Лишние свидетели

      Кровь была повсюду. Она растекалась по шершавому, потрескавшемуся бетону крыши, заполняя каждую мелкую трещину, каждую выбоину, каждый скол, оставленный годами непогоды, как вода заполняет русло пересохшей реки в сезон дождей — медленно, неумолимо, безжалостно. В тусклом, призрачном свете луны, которая то появлялась, то исчезала за рваными, грязно-серыми облаками, гонимая ветром, кровь казалась чёрной — маслянистой, густой, неестественно тёмной, как старая нефть, сочащаяся из трещины в земле, как дёготь, как сама тьма, принявшая жидкую форму. Она была тёплой. Кейго чувствовал её тепло сквозь ткань брюк, стоя на коленях в этой растекающейся луже, чувствовал её на своих ладонях, которыми всё ещё прижимал рану на груди Миямото, хотя уже понимал — понимал с самого начала, с той самой секунды, когда пуля вошла в тело напарника и он дёрнулся, хватая ртом воздух, — что это бесполезно. Что медицина здесь бессильна. Что чудес не бывает. Что Кендзи Миямото, тридцати четырёх лет от роду, муж Юки Миямото, детектив полиции, обладатель квадратной челюсти и привычки жевать зубочистки, уже никогда не встанет с этого мокрого бетона. Кендзи Миямото умирал. Нет — уже умер. Кейго отказывался это признавать, отказывался принять реальность, в которой его напарник, его друг, человек, с которым он проработал бок о бок два года и раскрыл больше дел, чем мог сосчитать, больше не дышит. Но где-то глубоко внутри, в той части сознания, которая отвечает за холодный, беспристрастный анализ, за логику, за факты, он знал: жизнь ушла из этого тела. Утекла вместе с кровью, растворилась в дождевой воде, которая заливала крышу сплошным потоком. Капли дождя падали на открытые глаза Миямото, и они не моргали. Ресницы не дрожали. Зрачки не реагировали на свет. Кейго провёл ладонью по его лицу, закрывая веки — движение, которое вышло почти нежным, почти интимным, — но веки снова открылись, как будто Кендзи не хотел уходить, не хотел пропустить то, что будет дальше. Дождь барабанил по бетону, по телу Миямото, по спине Кейго, по ржавым вентиляционным шахтам и старым антеннам, которые скрипели под ветром — пронзительно, жалобно, как голоса заблудших душ, — и звук этот, монотонный, бесконечный, как шум прибоя, смешивался с другими звуками: с хриплым, сдавленным дыханием Кейго, с его собственным голосом, который повторял «Кендзи, Кендзи, держись, Кендзи», хотя Кендзи уже не слышал, с отдалённым воем сирен, которые ещё не родились, но уже где-то зарождались в глубине города. Вкус крови стоял во рту у Кейго — должно быть, он прикусил губу, когда кричал, или, может быть, это была кровь Миямото, которая каким-то образом попала ему на лицо, — и этот вкус был как ржавчина, как старые монеты, как что-то древнее и неизбежное. Он помнил, как всё произошло. Помнил каждую деталь, каждый звук, каждое движение, как будто время растянулось, как резиновая лента, и каждый момент отпечатался в его сознании отдельным кадром, застывшим в янтаре. Тень — высокий, сутулый, в тёмной куртке и кепке, надвинутой на глаза, — стоявший у парапета с пистолетом в дрожащих руках. Он держал его двумя руками, как в дешёвом боевике, и ствол ходил ходуном, описывая бессмысленные круги в воздухе. Человек в тёмном пальто — тот самый, из бара, тот самый, с бирюзовыми глазами, тот самый, который две ночи назад лежал в постели Кейго, — вышел из тени, как призрак, как порождение самой тьмы, и направил свой пистолет на Тень с холодной, профессиональной точностью. Миямото, который всегда лез вперёд, не дожидаясь подкрепления, рванулся к Тени, пытаясь обезвредить его до того, как прозвучат выстрелы. И выстрелы прозвучали. Первый — от Тени, пуля ушла в небо, потому что Тень никогда не умел стрелять и его руки дрожали так, что он не мог удержать прицел. Второй — от