Лишние свидетели

      Серый свет сочился сквозь немытые окна, как вода сквозь старую марлю — медленно, неохотно, окрашивая комнату в оттенки пепла и ржавчины. За окном моросил дождь — тот самый, что не прекращался уже которую неделю, — и капли барабанили по жестяному карнизу с монотонной, убаюкивающей настойчивостью: кап-кап-кап, кап-кап-кап, как метроном, отсчитывающий секунды чьей-то жизни. Кейго Таками лежал на спине, раскинув руки по смятым простыням, и смотрел в потолок, который был точно таким же, как вчера, — белым, в трещинах, с жёлтым пятном сырости в углу, — но что-то в нём изменилось. Не в потолке. В нём самом. Что-то сдвинулось за эту ночь, какая-то тектоническая плита в его сознании, и теперь всё его существо было настроено на одну-единственную частоту: найти этого человека. Незнакомца из бара. Того, кто смотрел на него бирюзовыми глазами и говорил колкости, не улыбаясь. Того, кто исчез на рассвете после их единственной ночи, оставив после себя смятую постель, запах дыма и тонкую тёмно-синюю нитку на полу прихожей — нитку, которую Кейго до сих пор носил в нагрудном кармане рубашки, как улику, как талисман, как доказательство того, что эта ночь была реальной. Того, кто вчера вечером, в этом же баре, сорвал ему встречу с информатором — просто встал, перехватил Крыса на полпути, сказал ему что-то на ухо, и Крыс побежал прочь, бледный как смерть. А потом незнакомец повернулся к Кейго, и их взгляды встретились, и в бирюзовых глазах не было ни тепла, ни узнавания, ни намёка на то, что два дня назад их тела сплетались в темноте. Только холод. Только сталь. Кейго сел на кровати. Простыня сползла, обнажив его грудь, и холодный воздух коснулся кожи, заставив её покрыться мурашками — мелкими, как зёрна риса. Он поёжился, но не потянулся за одеялом. Холод был кстати. Холод помогал думать. Холод отрезвлял. На тумбочке, среди разбросанных монет и смятых чеков из супермаркета, лежала нитка. Тёмно-синяя, шерстяная, с микроскопическим узелком на конце — та самая, которую он подобрал с пола на следующее утро после той ночи. Он взял её в пальцы — осторожно, почти благоговейно, как археолог берёт древний артефакт, — и поднёс к глазам. В сером утреннем свете, сочившемся сквозь шторы, она казалась почти чёрной. Обычная нитка. Такие можно найти в любом ателье, в любом магазине тканей, на любой швейной фабрике. Но для Кейго она была не просто ниткой. Она была единственной зацепкой. Единственным доказательством того, что человек с бирюзовыми глазами существует. Что он не приснился ему в пьяном бреду. Кейго провёл ниткой по ладони. Ворсинки были мягкими, почти невесомыми, но в них чувствовалась какая-то странная, непонятная тяжесть — как будто эта маленькая шерстяная ниточка весила больше, чем весь его полицейский значок. Он аккуратно свернул её, спрятал в нагрудный карман рубашки и застегнул пуговицу. Затем встал. Тело отозвалось болью. Не острой — тупой, ноющей, разлитой где-то в пояснице и в мышцах бёдер, — и он на секунду замер, прислушиваясь к себе. Синяки, оставленные чужими пальцами, уже начали желтеть по краям — организм делал свою работу, убирая следы вторжения. Но память о той ночи не уходила. Она жила в каждом движении, в каждом повороте туловища, в каждом наклоне. Кейго помнил всё: как чужие руки сжимали его бёдра, как чужие губы касались его шеи, как чужой член заполнял его изнутри, и это было ошеломляюще, невыносимо, правильно. Он помнил запах — дым, озон, разгорячённая кожа. Помнил шрамы — выпуклые линии под его пальцами, карту неведомой страны. Помнил бирюзовые глаза, которые смотрели на него в темноте — не с нежностью, не со страстью, а с чем-то, что было похоже на голод. Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Сейчас не время. Сейчас — работа. Душ он принял быстро, почти машинально. Вода была горячей, почти обжигающей, и он стоял под ней, уперевшись ладонями в холодный кафель, и смотрел, как струи стекают по его телу, унося с собой остатки сна и похмелья. Потом — холодная вода, резкая, бодрящая, от которой перехватывало дыхание и сердце начинало биться чаще. Он вытерся старым полотенцем, пахнущим затхлостью, и оделся. Чистая рубашка, тёмно-синий галстук, кобура с пистолетом под мышкой, плащ — всё ещё влажный после вчерашнего дождя. Одежда была бронёй. Без неё он чувствовал себя голым — не физически, а как-то иначе, глубже. Завтрак был механическим, как и всё в его жизни последние несколько лет: кофе (чёрный, без сахара, обжигающий), тост (подгоревший, он даже не заметил), яичница (расплывшаяся по тарелке жёлтым глазом). Он ел стоя, прислонившись к кухонному столу, и смотрел в окно, за которым ничего не менялось. Серое небо. Мокрый асфальт. Голая