Always yours, J

Солнце ворвалось в комнату внезапно, беспардонно щекоча лицо яркими пальцами через незанавешенное окно. Саймон проснулся гораздо позже обычного — сон был слишком сладким, слишком счастливым, чтобы добровольно его отпускать. Там, в этой ускользающей глубине, было тепло и правильно, там снова был Джонни, и мир не рассыпался на осколки, а держался крепко, как хороший морской узел. Он лежал, не двигаясь, бережно удерживая остатки ночных видений, не давая им развеяться окончательно, и на секунду ему показалось: если он не пошевелится, не откроет глаза полностью, не впустит в себя это холодное, враждебное утро — всё останется так, как было. Но сон уже рассеялся — вытек, растворился, оставив после себя только смутное, щемящее чувство потери. Райли неохотно повернул голову на подушке — и оцепенел. Сердце пропустило удар, на мгновение захлебнувшись, а затем рвануло в горло и забилось там тяжелым, перепуганным набатом. Рядом с ним, на краю смятой постели, сидел Джон. Самый настоящий Джон Мактавиш — с пронзительными синими глазами, легкой щетиной и безупречно уложенным ирокезом. И Саймон — глупый, отчаявшийся, изголодавшийся по чуду Саймон — захлебнулся восторгом, решив что раздражающее солнце проиграло, что он всё ещё там, в тепле, где Джонни жив и улыбается ему вот так — любяще, с лёгкой насмешкой. Вот только… Вот только он был прозрачным. Сквозь его тело Гоуст мог отчетливо видеть узор на обоях, как если бы оно было соткано из утреннего тумана и солнечной пыли. — Доброе утро, спящая красавица, — произнес прозрачный Джонни с ухмылкой. — Я уж думал, до обеда дрыхнуть собираешься. Не знал, что ты такой соня, элти. — Твою мать! — Саймон вскочил, мгновенно переходя в режим боя. Рванулся вверх, в едином слитном движении выхватывая нож из-под подушки, спрыгивая с кровати и принимая боевую стойку. Сталь хищно блеснула в солнечном луче, направленная в грудь пришельца. Джонни поднял обе руки в шутливом жесте капитуляции — не испугался, даже бровью не повёл, только ухмыльнулся шире, словно наблюдал забавное представление в первом ряду. — О, вот это я понимаю — тёплый приём, — протянул он. — Собрался меня зарезать? Плохие новости, элти: я и так уже мёртвый. Ножом меня не возьмёшь. Разве что пощекотать. Он игриво поднял бровь, и в синих глазах вспыхнули чертенята, которых Саймон не надеялся увидеть больше никогда. Но это не мог быть Джон. Джон — это пепел в урне. Это пустота в груди, которую не заполнить ничем. Это холодный пол в проклятом туннеле. Джон не может сидеть на кровати и ухмыляться, как будто ничего не случилось. Рассудок трещал по швам, лихорадочно ища логичные объяснения. Психоз, белая горячка, отравление торфяным дымом от непогашенного на ночь камина. Он сошёл с ума. Спятил. Наконец-то. Ожидаемо. Даже с опозданием — удивительно, как он продержался так долго. Следующая остановка — психушка. Смирительная рубашка, палата с мягкими стенами, лекарства, от которых не видишь снов. — …Нет, — выдохнул он, больше себе, чем этому… что бы это ни было, и пулей вылетел из комнаты, едва не сорвав дверь с петель. Пролетел лестницу в два прыжка, дернул засов и выскочил на крыльцо. Захлопнул дверь и привалился к ней спиной, жадно глотая ледяной декабрьский воздух, надеясь, что холод протрезвит его галлюцинирующий мозг, развеет наваждение. Сердце отчаянно колотилось где-то в районе кадыка, разрываясь между паническим желанием бежать — и дикой необходимостью вернуться. Полупрозрачная фигура проступила через деревянное полотно прямо рядом с ним. Лицо призрака выражало смесь веселья и легкого раздражения. Гоуст издал короткий придушенный звук и отшатнулся, едва не упав с крыльца. — Саймон, ради всего святого, вернись в дом и оденься! — недовольно сказал Джон, указывая пальцем куда-то в сторону улицы. — Во-первых, ты сейчас себе