Паразит

***

Это всегда начиналось медленно. Не настигало резко, как могло бы показаться, не обрушивалось снежным комом, не поглощало волной. Это, как паразит, проходило через кожу, ощущаясь косвенно во всем теле, но все еще недостаточно, чтобы что-то предпринимать. Пока что это было на периферии, неотчетливо напоминало о себе иногда, но в целом — не мешало. С этим можно было жить, если игнорировать. А потом, согласно любому вирусу, оно проходило по всем системам, вторгалось в кровь, переносилось вместе с кислородом по всем органам, поражая их и заражая. Доходило до мозга и оседало там, возглавляя все мысли. Оно разрасталось, тоже медленно, но ощутимо, становилось ярче, невыносимее. Отравляло поступающий в легкие воздух, убивало нейроны, и ты больше не мог чувствовать, дышать — все твои мысли были прикованы к этому, будто подсоединены к главному центру, который по каналам или трубкам пускал яд, мешая жить. И вот изначально ты не придавал этому значения. Мол, не всегда — значит, не волнует. Значит, можно забыть. А потом не успел и оглянуться, как ты погряз в этом. Как этот паразит развил в тебе зависимость от него, развил стокгольмский синдром к нему, заставляя жить им, кормя его тем, что ему необходимо, — легкостью и очищением. Одновременно по своему желанию и против своей воли ты создаешь ему комфортные условия проживания, чтобы этот вирус, эта болезнь оставалась в тебе и размножалась. И эти два фактора, если дальше так и продолжать жить, разрушают тебя, превращая в создание, которое не различает людей, эмоции, чувства. Дни медленно сольются в недели, недели — в месяцы, а месяцы — в годы. Каждые сутки будут похожи на предыдущие: ты, как верная слуга, приносишь комфорт своему хозяину, который поселился в тебе. Мысли о нем заполняют твою голову, станут твоими переживаниями, и появится один единственный страх: разочаровать его. Ты будешь бояться, до дрожи в руках, до истерики, по-животному бояться принести ему вместо ощущения легкости, чистоты и правильности грязь и наполненность. Ты не умрешь, нет. Не всегда, по крайней мере. Либо тебя спасут, либо паразит переродится в более опасного, который будет требовать больше ресурсов: теперь ему не нужна легкость, ему нужна полнота. Ему нужна энергия, чистая, которую ты не самостоятельно будешь отдавать ему. Будешь думать, что это твой мозг отдает сигнал бедствия, — да, это так, он будет пытаться тебя спасти, но вирус не исчезнет. Он получит энергию, получит калории, которые ты будешь загонять в себя в огромном количестве, потому что будешь думать, что ты наконец-то «в порядке», но это не то, что ему нужно. Вся эта энергия была для мозга, для твоей пораженной нервной системы, чтобы вирус питался ею, чтобы он не умер. А паразит отдаст тебе чувство вины в нереальном количестве, которое будет прожигать твои внутренности при каждом приеме пищи. Оно растечется по твоим сосудам, заполнит легкие и, как самая едкая кислота или щелочь, будет жечь тебя изнутри. Но не повиноваться ему ты не можешь, ведь он уже управляет тобой. Он всегда управлял тобой, с того самого момента, как поселился впервые у тебя в голове, пока ты не обращал на него внимание. Ты его раб, и ты слушаешься его, ведь больше у тебя ничего нет. Ты не заметишь, как все те «лучшие» друзья потихоньку начнут отдаляться от тебя. Ты перестанешь инициировать встречи, потому что будешь бояться ощутить полноту, ощутить их взгляд, наполненный укором за любой лишний кусок, слова, которые, по твоим ощущениям, наполнены ядом и излишней жалостью. Тебе это не надо, ты хочешь, чтобы все отъебались, ведь ты контролируешь всю ситуацию. И кормишь себя этой ложью каждый день. А потом все перевернется снова. Энергии достаточно, ты отдал ему все, что мог. Паразит насытился, у него достаточно сил, чтобы снова почувствовать легкость и свободу, — и ты будешь его слушаться. Ты снова перестанешь есть, спишешь все на мотивацию, на новые силы худеть. На все, что угодно, лишь бы не признавать, что ты болен, что тебе нужна помощь. Ведь признать это, сделать первый шаг к выходу из этого ада — это слабость, по твоему мнению. Это замкнутый круг, состоящий из выполнения приказов, которые отдает тебе этот вирус. И без чьей-то помощи, без мотивации уйти от него ты ничего не сделаешь. Ты так и будешь бояться еды в одиночестве, сблевывать лишние калории в туалете после нового срыва, пить слабительные и мочегонные в бешеных количествах, чтобы после, уже ночью, ощущать ужасную слабость, спазмы живота и боль в голове. Будешь отрабатывать еду тренировками, пить много воды и строить вокруг себя стены, которые являются иллюзией того, что с тобой все хорошо. Потому что у тебя все плохо с самого начала, с первого дня, как вирус появился в твоем организме. Но ты можешь спастись. Ты можешь выйти в ремиссию и убить этого паразита и учиться жить заново, привыкая к своему голосу в голове и своим желаниям, а не его. Ты можешь начать все заново. Да, это трудно, но это вполне реально. Не существовать, а жить. Как хочется тебе, а не паразиту. Есть то, что хочешь. Не испытывать каждодневную вину за любой прием пищи, привыкнуть к тяжести в животе после него. Но надо помнить, что паразиты умеют размножаться. И любое неаккуратное, необдуманное решение, слово, действие могут привести к активации новых паразитов, которых оставил старый, к их рождению. И тогда все повторится вновь.