ветка, дрожащая на ветру. Город, который никогда не спит и никогда не просыпается — просто существует, как огромный организм, переваривающий людей. В голове крутился вчерашний вечер. Он прокручивал его снова и снова, как заезженную пластинку: бар, джаз, Крыс, входящий в дверь, и незнакомец, который встал и перехватил его. Человек с бирюзовыми глазами знал Крыса. Знал достаточно, чтобы тот побледнел и бежал. Знал достаточно, чтобы оказаться в том же баре в тот же вечер. Это не совпадение. В этом городе вообще не бывает совпадений — Кейго знал это лучше многих. За три года работы детективом он видел сотни «случайностей», которые при ближайшем рассмотрении оказывались звеньями одной цепи. И сейчас он чувствовал эту цепь — холодную, железную, — смыкающуюся вокруг него. Кто он? Вопрос пульсировал в висках, как вторая сердечная мышца. Человек из бара — не случайный прохожий. Он связан с делом. С Тенью. С ограблениями. Возможно, он и есть Тень. Или кто-то, кто на Тень работает. Или кто-то, кто за ней охотится — так же, как сам Кейго. Кейго не знал ответа. Но он знал, что должен найти его. И Крыса. Потому что Крыс был ключом — мелким, трусливым, продажным, но ключом. Он знал что-то такое, что могло связать всё воедино. Кейго допил кофе, смял пластиковый стаканчик и бросил его в мусорное ведро. Затем накинул плащ и вышел. Улица встретила его запахом мокрого асфальта и выхлопных газов, смешанных с чем-то сладковатым — не то гниющие листья, не то мусор из переполненного бака у подворотни. Фонари ещё горели, хотя небо уже начало сереть — то самое время суток, когда город выглядит как декорация к фильму, который снимали на слишком маленький бюджет. Пустые тротуары. Витрины с погасшими огнями. Голуби, нахохлившиеся на проводах, как серые комки грязи. В лужах у обочины плавали окурки и обрывки газет, и ветер гнал по асфальту жёлтый кленовый лист — одинокий, дрожащий. Кейго шёл быстро, засунув руки в карманы плаща. Его каблуки стучали по асфальту — цок-цок-цок, — и этот звук эхом разносился по пустому переулку, отражаясь от кирпичных стен и возвращаясь к нему искажённым, чужим. В витрине книжного магазина, мимо которого он проходил, мелькнуло его собственное отражение — высокий, сутулый, с прилипшими ко лбу волосами и тёмными кругами под глазами. Он не стал вглядываться. Отражения лгали. Отражения показывали только то, что снаружи. Участок встретил его запахом дешёвого кофе, бумажной пыли и того особого, ни с чем не сравнимого духа усталости, который въедается в стены полицейских участков по всему миру. Здесь всегда пахло одинаково — неважно, был ли это Токио, Осака или какая-нибудь провинциальная дыра на Хоккайдо. Кофе, бумага, пот. Запах людей, которые слишком много работают и слишком мало спят. — Таками! — окликнул его сержант Ивасаки, поднося ко рту пластиковый стаканчик с дымящимся кофе. Его седые усы дрогнули, когда он сделал глоток. — Ты сегодня рано. Плохо спал? — Плохо спал, — бросил Кейго, не останавливаясь. — Это заметно, — Ивасаки хотел добавить что-то ещё — он уже открыл рот и даже подался вперёд, — но Кейго прошёл мимо, не дав ему договорить. Краем глаза он заметил, как усы сержанта обиженно дрогнули, но ему было плевать. Сейчас его не интересовали ни любезности, ни сочувствие, ни пустые разговоры о погоде и самочувствии. Его интересовал только один человек, и этот человек не отвечал на звонки. Он сел за свой стол — скрипнуло кресло, старое, продавленное, с подлокотниками, обмотанными скотчем, — и взял трубку. Набрал номер Крыса по памяти. Гудки. Длинные, монотонные, бесконечные. Один. Второй. Третий. Четвёртый. На пятом включился автоответчик: «Вы позвонили Ямаде. Меня нет. Оставьте сообщение после сигнала». Голос у Крыса был испуганным даже на записи — высокий, срывающийся, с нервными паузами между словами. Кейго бросил трубку, даже не дождавшись сигнала. — Не отвечает? — раздался голос за спиной. Он обернулся. Миямото стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и жевал свою вечную зубочистку. Сегодня она была зелёной — мятной, судя по запаху. Он был в рубашке с закатанными рукавами, несмотря на холод, и на его предплечье виднелся старый шрам — след от ножа, полученный ещё в первую их совместную операцию, когда они брали наркоторговца в порту и всё пошло не по плану. — Не отвечает, — подтвердил Кейго. — Может, он просто напился? — Миямото пожал плечами и перекатил зубочистку из одного угла рта в другой. — Или нашёл себе бабу. Или и то, и другое. — Крыс не пьёт. Он боится, что в пьяном виде проболтается. — Тогда, может, он уже мёртв, — Миямото сказал это буднично, без эмоций, просто констатируя факт. — Ты же знаешь, как бывает с информаторами. Рано или поздно они говорят