всё самое ценное отморозишь, в Шотландии зима, если ты не заметил. А во-вторых… Соуп сощурился и кивнул в сторону соседского участка. — На тебя уже смотрит дочка Маккензи. Она явно в восторге от твоей формы одежды, и я, честно говоря, начинаю ревновать. Гоуст затравленно оглянулся. За низким каменным забором дома через улицу действительно стояла молоденькая девушка в толстом свитере с высоким горлом. Она замерла, во все глаза глядя на огромного, покрытого татуировками и шрамами англичанина, который выскочил на крыльцо в одних трусах и с армейским ножом в руке. На её лице читался не столько испуг, сколько крайняя степень изумления и любопытства. Девушка явно не ожидала, что утро в тихой шотландской деревне начнётся с такого представления. Заметив, что на неё обратили внимание, она неловко и быстро махнула рукой. — Живо внутрь! — нетерпеливо рявкнул Джон. — Она на тебя смотрит, Саймон! Не смей стоять тут голым перед посторонними женщинами! Райли резко выдохнул, провёл дрожащей рукой по лицу и, не говоря ни слова, зашёл обратно в дом, захлопнув дверь уже без прежнего драматизма и прислонившись к ней лбом. Фантом просочился обратно рядом с ним, заставив вздрогнуть и снова поднять оружие. — Опусти нож, Сай, — примирительно сказал призрачный Соуп, проскользив чуть назад, чтобы между ними появилось безопасное для Саймона расстояние. — Давай поговорим. Как взрослый разумный человек и заросший дикарь в трусах. — Ты ненастоящий, — с трудом выдавил Гоуст. — Я просто сошел с ума, ты — галлюцинация, и ничего этого нет. «Какая, к черту разница…» — предательски прошептало сердце, потянувшись к этому невозможному Джону, словно цветок к солнцу, но Саймону удалось остановить глупую мышцу немыслимым усилием. — Не самый плохой вариант для галлюцинации, — ухмыльнулся Мактавиш. — Я, между прочим, очень даже симпатичный. Представь, если бы тебе мерещился Прайс — вот это был бы повод для беспокойства. А я — подарок судьбы, элти. — Этого не может быть, — упрямо сказал Райли, но голос звучал уже совсем не уверенно. — Ты умер. Я видел. Я держал тебя… держал тебя на руках. Ты был холодным. Ты был… — Мёртвым, — закончил за него Джон спокойно, без той боли, которую, казалось бы, должно вызывать это слово. — Да, Саймон, я мёртв. Пуля в голову обычно к этому и приводит. Но, как видишь, смерть — штука бюрократическая. Есть такое понятие — незаконченные дела, знаешь? Ты — моё незаконченное дело. Он качнул головой, и контуры его тела на мгновение подёрнулись рябью, как отражение в потревоженной воде. — Так что прекращай изображать садовое пугало и надень уже штаны. Любоваться твоими татуировками я могу вечно, но у нас, знаешь ли, есть кое-какие дела. Например, тебе жизненно необходимо побриться. «Это Джонни… мой Джонни…» — твердило истерзанное болью сердце, уже готовое принять самый безумный вариант, но Гоуст не слушал его. В голове включился режим выживания, который не раз спасал ему жизнь в самых опасных ситуациях: отключить эмоции, оценить угрозу, найти выход. Угрозой было его собственное безумие, которое пришло за ним в этот дом, в эту кровать, где он позволил себе расслабиться, позволил себе поверить, что чудеса возможны. Но в одном галлюцинация была права — ему нужно одеться. Саймон опустил нож и взбежал по лестнице, не оборачиваясь и не понимая: надеется ли он, что Джон исчезнет, или до дрожи этого боится. Мактавиш выбрал не исчезать и замер у двери в свою старую комнату. — Она всегда была такая крошечная? — удивленно спросил он, оглядываясь. — Раньше казалась побольше. — Ты не жил здесь раньше, — отрезал Райли, натягивая штаны. — У бреда нет прошлого. Соуп всплеснул прозрачными руками. — Да клянусь могилой Роберта Брюса, я настоящий призрак, Сай, — воскликнул он. — Живее всех живых, просто… технически мертвый. Есть небольшая разница, но в целом — всё при мне. — Призраков не существует, — бросил Райли, застегивая ремень. — Сказал человек по прозвищу Гоуст, — передразнил Джонни. — Ты вообще-то сам — живой призрак, элти. Половина SAS сомневалась, что под твоей маской вообще что-то было. Так что не надо мне тут лекций по метафизике. Мактавиш обошёл его, остановившись перед окном, так что солнечные лучи прошивали его тело насквозь, дробясь в нем, как в мутной линзе, за которой темнела сталь озера. — Я за тобой таскаюсь с того самого момента, как ублюдок Макаров меня грохнул. Был в Манчестере, видел, как ты пытался утопиться в бутылке — и, поверь мне, это было жалкое зрелище. И… я видел кольцо, — добавил он с запинкой. — И сказал тебе «да», между прочим. Только ты меня не слышал. — Так почему слышу сейчас? Вопрос сорвался с губ прежде, чем Гоуст успел его придушить. Ему тут же захотелось ударить себя. Какого черта он поддерживает диалог с собственной галлюцинацией? Но вместо этого он замер, жадно впившись в Джона взглядом. Почему-то стало очень важно услышать ответ. Словно если бы он оказался достаточно логичным, Саймон мог бы поверить, что этот Соуп настоящий, а не рождён его больным сознанием. Призрак приосанился. Расправил плечи, вскинул голову, и в его глазах вспыхнул азарт. — Думаю, дело в доме, — заявил он. — Это же мое родовое гнездо, тут каждый камень пропитан кровью и потом Мактавишей. Я здесь становлюсь плотнее, сильнее, понимаешь? Матушка молодец, что отдала тебе ключи — это место дало мне сил наконец-то пробиться в твою упрямую башку. Джон сиял. И буквально — освещённый насквозь лучами зимнего солнца, которое делало его похожим на витраж в старом соборе, — и от гордости за свой клан, за свою семью. И Саймон не мог оторвать от него глаз. Не мог заставить себя посмотреть в сторону, куда-то ещё, кроме этого невозможного, невероятного, разрывающего душу чуда. Он не верил в магию, привидений и заколдованные дома — и в этот бред поверить не мог. Но какая, к черту, была разница. Да, он сломался. Горе — это чудовище с острыми зубами и железными когтями — перегрызло что-то внутри, перемололо в пыль. Система, которая держалась на честном слове и привычке выживать, выдала критическую ошибку и подсунула ему то, чего он хотел больше всего. Джона. Но Саймон вдруг понял, что не испытывает ни малейшего желания это чинить. Не хочет возвращаться в реальность, где его нет. Не хочет таблеток, врачей, реабилитации и «возвращения к нормальной жизни». Потому что нормальная жизнь без Джона — это не жизнь. Это существование. Выживание. Дни, которые нужно как-то дотянуть до вечера, и ночи, которые нужно перетерпеть до утра. Если безумие выглядело вот так — с синими глазами, нахальной ухмылкой и незакрывающимся ртом — он был готов принять его без условий. Подписаться, не читая. Остаться внутри, сколько получится. — Хорошо, — сказал он. — «Хорошо»? — не понял Джон. — Да. Оставайся, — кивнул Гоуст и развернулся к выходу. — Эй! Это вообще-то мой дом, ты не можешь мне разрешать! — крикнул Мактавиш ему в спину. Саймон спустился на первый этаж и взялся за дело. Раз его галлюцинация утверждает, что это место придаёт ей сил, значит, ему придется остаться. А для этого нужно привести дом в мало-мальский порядок. Он резким движением сорвал простыню с дивана, подняв в воздух целую тучу пыли. Потом — с кресел. Белая ткань летела в угол, собираясь неаккуратной, бесформенной кучей, а под ней оказался старый добротный гарнитур с выцветшей обивкой в мелкий цветочек. Спустившийся следом Мактавиш прислонился к косяку, скрестив руки на груди и наблюдая за ним задумчивым взглядом. Гоуст раздвинул шторы, впуская в комнату свет. Потом вооружился тряпкой и принялся яростно стирать пыль с каминной полки, подоконника, маленького столика. Всё это он делал в гробовой тишине, бросая редкие взгляды на