***

Мысль о ремиссии текла в мыслях, и Сережа мерно и медленно пробовал ее, прогонял по слогам, будто пытался наполнить ее большим смыслом. «Я в ремиссии. Я в ремиссии. Я в ремиссии». Повторяя эту фразу из раза в раз, он немного успокоился. Зашел в камеру телефона, открывая ее тонким пальцем, и чувствовал легкую нервозность, которая была из-за липкого страха, представлявшего собой голос этого вируса, который, вообще-то, уже давно исчез из его головы. «А вдруг набрал?» Он посмотрел на свое изображение в телефоне, медленно трогая лицо рукой. Щек не было видно, и Дмитриев шумно выдохнул, но тут же загрустил — почему его все еще это волнует? Он в ремиссии и может позволить себе все, что угодно. Он сам контролирует себя, сам питается тем, чем хочется. Лежать на диване в номере со временем надоедает. Выезжать на очередной концерт через час, а это значит, что можно перекусить. Сергей пытается вспомнить, когда он ел в последний раз. Кажется, часа три назад? Значит, поесть можно. «Глупый, ты в ремиссии. Тебе можно есть, когда хочешь», — проносится у него в голове. Он медленно идет к мини-холодильнику в своем номере. Присаживается на корточки и по привычке проверяет, может ли он сидеть на полной ступне и не падать. Может, поэтому выдыхает. И снова бьет себя по голове, ведь думать об этом — странно. «Ты в ремиссии, идиот. Запомни это уже». Берет йогурт и шоколад из холодильника, рукой зажимая этикетку с калориями. Хотя кого он тут собирался обманывать — дурацкий мозг в виде памяти запомнил все эти цифры и, будто издеваясь, не собирался забывать их. Сережа с трудом давит в себе порыв посчитать калораж своего обеда, пока заваривает себе чай. Ноги дрожат от усталости от концертов и мыслей, протекающих в голове, которые он пытается унять. Пока что получается. Усталость и перенапряжение тела давят лишние переживания, что сейчас играет на руку. Пообедав и параллельно просмотрев ленту «Инстаграма», Сережа одевается на концерт. Надевая джинсы, он убеждается, что они сидят так же хорошо, как и всегда, — нигде не сжимают, аккуратно подчеркивают тазовые косточки. Он смотрится в зеркало и проходится взглядом по впалому животу с татуировками. Виден небольшой выступ. «Это из-за обеда», — говорит в мыслях он. Он не мог набрать так много за пару минут. Сердце неожиданно стучит громче обычного, предвещая что-то страшное, нервозное. Майс отпихивает эти переживания куда подальше и выходит из номера. В машине ничего не меняется. Тревога, причина которой неизвестна, выражается через надоедливый звон в ушах и подрагивающие пальцы. Дмитриев трогает свою талию и интуитивно втягивает живот, пытаясь уменьшиться в размерах. Тут же, осознав свои действия, хмурится. Он в ремиссии, так что ему можно расслабить мышцы и попытаться успокоиться. Дрожь и нервы не проходят, поэтому он начинает стучать ногтями по дверце машины, настукивая бит какой-то своей песни, которую он помнит на периферии. Водитель смотрит озабоченно через стекло, но Сережа избегает его взгляда, хоть и чувствует его на себе. Он проверяет телефон. Заходит дрожащими и немного липкими пальцами в «Инстаграм», смотрит новые обновления и лайкает чьи-то посты. Перед глазами очередная модель, и Майс неосознанно сравнивает себя с ним. Снова дергает себя в попытке увести эти переживания, теперь принося себе физическую боль, чтобы разум очистился: он тянет за уложенные пряди и трясет головой. По инерции заходит в телеграм и пару секунд смотрит на все чаты. Пальцы, кажется, живут своей жизнью и находят чат с Димой быстрее, чем об этом подумал сам Сережа.