не тому, кому надо, и их находят в канаве с перерезанным горлом. Или в реке. Или не находят вообще. — Спасибо за оптимизм, Кендзи. — Обращайся, — Миямото ухмыльнулся, но ухмылка вышла кривой, невесёлой. Он знал, что Кейго прав. И он знал, что, если Крыс мёртв, расследование снова зайдёт в тупик. Кейго отвернулся к компьютеру и погрузился в работу. Он открыл базу данных, запросил сводки за последний месяц — все вызовы, все жалобы, все рапорты из Восточного и Западного районов. Система загудела, перемалывая гигабайты информации, и через несколько минут выплюнула результат: сотни записей, каждая из которых могла быть важной или бесполезной. Он начал пролистывать их одну за другой, и в висках у него стучало от монотонной, кропотливой работы. Через два часа он нашёл то, что искал. Ложные вызовы. Пять штук. Каждый — за несколько часов до очередного ограбления. Каждый — из разных частей города, но всегда так, чтобы отвлечь патрульных именно от того района, где позже срабатывала сигнализация. Это была система. Не случайность. Не совпадение. Кто-то сидел и продумывал каждый шаг наперёд, как шахматист, просчитывающий партию на десять ходов вперёд. Кто-то, у кого был доступ к полицейским частотам или, по крайней мере, к информации о патрульных графиках. Кейго записал номера, с которых звонили, и начал пробивать их по базе. Три телефона-автомата — тупик, их местоположение ничего не давало. Два мобильных номера. Один из них повторялся дважды. Он оказался зарегистрирован на подставную фирму — «Северный Логистический Центр», — которая, в свою очередь, принадлежала офшору на Каймановых островах. Цепочка тянулась всё глубже, как клубок змей, но одна деталь была очевидна: оба звонка с этого номера были совершены из одного района. Промышленная зона на севере города. Кейго откинулся на спинку стула. Промзона — это лабиринт из ржавых ангаров, заброшенных фабрик и контейнерных площадок, где можно спрятать что угодно: от краденого товара до трупа. Или штаб-квартиру. Или наблюдательный пункт. Место, где никто не задаёт вопросов, где можно работать без помех, где единственные свидетели — это крысы и бродячие собаки. Он встал. — Ты куда? — спросил Миямото, поднимая голову от своего отчёта. — В промзону. Есть зацепка. — Один? — Ты занят. — Я всегда занят. — Миямото помолчал, перекатывая зубочистку. — Но ради тебя могу освободиться. Только дай мне дописать эту чёртову бумажку. — Я сам. — Кейго накинул плащ. Сырая ткань неприятно прилипла к плечам. — Если что — позвоню. — Смотри у меня. — Миямото погрозил ему пальцем, на котором блестело обручальное кольцо — простое, серебряное, поцарапанное. — Если тебя убьют в какой-нибудь подворотне, я лично воскрешу тебя и убью снова. Юки расстроится, если ты не придёшь на ужин в следующую пятницу. Кейго не ответил. Он вышел из участка и сел в машину. Двигатель завёлся с третьего раза, чихнув сизым дымом из выхлопной трубы. Дворники скребли по стеклу — вжух-вжух, вжух-вжух, — размазывая дождевые капли и оставляя на стекле грязные разводы. Он выехал со стоянки и направился на север. Промышленная зона встретила его тишиной, которая была громче любого шума. Он припарковал машину у обочины, на усыпанной гравием площадке, и вышел. В лицо ударил ветер — холодный, сырой, пахнущий ржавчиной и чем-то химическим, сладковатым, как растворитель или дешёвый одеколон. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись ангары: серые, приземистые, с просевшими крышами и выбитыми окнами, зиявшими чернотой. Некоторые были заперты на ржавые замки величиной с кулак, другие стояли распахнутыми настежь, и в их тёмных проёмах угадывались груды какого-то хлама — сломанные станки, пустые бочки, деревянные поддоны, покрытые плесенью. Фонари здесь не горели — ни одного. Только луна, пробивавшаяся сквозь рваные облака, заливала всё мертвенным, серебристым светом, от которого тени становились длинными и неестественными. Кейго достал фонарик — тяжёлый, металлический, с нарезкой на рукоятке, — включил его и пошёл вдоль складов. Луч света заметался по стенам, выхватывая из темноты детали: ржавые подтёки на гофрированном железе, обрывки старых афиш, приклеенных к кирпичной кладке, скелет голубя, запутавшийся в проводах. Его ботинки чавкали по мокрому гравию, и этот звук эхом разносился по пустым проходам между ангарами. Где-то далеко, в лабиринте заброшенных строений, завыла собака — низко, тоскливо, — и вой этот отразился от металлических стен, многократно усилившись. Нужный склад он нашёл по едва заметным приметам: старая вывеска с нечитаемым названием, кусок ржавой трубы, торчащий из стены, и номер, наспех намалёванный белой краской на воротах — 47. Тот самый номер, что значился в