эфемерного наблюдателя, втайне любуясь им, пока это было возможно. — Ты мне не веришь, — вдруг заявил Соуп. — С чего ты взял? — спросил Райли, переходя к книжным полкам. — Да по тебе видно! Что ты делаешь, Сай? — Убираюсь. — Убираешься, — эхом повторил Мактавиш, и в его голосе зазвучала насмешка. — Не ври мне, Саймон Райли, я слишком хорошо тебя знаю! Ты паникуешь. А когда ты паникуешь, ты начинаешь всё драить и упорядочивать. Саймон проигнорировал выпад. Он вдруг заметил, что ручка шкафчика болтается на одном болте, и наклонился рассмотреть. Нужно было найти шуруп и отвертку. — Инструменты в кладовке под лестницей, — подсказал Джон. Гоуст прошел в кладовку. Там действительно нашёлся чемодан с инструментами. — Вот видишь? Ты не мог этого знать! — торжествующе хмыкнул Соуп за его спиной. — Это логично, — бросил Саймон через плечо, доставая отвертку. — Инструменты всегда держат в кладовке или гараже. Любой бы догадался. Джон издал звук, похожий на рычание разъярённого кота. — Ты упрямый осёл, элти, — фыркал он, наблюдая, как Райли прикручивает ручку. — Самый упрямый осёл в британской армии. Нет, во всём Соединённом Королевстве. Нет, во всём мире. Я бы поставил тебя на Олимпийских играх по упрямству — ты бы взял золото, даже не вспотев. Он надулся на секунду, но тут же просиял — как если бы Джонни Мактавиша озарила очередная охрененная идея. — Но я тебе докажу, — уверенно заявил он. — Давай собирайся. Нужно купить тебе нормальную сим-карту и лампочки, а то эта мигалка в прихожей меня бесит. Пожрёшь заодно, а то на тебя смотреть больно — одни скулы остались. И вообще, стоять в нетопленом доме и спорить о реальности моего существования — это пустая трата времени, а у меня, между прочим, много планов. Саймон выпрямился, отложил отвёртку и посмотрел на радостно улыбающегося Соупа. Идея была здравая — разумеется, это ведь была его идея, хоть и озвученная устами «воображаемого друга». Если он собирался остаться, ему нужно было обзавестись связью и купить самое необходимое. Да и в конце концов, если он решил сойти с ума, то делать это на голодный желудок было просто непрофессионально.

***

Путь до магазина превратился в странную экскурсию. Местные жители уже знали мистера Райли по имени — слухи в Киллине распространялись быстрее лесного пожара. Прохожие вежливо здоровались, Саймон угрюмо бурчал в ответ, а Мактавиш, вышагивающий рядом никем не замеченный, выдавал каждому встречному едкое досье. — Старик Фергюссон, местный ветеринар. До сих пор уверен, что земля плоская, во всех бедах виноваты англичане и глобальное потепление, а чипирование скота — это заговор масонов. Кивни ему, Сай, он любит, когда его уважают. — Миссис Кэмпбелл. Делает лучший пастуший пирог в округе и убеждена, что МИ-6 охотится за её рецептом. — А это мистер Мактавиш. На самом деле он Маккиннон, но его все зовут Мактавишем, потому что он женат на моей троюродной сестре. Запутанно? Добро пожаловать в Хайлендс, Сай. Здесь все друг другу или кумовья, или заклятые враги. Или и то, и другое сразу. В универсальном магазине, дорогу к которому указал Джонни, Гоуст купил местную сим-карту, пачку лампочек и предметы первой необходимости. На выходе он едва не снёс ту самую миловидную соседку, что застукала его утром на крыльце. — Оливия Маккензи. Даже не смотри на нее, Сай, она вполовину младше тебя! — тут же влез Джон. Девушка покраснела и стеснительно улыбнулась. Даже сейчас, когда на Саймоне были штаны и тяжелая куртка, она смотрела на него с нескрываемым интересом. — Доброе утро, мистер Райли, — прощебетала мисс Маккензи. — Я Оливия, живу прямо через дорогу. Если что-то понадобится — дрова, соль или… компания — не стесняйтесь, стучите. Я почти всегда дома. Оливия стрельнула в него глазами — с тем особенным интересом, который женщины проявляют к опасным незнакомцам. Гоуст