Без сожалений

«To truly know someone is to differentiate between who they once were,

who they are now and who they’re capable of being”

“Measure of a Man”,

inadaze22, 2020

      Ноябрь повис в воздухе густым туманом, оглушающе тихо умерщвляя землю.       Он не любил ноябрь. С ранних, ранних лет.       Краски месяца смешивались в серо-бурую грязь, на фоне которой небрежно ржавые, выцветшие листья были единственным контрастным пятном, и все равно оставались удручающе блеклыми. Буйство золота октября мерно чахло, уступая место вечно мокрому асфальту, густым туманам и облакам, тяжелым свинцом укрывшим еще недавно яркие, хоть и такие редкие, лазоревые небеса.       Ноябрь — медленная, неотвратимая эвтаназия с хроническим недостатком света.       Раньше он проводил ноябрьскую панихиду, не выходя на улицу и не считая кружки кофе. Он не был уверен, что на всей планете найдется хотя бы один человек, кто сказал бы, что конец осени — его любимая пора. Не то чтобы ему было не все равно, но он легко мог представить, почему люди любят лето. Лето было простым и понятным для любви. Нетрудно также вообразить, почему кто-то предпочитает весну: пока жара не пропитала воздух приятно радоваться долгожданному уходу зимы, наслаждаясь тем, как с каждым днем становится все теплее. В целом, он без труда понимал и тех, кому нравилась зима. Если бы он жил другой жизнью, возможно, тоже нашел бы необъяснимое очарование в припорошенных снегом парках. И пусть не смог бы разделить всеобщих восторгов предновогодней суеты, любовь большинства людей к этой поре была такой же простой и понятной.       И, безусловно, в ранней осени были свои плюсы.       Но только не в ноябре. Не в этой сущей эпитафии всего живого.       Которую он разделил с угрюмым месяцем пополам. Так странно: он родился на пороге ноября. На этом же пороге и умер.       И этот ноябрь теперь — здесь — никогда не кончался.       Эл снова встречает его в месте, о котором они никогда не договаривались. Им и не нужно было, конечно, но даже после стольких лет Эл находил это забавным: за его короткую, но по-своему насыщенную жизнь он неожиданно встретил человека, который понимал его без слов.       В начале он допускал неосторожную мысль, что им просто некуда деться. И это, конечно, было правдой. С другой стороны, в их отношениях здесь помимо правды не осталось больше ничего.       Это совсем не было похоже на жизнь. Это было полной ее противоположностью.       На губах сама по себе распускается тихая улыбка, пока он подходит к скамье у паркового озера.       Скамья никогда не бывает пустой, а он всегда приходит вторым. Левый край занят одинокой фигурой, невыразительно наблюдающей за сгустком тумана, нависшим над водой. Эл тоже находит это занятным: сперва он ждал его здесь, а теперь заставляет ждать себя. Непредумышленно, конечно. Просто Лайт никуда больше не уходит.       Ягами не оборачивается, когда Эл подходит вплотную. Это уже своего рода традиция, нарушать которую никто из них не видит смысла.       — Здравствуй, Лайт-кун.       Вечность — понятие не растяжимое. Эл бы сказал, что вечность навсегда застряла в моменте, который не прекращал повторяться вновь и вновь.       Как, например, момент, когда Лайт неторопливо отрывает невидящий взор от озерной глади, и обращает его на детектива. В карих глазах едва-едва вспыхивает узнаваемое признание, и он коротко кивает.       — Здравствуй, Эл.       Эл опускается рядом, привычно роняет голову на сложенные поверх коленей руки и устремляет свой взгляд туда же, куда и Лайт — на туман, танцующий над водой. Их немой диалог длится долго — дольше, чем могут позволить себе живые.       Но в самый раз для тех, кому больше незачем считать время.       Пока Эл не задаст тот-самый вопрос. Он всегда его задает. Пожалуй, это один из немногих вопросов, о причине которых он предпочитает не думать, а оставить, как есть. Хватит. Он слишком много думал обо всем раньше, теперь ему достаточно просто услышать ответ.       — Жалеешь о чем-то, Лайт-кун?       Слева слышится тихий смешок.       — Не о чем сожалеть, Эл.       И Эл кивает.