регистрационных данных телефонной компании. Дверь была приоткрыта — совсем чуть-чуть, на несколько сантиметров, — и из щели тянуло холодом и запахом плесени, смешанным с чем-то сладковатым, почти приторным: не то старые духи, не то какой-то химикат. Кейго толкнул дверь. Она поддалась с противным скрипом, который резанул по нервам — высокий, пронзительный звук, эхом разлетевшийся по пустому помещению. Луч фонарика скользнул внутрь, выхватывая из темноты детали одну за другой: бетонный пол в трещинах, засыпанный какой-то трухой; стены, завешанные старыми плакатами с рекламой машинного масла — полуголые девицы, держащие канистры, их лица выцвели и пошли пятнами; пустые ящики, сваленные в углу; ржавый верстак с разбросанными инструментами. И в дальнем конце — стол. Деревянный, массивный, с лампой на подставке. И стул. А за столом, на стене, — пробковая доска, на которой были приколоты фотографии. Десятки фотографий, расположенных в определённом порядке, как на полицейской доске расследований. Кейго подошёл ближе, и луч его фонаря заплясал по доске, выхватывая лица одно за другим. Его лицо. Он выходил из участка — фотография была зернистой, любительской, снятой скрытой камерой с большого расстояния. Он заходил в бар — тот самый. Он стоял на балконе квартиры, где произошло последнее ограбление, и смотрел вниз, на улицу. Он и Миямото — вдвоём, в машине, на выезде по ложному вызову. Миямото — перечёркнутый красным крестом, прямо по лицу, жирно, с нажимом. Ивасаки — с пометкой «Завербован», написанной от руки, тем же аккуратным почерком, что и все остальные надписи. Капитан Мацумото — «Не осведомлён», и рядом вопросительный знак. Сато — «Под вопросом». И другие лица: мужчины в дорогих костюмах, с дорогими часами и дорогими улыбками, явно не из этого района; мужчины с уголовными физиономиями — шрамы, татуировки, пустые глаза; женщина с белыми волосами и уставшим лицом, вырезанная из газеты. Кто-то следил за полицией изнутри. Кто-то систематически, методично, годами собирал информацию на каждого, кто имел доступ к секретной информации. У кого были ключи от сейфов. Кто отвечал за хранение вещдоков. У кого были слабые места — долги, больные родственники, любовницы, пристрастие к алкоголю. Всё это было здесь, на этой доске, аккуратно разложенное по полочкам, как коллекция бабочек. Рядом с доской, на столе, лежала записная книжка. Кейго взял её в руки — обложка была холодной и чуть липкой, как будто на неё пролили что-то сладкое и оно высохло, оставив тонкую плёнку. Он открыл её. Почерк был аккуратным, почти каллиграфическим — каждая буква выведена тщательно, с нажимом, без помарок и исправлений. «Объект А (детектив) — мотивация: профессиональная одержимость. Слабость: одиночество, склонность к саморазрушению, алкоголь. Статус: активен. Рекомендация: наблюдение». «Объект Б (внедрённый в мафию, происхождение неизвестно, настоящее имя неизвестно) — мотивация: неизвестна. Слабость: неизвестна. Статус: под наблюдением. Рекомендация: изоляция от Объекта А, не допускать пересечения». «Объект К (Ивасаки) — завербован. Мотивация: финансовые трудности (жена больна, счета за лечение). Слабость: страх разоблачения, привязанность к жене. Статус: под контролем». «Объект Т (Тень) — связной. Мотивация: страх. Слабость: трусость, неумение обращаться с оружием. Статус: в розыске. Рекомендация: ликвидация при попытке бегства». И в самом низу страницы, отдельно от всех, — слово: «Фантом». Ниже — вопросительный знак. И под ним, едва различимая приписка тем же почерком, но более мелким, торопливым: «Кто он?» Даже тот, кто вёл эти записи, не знал, кто такой Фантом. Или делал вид, что не знал. В любом случае, это означало, что Фантом — не тот, кто сидит за этим столом. Фантом — кто-то выше. Кто-то, кто дёргает за ниточки, оставаясь в тени. Кто-то, кто нанимает таких людей, чтобы они делали за него грязную работу. Кейго захлопнул книжку и сунул её во внутренний карман плаща. Затем выдвинул ящик стола — старый, деревянный, с перекошенными направляющими, — и осмотрел содержимое. Старый ноутбук, модель пятилетней давности, в царапинах и сколах. Несколько флешек, рассыпанных по дну ящика, как конфетти. И визитка — белый картон, чёрный шрифт, только номер телефона. Тот самый, с которого звонили в полицию перед последним ограблением. Ни имени, ни адреса. Только цифры. Кейго забрал всё. Он вышел из склада и остановился, втягивая холодный воздух. Дождь усилился — теперь это был настоящий ливень, сплошная стена воды, барабанящая по крышам ангаров с оглушительным грохотом. Он поднял воротник плаща и побежал к машине. Забрался внутрь, захлопнул дверцу и несколько секунд просто сидел, переводя дыхание. Капли дождя стучали по