вдруг остро осознал свою чужеродность: огромный, покрытый шрамами мужик, без кольца на пальце, поселившийся в заброшенном доме. Настоящая находка для скучающей деревенской девчонки. — Спасибо, — ответил он коротким кивком и попытался обойти её. Джонни рядом буквально зашёлся в бесплотном возмущении. — Смотри, какая хищница! — завопил он, размахивая руками. — Уходим отсюда, элти! Я патологически ревнив даже в виде облачка. Не вздумай ей открывать, она тебя заболтает до смерти и заставит чинить забор, а потом окажется, что вы помолвлены, и ты не помнишь, как это случилось. Я такие истории знаю, Сай! После этого Райли зашел на почту. Под чутким — и крайне шумным — руководством Мактавиша он заказал обслуживание котла и подал заявления на разморозку телефона и интернета. Для этого ему пришлось ответить на секретный вопрос — назвать девичью фамилию матери Элспет, которую Джонни провозгласил с крайне самодовольным видом. Последним пунктом маршрута значился паб. — Иди за мной, — скомандовал Соуп, просочившись внутрь сквозь закрытую дверь, потому что ждать, пока Саймон её откроет, было ниже его достоинства. Райли послушно прошёл за ним в глубину зала, к самому дальнему, самому тёмному столику в углу. — Ныряй под стол, Сай. Правый край, ближе к стене. Чувствуя себя полным идиотом под взглядом Хэмиша, Гоуст сделал вид, что завязывает шнурок, и провел рукой по нижней части дубовой столешницы. Пальцы наткнулись на глубокие, неровные борозды. J.M. А рядом маленький «плюс». — Я сделал это, когда мне было четырнадцать, — гордо сказал Джонни. — Хотел написать инициалы Шарлотты Муррей, но в последний момент решил, что она меня не заслуживает. Вот так и осталось… Он повернулся, и в его глазах — этих невозможных, живых, синих глазах — светилось что-то такое, отчего у Саймона перехватило дыхание. — Хорошо, что так вышло. Тут должно быть другое имя, элти. Твоё.

***

К вечеру, когда в камине снова затрещал торф, а дом наполнился тёплым золотистым светом новых лампочек, Саймон наконец признал поражение перед реальностью невозможного. Он сидел в кресле с чашкой чая, глядя на призрака, который теперь казался ему более настоящим, чем весь остальной мир за стенами дома. — Почему ты не ушел, Джонни? — сдавленно спросил он. Голос прозвучал хрипло, непривычно в этой уютной тишине. — Там же должно быть что-то… Свет в конце туннеля. Покой. Бесконечные зелёные луга и ангелы с арфами. Всё, что обещают в церкви. Райли не верил в ангелов и в церковь тоже не верил. Но он отчаянно хотел верить, что где-то там для Джона есть место получше, чем старый дом в глуши и компания сломленного лейтенанта. Должен же быть хоть какой-то смысл в том, чтобы уходить? Мактавиш посмотрел на него, и на его лице отразилась такая бесконечная, спокойная любовь, что Саймону стало больно дышать. Это была не та любовь, которая требует, и не та, которая жалеет, а та, которая просто есть — константа, которую не в силах изменить даже смерть. — Ты думал, я оставлю тебя одного разгребать это дерьмо? — Соуп усмехнулся, и в синих глазах блеснул знакомый озорной огонёк. — Нихрена, элти. Планы немного поменялись: я тебя подожду. — Подождёшь? — Угу, — Джон кивнул, как будто речь шла о каком-то пустяке. — До самой твоей смерти, разумеется. Саймон долго смотрел на него. В голове проносились годы, которые ему, возможно, предстояло прожить вот так: без тепла чужой кожи, но теперь — не в одиночестве. Он представил себя стариком в этом доме, и бесплотного Джонни, всё такого же молодого и дерзкого, сидящего рядом. — Это может занять время, — сказал он наконец. — Надеюсь, — ответил Соуп с широкой ухмылкой. — У меня его теперь, вроде как, хватает. И дел никаких, кроме как за тобой приглядывать. Так что не торопись, элти. Живи медленно. Живи долго. Живи так, чтобы мне было на что посмотреть.