6 февраля

kaiangel сережа ты заебал честно 00.14 kaiangel я пытаюсь тебе помочь а ты ведешь себя как мудак 00.15 kaiangel осмысли всю эту хуйню и уже потом пиши мне блять 00.16

9mice (Вы)

дим

02.22

9mice (Вы)

прости меня

02.23

9mice (Вы)

я очень виноват знаю, но мне тоже тяжело я больше не буду таким заниматься правда

02.25

Прочитано

Он гипнотизирует их переписку взглядом пару минут, мечтая, чтобы что-то изменилось. Чтобы Дима сейчас ответил ему, чтобы все снова стало хорошо. Сережа поджимает губы недовольно, но ничего не пишет. Слишком упрямый.

***

Концерт проходит хорошо. Площадка небольшая, но ребята активные, и заставляют Сергея показывать всю свою мощь на сто процентов, как он привык делать это всю свою карьеру. Он скачет на сцене, наслаждается тем, как аудитория реагирует на него, и в моменте, как обычно, снимает футболку. Самый обычный жест на самом обычном последнем концерте сольного тура. Жаркий воздух обволакивает разгоряченное тело, температура не влияет на него, но пот продолжает скапливаться на коже. Он пытается не думать о том, как это выглядит со стороны, — как со стороны выглядит его голый, немного светоотражающий из-за пота торс с небольшим животиком, и на время выступления мысли об этом растекаются и плавятся об энергетику всех ребят. После всего Дмитриев сидит в гримерке и жадно пьет воду. Голова немного болит из-за сильной физической нагрузки, горло наконец получило желаемую влагу и не першит больше. Макияж, который был идеальным до выступления, сейчас растекся, и он ощущает неприятный консилер и черный карандаш на себе. Губы пересохли, блеск выветрился, поэтому он ведет мокрым языком по губам и освежает их. Через пару минут ему надо выходить из гримерки, чтобы немного поговорить с фанатами, которые остались его преданно ждать у заднего выхода. Настроения на это нет, но что поделать, когда ты — медийное лицо. По привычке Сережа заходит в соцсети, ведь знает, что сейчас все видео кишат им. Слишком ему хочется понять, понравился ли его слушателям концерт или что-то было не так. Мокрыми от пота пальцами он заходит в «ТикТок» и натыкается на первое видео. Тут он — без футболки — прыгает по сцене под «Ринопластику». Улыбка появляется на его лице, но держится она, к сожалению, недолго — рука тянется нажать на комментарии. ddf3 майс оскуфился 6 минут назад каиэнжел че за пузо хмхахах 3 минуты назад катюш27 майс чето потерял прайм, кай ща лучше 1 минута назад Телефон еле держится во влажных руках, перед глазами стоят все эти слова: они пропитаны злобой, ненавистью с откликом ужасной шутки и сарказма, что сейчас действует на Дмитриева уничижительно. Он листает «ТикТок», читает слова фанатов, по ощущениям, двадцать минут (хотя проходит от силы минута), и все это время не дышит. Он забыл, что делать, кроме как читать весь негатив. Тело дрожит, оно сковано тем самым липким страхом, который он так долго отгонял, от которого он так долго пытался отделаться. А теперь он вылез, он буквально как оголенный провод — находится на всеобщем обозрении и заставляет в животе что-то глухо скрутиться. Весь интернет кишит этим, Дмитриев не хочет в это верить. Он заходит в телеграм, переходит в ненавистный сейчас канал «Стерео Ньюс», владелец которого — истинный подлиза и