крыше, как барабанная дробь, и этот звук наполнял салон, отрезая его от внешнего мира. Он думал о том, что прочитал. «Объект Б» — внедрённый. Кто-то, кто работал на мафию изнутри. Кто-то, кого Фантом не контролировал до конца. Кто-то, чья мотивация была неизвестна даже тем, кто за ним следил. Может быть, это и был незнакомец из бара? Кейго не знал. Но одна строчка в записях Фантома зацепила его особенно: «Рекомендация: изоляция от Объекта А, не допускать пересечения». Почему? Что такого в пересечении этих двоих, что Фантом считал его опасным? Ответа не было. Пока. Он завёл двигатель и поехал обратно в город. В участке он заперся в своём кабинете и следующие несколько часов провёл, взламывая пароль на ноутбуке. Им оказалась дата первого ограбления, записанная задом наперёд, — слишком предсказуемо для такого профессионала, но, возможно, он не ожидал, что кто-то доберётся до склада. Файлы, хранившиеся на флешках, содержали подробные отчёты о слежке за каждым из «объектов»: маршруты передвижения, расписания встреч, стенограммы телефонных разговоров. И среди них — запись, которая заставила сердце Кейго биться быстрее. «Встреча в Западном районе. Тень подтвердил участие. Обеспечить наблюдение. Адрес: Пятая Западная, дом 12, крыша». Кейго посмотрел на часы. Почти девять вечера. Если он хочет успеть, нужно выезжать сейчас. Он снял трубку и набрал Миямото. — Кендзи, я еду в Западный. Нужна поддержка. — Сейчас? — голос Миямото звучал недовольно, но за недовольством слышалась готовность. — Я только сел ужинать. Юки приготовила лапшу... — У меня наводка на Тень. Он будет на крыше старой многоэтажки на Пятой Западной. Если я не поеду сейчас, он уйдёт. — Чёрт с тобой, — Миямото вздохнул тяжело, как вздыхают люди, которые знают, что совершают ошибку, но всё равно её совершают. — Встретимся там через пятнадцать минут. Только не лезь на рожон без меня. Кейго повесил трубку, накинул плащ и вышел. Дождь на улице превратился в настоящий потоп — вода хлестала сплошной стеной, заливая тротуары, переполняя водостоки, барабаня по крышам машин с такой силой, что казалось, будто само небо решило утопить этот город. Он поднял воротник, но это не помогло — не прошло и минуты, как он промок до нитки. Вода текла по волосам, по лицу, по шее, затекала за шиворот, холодная и безжалостная. Он не обращал внимания. Он думал о Тени. И о человеке с бирюзовыми глазами, который, возможно, тоже искал Тень. И о том, что их следующая встреча может стать последней — для кого-то из них. В двадцати минутах езды от участка, в пустой квартире с голыми стенами и матрасом на полу, Тодороки Тойя сидел на подоконнике и курил. Окно было открыто настежь, и холодный воздух врывался в комнату — сырой, пахнущий выхлопными газами и мокрым асфальтом, — но он не чувствовал холода. Его тело привыкло к дискомфорту. Шрамы на груди, на плечах, на шее, которые он не потрудился прикрыть водолазкой, давно перестали болеть от перепадов температуры. Они просто существовали — как карта местности, по которой кто-то прочертил линии, а потом передумал, как напоминание, как приговор. В пепельнице на подоконнике росла гора окурков. Он курил одну за другой, не потому что хотел, а потому что нужно было чем-то занять руки, которые слишком хорошо помнили чужие бёдра. Он затянулся, выдохнул дым в серое небо и прикрыл глаза. Вчерашний вечер не отпускал. Он пытался анализировать его, как анализировал всё в своей жизни: холодно, отстранённо, раскладывая по полочкам. Факт: он пошёл в бар, чтобы перехватить Крыса. Факт: он столкнулся там с детективом — тем самым, с которым спал два дня назад. Факт: он сорвал встречу, но не получил информации — Крыс сбежал, и теперь его придётся искать заново. Всё это было дерьмово. Всё это было результатом его собственной ошибки. Он не должен был спать с объектом. Это было непрофессионально, опасно и — что самое паршивое — теперь этот коп знал его в лицо. Впрочем, это не имело значения. Задание оставалось заданием: найти Тень, допросить, устранить. Копы ищут того же человека? Тем хуже для них. Даби сделает свою работу первым. Он всегда делал свою работу первым. Он затушил сигарету о край пепельницы — резко, с хрустом, — и встал. Пора было идти к Ито. Автомастерская встретила его привычным запахом машинного масла, ржавчины и табачного дыма. Ито сидел на своём неизменном ящике и курил сигару — толстую, коричневую, которая пахла так, будто её скрутили из листьев какого-то тропического растения, — и пускал дым колечками к потолку. Увидев Даби, он приветственно поднял руку. — Даби! Проходи, садись. Есть новости? — Крыс исчез, — ответил Даби, садясь на соседний ящик. — Вчера в баре его спугнули. Копы тоже его ищут. Я проверяю его