-то платить за проживание. Которое скоро подойдёт к концу, и от этого внутри скребётся что-то неясное, эфемерное. Наверное, Катя даже будет скучать по домашним пикировкам, по вкусным необычным блюдам, по качественным сладостям, по библиотеке, отвечающей её предпочтениям, по тишине. И по её личной Пустоте, что сидит на диване, поджав ноги в пижамных штанах. Плед мягко обнимает Пустоту, чашка с чаем плывёт по воздуху, наклоняется, мелеет на четверть. Судя по отсутствию реакции, не видит, как Пушкарёва наблюдает за ним из коридора. — Что ж так холодно-то, — Пустота ворчит себе под нос и сильнее заворачивается в шерстяное полотно. Кате даже как-то неловко оповещать о своём присутствии. — У вас есть грелка? Робкое предложение застаёт Александра врасплох: поперхнувшись чаем, он костерит пушкарёвскую мать и стряхивает капли с пледа. — Не поможет. Ничего не помогает. Катя садится рядом и приваливается к чужому плечу без раздумий, на чистой интуиции. Просто потому, что кажется: так правильно.