всегда выставляет великолепного Серегу как самого лучшего в этом мире и бога. Пальцы подрагивают, только теперь из-за страха и ненависти к себе, которая только растет и не собирается уменьшаться. Наконец он находит нужный канал. Один новый пост. Сердце замирает где-то вверху. Возможно, в горле, и мешает дышать. Сережа об этом не думает. Большой палец держится над каналом и медленно нажимает, оттягивая этот момент. Он зажмуривает глаза, шумно и из последних сил втягивает воздух. В гримерке тихо. Тихо настолько, что слышно стук его сердца — громкий, быстрый, удушающий. Открывает глаза. Они издеваются, медленно фокусируются на экране. «9MICE — СКУФ? На сегодняшнем концерте Сергея Дмитриева фанаты засняли исполнителя в крайне неудачном ракурсе. Видно его выпирающий живот и бока. Сам исполнитель никаких комментариев не давал. 👍 — Реально скуф! 👎 — Нормально выглядит, просто ракурс плохой!» Он моргает. Время застывает. Взгляд осматривает пост еще раз. И еще. И еще последний раз, пока буквы не разъезжаются, фотография не меркнет перед глазами из-за длительного бездействия. Руки не подчиняются сознанию. Кажется, тело вообще перестало слушаться его и живет своей жизнью. Слишком много… много чего? Эмоций? Волнения? Ненависти? «Отвращения к себе». Сережа знает, что это не его голос. И он знает, что эти слова принадлежат паразиту. Тому самому, который держал его сущность в страхе всегда, начиная с детства. Тот самый, который сейчас заново взял контроль в свои руки и не собирается его упускать. Голова отключается, и все рациональные мысли тоже. Внутри лишь одни слова, которые повторяются словно мантра, или внутри нет вообще ничего. Пустота, которая подкреплена одним желанием, произносить которое страшно. И должно осуждаться. Наверное. Только думать о морали сейчас поздно. Ноги сами идут в сторону уборной. Холодные руки сами открывают вонючий туалет, хватаются за грязную крышку и откидывают ее. Запах тут ужасный — аромат дешевых курилок с резким запахом аммиака и пота, но часть коры больших полушарий, которая должна принимать сигналы о неприятном запахе, не работает. Ее отключил паразит, наверное. Думать об этом не хочется. Мыслей правда нет. В голове стерильная тишина, когда Сережа падает на колени. Они глухо ударяются о мокрый пол, и он надеется, что джинсы будут влажными из-за воды. Вообще-то, это ложь. Сейчас ему глубоко плевать, от чего его одежда будет грязной. Руки сами находят рот, вторая держится за крышку унитаза. Это унизительно, но стыд сейчас заблокирован. Голова пустая от всех эмоций, и это помогает не думать о последствиях. Или оттянуть мысли об этом. Пальцы шершавые, мокрые от липкого пота, длинные и в какой-то мере удобные. Сейчас точно. Язык проходится по среднему и указательному, тщательно проходит по щели между ними, чтобы все было влажно. При разумном состоянии это можно было сравнить с увлажнением пальцев перед дрочкой, но сейчас сил думать о чем-то нет. Язык наконец отлипает от пальцев, и они тут же снова оказываются во рту. Внутри жарко, тесно, но это ощущение дарит какую-никакую свободу. Странно, правда? Дмитриев сгибается над унитазом, мотает головой, чтобы лишние волосы ушли назад. Это помогает, и теперь он готов. Шумный выдох. Пальцы нажимают на корень языка где-то