контакты, но пока ничего. — Копы, — повторил Ито задумчиво и затянулся сигарой. Кончик засветился оранжевым. — Это плохо. Если они найдут Крыса раньше нас, он расколется. А Крыс знает много. — Я найду его. — Уж постарайся. — Ито помолчал, разглядывая тлеющий кончик сигары. — У меня есть кое-что для тебя. Тень прячется в старой многоэтажке в Западном районе. Адрес — Пятая Западная, дом 12. Его видели там пару дней назад — заходил в подъезд и не выходил. Проверь. Если найдёшь — допроси. Мне нужно знать, что он рассказал полиции и кому именно. А потом — устрани. Без свидетелей. Даби взял листок с адресом и пробежал его глазами. Многоэтажка на Пятой Западной. Заброшенный дом, двенадцать этажей, выбитые окна, плесень и крысы. Идеальное место, чтобы спрятаться. И идеальное место, чтобы умереть. — Понял, — сказал он, вставая. — И ещё кое-что. — Ито посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Вчера в баре ты столкнулся с детективом. Тем самым, который ведёт расследование. Я знаю это. У меня есть свои источники. Даби не шелохнулся. Его лицо осталось маской — бледной, бесстрастной, непроницаемой. Он знал, что Ито проверяет его. Проверяет, не привязался ли он к объекту, не колеблется ли он, не стал ли он проблемой. — Да, — ответил он ровно. — Он ждал Крыса. Я перехватил Крыса раньше, но детектив меня заметил. Пришлось уйти. — Ты спал с ним. — Ито не спрашивал. Он утверждал. Дым от сигары вился вокруг его лица, и в этом дыму его глаза казались ещё холоднее, ещё опаснее. — Это было до того, как я узнал, что он детектив, — ответил Даби, не отводя взгляда. — Случайная встреча в баре. Я не знал, кто он. Это была ошибка, но ошибка, которую можно использовать — я был в его квартире, я видел его документы, я знаю его слабости. — Слабости? — Ито приподнял бровь. — Он одинок. Он пьёт. Он одержим работой до саморазрушения. Он не остановится, пока не доведёт дело до конца, даже если это убьёт его. — Это не слабости. Это характеристики. — Слабость — это то, что он не выстрелил, когда мог. — Даби сказал это и тут же пожалел. Ито не должен был знать о переулке. Но слово вылетело, и теперь его нельзя было вернуть. Ито прищурился. — Не выстрелил? Когда? — Когда я уходил от погони после смерти Тени. Он мог застрелить меня в переулке. Не стал. Не знаю почему. Возможно, испугался. Возможно, пожалел. — Пожалел, — Ито медленно кивнул. — Или, возможно, он узнал в тебе кого-то, кого не хотел убивать. Что ты на это скажешь? — Я скажу, что это не имеет значения. Он — цель. Я выполняю приказ. Устраню Тень и продолжу наблюдение за детективом. Если он станет проблемой, я решу эту проблему. Но не раньше, чем получу приказ. Ито долго смотрел на него. Секунды тянулись, как капли мёда. Потом он кивнул. — Хорошо. Я верю тебе. Пока. Но если я узнаю, что ты колеблешься... — он не закончил. Просто погасил сигару о край ящика и встал. — Иди. Найди Тень. И не разочаровывай меня. Даби вышел из мастерской и остановился на улице. Дождь хлестал по лицу, и он подставил его под холодные струи, позволяя воде стекать по шрамам, по скулам, по подбородку. Он не чувствовал холода. Он вообще мало что чувствовал в последнее время, кроме глухой, пульсирующей злости на самого себя. Ито знал. Может быть, не всё — но достаточно, чтобы подозревать. И теперь каждый его шаг будет под наблюдением. Каждая ошибка может стать последней. Он зашагал в сторону Западного района. Многоэтажка на Пятой Западной была видна издалека — она торчала над окружающими домами, как гнилой зуб, как памятник человеческому отчаянию. Двенадцать этажей облупившейся краски, выбитых окон и ржавых пожарных лестниц, опоясывающих здание, как металлические лианы. У входа горел единственный фонарь — и тот мигал, то погружая улицу во тьму, то заливая её мертвенным оранжевым светом на несколько секунд. В этом свете лужи на асфальте вспыхивали, как расплавленное золото, и тут же гасли, становясь просто грязной водой. Даби остановился у подъезда и поднял голову. В одном из окон на двенадцатом этаже горел свет — слабый, дрожащий, как будто там жгли свечу или керосиновую лампу. «Цель наверху», — подумал он и вошёл в подъезд. Внутри пахло плесенью, мочой и старой побелкой, которая осыпалась со стен, как перхоть. Лифт не работал — ржавые двери были распахнуты, и в шахте зияла чернота, из которой тянуло холодом и чем-то гнилостным. Даби начал подниматься по лестнице. Его шаги гулко отдавались в пустом подъезде — эхо умножалось, дробилось, улетало вверх по пролётам и возвращалось искажённым, как будто кто-то шёл за ним следом. Он поднимался медленно, не торопясь. Ступени были вытертыми посередине и скользкими от сырости, и ему приходилось держаться за перила — ржавые, шаткие, с облупившейся краской. На площадке между этажами кто-то нарисовал баллончиком череп с перекрещенными костями и подписал: «Здесь был Крыс». Даби посмотрел на граффити и пошёл дальше. На крышу он вышел через дверь на последнем этаже. Ветер ударил в лицо, швыряя пригоршни дождя — холодного, колючего, — и Даби зажмурился на секунду, привыкая к темноте. Крыша была большой, загромождённой вентиляционными шахтами, старыми антеннами, которые скрипели под ветром, и каким-то строительным мусором — куски рубероида, ржавые трубы, разбитые кирпичи. В дальнем конце, у парапета, кто-то стоял. Высокий, сутулый, в тёмной куртке и кепке, надвинутой на глаза. Он дрожал — то ли от холода, то ли от страха, то ли от того и другого вместе. В руках он держал пистолет, но держал его неумело, двумя руками, как в дешёвом боевике, и ствол ходил ходуном, описывая круги. Это был Тень. Человек, которого искали все: мафия, полиция, Фантом. Человек, который знал слишком много, чтобы остаться в живых. Даби двинулся к нему. Его шаги были бесшумными, но Тень, видимо, почувствовал что-то — какое-то шестое чувство, выработанное месяцами бегства, — и резко обернулся. — Не подходи! — голос у него был высоким, срывающимся, с истерическими нотками. — Я буду стрелять! Клянусь, я буду стрелять! Даби остановился. Он стоял в нескольких метрах от Тени, и свет луны, пробивавшийся сквозь рваные облака, падал на его лицо: бледная кожа, шрамы, бирюзовые глаза, которые сейчас казались почти чёрными. Он смотрел на Тень и не чувствовал ничего. Ни гнева, ни жалости, ни интереса. Это была цель. Цели не вызывали эмоций. — Ты знаешь, зачем я здесь, — сказал он ровно. — Отдай документы, и я, возможно, оставлю тебя в живых. — Ты врёшь! — Тень истерически рассмеялся, и смех этот был похож на скрежет металла о стекло. — Вы все врёте! Ты убьёшь меня, как только получишь то, что хочешь! Ито прислал тебя, да? Я знал, что так будет! Знал с самого начала! Даби не ответил. Он сделал шаг вперёд. Тень вздрогнул и попятился к парапету. Его спина упёрлась в бетонный бортик. Сзади была пустота — двенадцать этажей до земли, до мокрого асфальта, до смерти. — Не подходи! — закричал он. — Я прыгну! — Прыгай, — сказал Даби. — Мне нужны документы, а не ты. Если прыгнешь, документы останутся здесь. Я их заберу. Результат для меня будет тот же, а для тебя — разный. Выбирай. Тень колебался. Его лицо, освещённое луной, было бледным, как у покойника, и по нему текли струйки дождя, смешанные с потом. Его глаза метались по крыше, выискивая выход, но выхода не было. Только Даби перед ним и пустота за спиной. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — сдаться, взмолиться, закричать, — но в этот момент дверь на лестницу с грохотом распахнулась, и на крышу вышли двое. Кейго Таками поднимался по лестнице, перепрыгивая через ступени. Миямото, пыхтя и чертыхаясь, следовал за ним, одной рукой держась за перила, а второй сжимая пистолет. Они нашли приоткрытую дверь на восьмом этаже, заглянули внутрь — пусто, только стол, стул и раскладушка с грязным матрасом, — и заметили открытое окно, выходящее на пожарную лестницу. «На крышу», — коротко бросил Кейго, и они полезли вверх по мокрым, скользким перекладинам, чувствуя, как ветер хлещет в лицо. Теперь они стояли на крыше, мокрые до нитки, с пистолетами в руках. Перед ними разворачивалась сцена, которую Кейго не ожидал увидеть, но где-то глубоко внутри предчувствовал. Тень — живой, настоящий, не фотография и не имя в отчёте, — стоял у парапета, в шаге от пропасти, и направлял пистолет на человека в тёмном пальто. Того самого человека. Незнакомца из бара. Сердце Кейго пропустило удар — не метафорически, а буквально, он почувствовал, как оно сжалось, а потом забилось вдвое быстрее, отдаваясь в висках. Он нашёл его. Снова. На крыше, над ночным городом, под проливным дождём. И он был здесь не случайно. Он был здесь по делу — по тому же делу, что и сам Кейго. — Полиция! — крикнул Миямото, вскидывая оружие. — Никому не двигаться! Оружие на землю! Тень дёрнулся. Его глаза — безумные, расширенные, с крошечными точками зрачков, — метнулись от Даби к полицейским и обратно. Пистолет в его руке задрожал ещё сильнее, и Кейго понял: этот человек никогда не стрелял. Он не умеет. Он опасен только своей непредсказуемостью. Даби использовал этот момент. Его рука скользнула в карман пальто быстрее, чем глаз мог уловить, и в ней, как по волшебству, оказался пистолет — чёрный, блестящий от дождя, направленный прямо на Тень. Движение было настолько быстрым и плавным, что Кейго едва успел его заметить. Этот человек был профессионалом. Опасным профессионалом. — Брось оружие! — крикнул Кейго, направляя свой пистолет на