в горле. Неприятно. Да больно до тошноты, если быть честным. Тошнота отрезвляет. Рвотная масса несется по глотке из желудка неравномерными массами, и от этого слезы по безусловному рефлексу сворачиваются на глазах. Страшно, но хорошо. Сейчас будет наконец хорошо. Кусочки шоколада режут горло. Не до крови, нет, но ощутимо, оставляя следы. Йогурт проходит почти аккуратно, лишь слегка задев зубы. Это ощущение чудесно: пища выходит из организма, под напором которой пальцы, липкие от слюны, вылезают изо рта. Он плюет в туалет, сблевывая всю пищу в мутную от света воду. Становится легче. Во всех смыслах этого слова. Сережа заносит пальцы еще раз механически. Хочет вывести всю еду из организма, но это биологически невозможно. Царапает язык, нежные стенки горла. Чувствует кисло-горький привкус. Давится желчью. Сплевывает еще раз. Только теперь дышать тяжелее, и слезы стекают по лицу, окончательно испортив макияж. Наконец выдыхает. Полностью. Воздух в большом количестве тут же поступает в легкие и немного приводит Дмитриева в себя. Моргает пару раз, чтобы понять, что сейчас произошло. Сережа смотрит на свои руки. Одна вся липкая, некрасиво отсвечивает в темноте кабинки. Другая грязная и липкая от унитаза. Смеется. Хриплый смех заполняет туалет. Он пару раз кашляет, пытаясь прочистить горло от чего-либо. Запрокидывает голову, смотрит на лампу вверху. Продолжает смеяться, пытаясь осознать ужас всей ситуации. Смех прекращается. Спина его тут же становится прямой, напряженной. Сил встать с колен нет, только отшатнуться в ужасе и удариться затылком об деревянную стену. Руки пытаются зацепиться хоть за что-то, чтобы найти опору. Опора сейчас не в Нижнем Новгороде. Опора сейчас где-то не в России, отдыхает и, как думает Дмитриев, явно не одна. Сережа хватает ртом воздух, будто не дышал все это время. Дышит шумно, много. Жмурит глаза и что-то шепчет под нос себе, одновременно постукивая по стене, пытаясь прийти в себя. — Нет, я не мог. Я не хотел, я не… — шепчет он и сжимает свободную ладонь до белых пальцев. Боль не помогает, и ему сейчас тоже ничего не поможет. Помощь не в Нижнем Новгороде. Помощь сейчас либо спит, либо курит. Может быть, думает о брюнете. Мысли о Диме приходят как само собой разумеющиеся. В голове его силуэт — понимающий, но порядком заебаный жизнью (и немного Сережей) взгляд, теплые руки, которые сейчас сжимали бы его собственные холодные пальцы сильно, но нежно. Так, как умеет только он. Дима сел бы на корточки, взял бы за подбородок — не нажимал, не сжимал бы, а просто держал. Потрогал бы мягкими подушечками пальцев по острым щекам, которые их хозяину казались бы огромными, и грустно вздохнул. Не разочарованно, как другие, если бы увидели его в такой позе. А именно грустно. Ицков помог бы встать, протянув свою уверенную руку. Придержал бы за талию, довел бы до раковины и помогал бы, как мама-наседка: и рот бы помыл, зубки от кислоты желудка бы почистил, смыл бы косметику и холодный пот сначала водой, чтобы потом все остальное сделать дома. После всех процедур поцеловал бы в макушку, провел бы носом по уложенным волосам и пошел бы рядом до машины. Только Дима не в Нижнем Новгороде. А еще Сережа мудак и лгун, которого устали терпеть. И ему снова нужна помощь. Ничего нового.