Даби. — Брось, я сказал! Но Даби не бросил. Он даже не посмотрел в сторону Кейго. Его взгляд был прикован к Тени, и в этом взгляде была абсолютная, ледяная сосредоточенность. Тень выстрелил. Пуля ушла в небо — он дёрнул рукой и промахнулся, потому что никогда не умел стрелять, потому что его руки дрожали, потому что он был в панике. Миямото рванулся вперёд, пытаясь перехватить его, обезоружить, не дать ему выстрелить снова. Кейго закричал — он сам не слышал, что именно, просто звук, вырвавшийся из горла, — и Даби спустил курок. Выстрел грянул, как гром. Пуля попала Тени в плечо — не убийственный выстрел, а профессиональный, рассчитанный на то, чтобы обезвредить, но не убить сразу. Тень вскрикнул, выронил пистолет, и тот покатился по бетону, подпрыгивая на неровностях. А потом Тень начал заваливаться назад — через парапет, в пустоту, — и Миямото, который был рядом, бросился к нему, пытаясь схватить за руку, за куртку, за что угодно. Его пальцы скользнули по мокрой ткани, не удержали, и Тень исчез за краем крыши. Но перед тем как исчезнуть, он выстрелил — второй раз, случайно, рефлекторно сжав пальцы, когда падал. Пуля ушла вверх и в сторону, и Кейго не сразу понял, что произошло. А когда понял, было уже поздно. Миямото дёрнулся. Схватился за грудь. Его лицо исказилось — не от боли, а от удивления, как будто он не мог поверить, что это случилось с ним. Из-под его пальцев, прижатых к рубашке, начала сочиться кровь — сначала тонкой струйкой, потом быстрее, заливая ткань, превращая её из голубой в чёрную. В лунном свете кровь казалась почти красивой — блестящая, густая, как расплавленный рубин. — Кендзи? — голос Кейго дрогнул. — Кендзи! Миямото сделал шаг назад, другой, и его ноги подкосились. Он начал оседать на бетон — медленно, как будто через силу, — и Кейго бросился к нему, забыв о Даби, забыв о Тени, забыв обо всём. Он упал на колени рядом с напарником и прижал ладони к ране. Кровь была горячей и липкой, и она текла сквозь его пальцы, как вода сквозь песок. Он чувствовал её тепло, её запах — металлический, солёный, — и не мог остановить. — Держись, Кендзи, держись! — кричал он, и его голос срывался на визг. — Скорая сейчас будет, ты слышишь? Держись! Миямото смотрел на него. Его глаза — те самые, что всегда смотрели на мир с весёлым прищуром, — сейчас были широко открыты и устремлены в небо. Он пытался что-то сказать — его губы шевелились, — но звука не было, только кровь, которая пузырилась в уголке рта, розовая и страшная. А потом его дыхание остановилось. Просто перестало — выдох, и больше ничего. Грудь замерла. Глаза остекленели. Кейго продолжал давить на рану, хотя уже понимал, что это бесполезно. Его руки были в крови по локоть. Кровь была everywhere — на бетоне, на его плаще, на его лице. Дождь смывал её, разбавлял, превращал в розовые ручейки, которые текли к водостоку. Он поднял голову. Даби всё ещё стоял на крыше. Его пистолет был опущен, но он не уходил. Он смотрел на Кейго, и в его бирюзовых глазах не было ничего — ни сожаления, ни торжества, ни интереса. Только холодная, профессиональная оценка ситуации. Этот коп снова встал у него на пути. Этот коп был свидетелем. Этот коп мог стать проблемой. Но Кейго был на коленях, безоружный (его пистолет выпал и лежал где-то в луже крови), и Даби не видел смысла добивать его. Шум выстрелов привлечёт внимание — возможно, уже привлёк. Нужно уходить. Он развернулся и пошёл к пожарной лестнице. Его шаги были такими же бесшумными, как и раньше, и он не обернулся. Даже когда Кейго закричал ему вслед — что-то неразборчивое, полное боли и ярости, — Даби не остановился. Он спустился по лестнице и растворился в ночи, как будто его никогда не было. Кейго остался на крыше один. Над телом друга. Под проливным дождём. С кровью на руках, которая уже начала остывать. Вой сирен раздался где-то вдалеке — жители соседних домов, услышав выстрелы, вызвали полицию. Синий и красный свет заплясал на стенах многоэтажки, отражаясь в лужах. Кейго стоял на коленях и смотрел, как мигалки приближаются, и не чувствовал ничего, кроме пустоты. Где-то в тёмной комнате на другом конце города человек сидел перед монитором. Его пальцы — тонкие, с аккуратным маникюром — бегали по клавиатуре. На экране были открыты два окна: в одном — отчёт о встрече в Западном районе, во втором — фотография, сделанная скрытой камерой. Тень падает с крыши. Миямото лежит на бетоне. Даби уходит по пожарной лестнице. Кейго стоит на коленях. «Объект А и Объект Б пересеклись. Объект Т ликвидирован. Объект М ликвидирован (случайно). Эмоциональная связь между Объектом А и Объектом Б не подтверждена — Объект Б действовал профессионально. Продолжить наблюдение. Начать протокол сдерживания».