человека в пальто, точный, профессиональный, в плечо, чтобы обезвредить, но не убить сразу. И третий — случайный, шальной, тот самый, который Тень сделал, уже падая с крыши, рефлекторно сжав пальцы на спусковом крючке, когда его тело теряло равновесие и летело в пропасть. Этот третий выстрел Кейго даже не услышал — он просто увидел, как Миямото дёрнулся и схватился за грудь, как его лицо исказилось не от боли даже, а от удивления, как будто он не мог поверить, что это случилось именно с ним, как кровь начала проступать сквозь пальцы — сначала тонкой струйкой, потом быстрее, заливая рубашку. Теперь Кейго стоял на коленях перед телом своего друга, и его руки были в крови по локоть, и кровь всё ещё текла — уже медленнее, потому что сердце больше не качало её, — но всё ещё теплее дождя. Дождь был холодным, почти ледяным, и этот контраст — горячая кровь на его ладонях и ледяная вода, стекающая по спине, — был почти невыносимым. Он чувствовал запах крови — металлический, солёный, немного сладковатый, — и этот запах смешивался с другими запахами: с запахом озона от недавней грозы, с запахом мокрого бетона и ржавого железа, с запахом пороховой гари, которая ещё не рассеялась после выстрелов и висела в воздухе, как невидимый туман. Он поднял голову. Человек в тёмном пальто всё ещё стоял на крыше. Его пистолет был опущен — он держал его в правой руке, расслабленно, как будто это был не инструмент смерти, а обычный предмет, вроде телефона или ключей от машины. Дождь стекал по его чёрным волосам, которые прилипли ко лбу неровными прядями, по шрамам — тем самым, которые Кейго помнил на ощупь, помнил их текстуру под своими пальцами, их бугристость, их неровность, — и в лунном свете эти шрамы казались серебряными, как будто кто-то нарисовал их на бледной коже жидким металлом. Бирюзовые глаза смотрели на Кейго — не с сожалением, не с торжеством, не с интересом. С профессиональной оценкой. Так архитектор смотрит на трещину в стене, прикидывая, сколько времени и материалов потребуется на ремонт. Так хирург смотрит на рану, оценивая глубину и возможные осложнения. Этот коп — проблема. Этот коп видел его лицо. Этот коп знает, что он связан с мафией. Этот коп, скорее всего, захочет отомстить за напарника. Всё это нужно будет учитывать в дальнейшей работе. Их взгляды встретились — и в этот момент что-то внутри Кейго оборвалось. Не сердце — сердце продолжало биться, отдаваясь в висках тяжёлыми, полновесными ударами, каждый из которых, казалось, вот-вот разорвёт череп изнутри. Оборвалась та тонкая нить, которая связывала его с рациональностью, с профессионализмом, с умением анализировать ситуацию холодно и беспристрастно. Он больше не был детективом Таками. Он был человеком, который только что потерял друга, и этот человек хотел только одного: заставить того, кто виновен в этой смерти, заплатить. Не важно, что формально в Миямото стрелял Тень. Тень был мёртв — его тело лежало где-то внизу, на асфальте, разбитое и искалеченное. А человек в пальто был жив. И он был причиной — он создал ситуацию, он спровоцировал перестрелку, он был катализатором всего этого дерьма. И сейчас он стоял и смотрел на Кейго так, будто ничего особенного не произошло. Кейго закричал. Это был не крик в обычном смысле — не слово, не имя, не мольба о помощи. Это был звук, который рождается где-то в самой глубине тела, в диафрагме, в животе, в том древнем, рептильном отделе мозга, который отвечает за самые первобытные, самые животные эмоции — ярость, страх, боль. Он вырвался из него, как пар из перегретого котла, как лава из жерла вулкана, и разнёсся над крышей, над переулками, над Западным районом — крик, полный ярости, боли и полного, абсолютного отчаяния. Кейго не узнал свой собственный голос — он был хриплым, сломанным, почти звериным, — и этот голос, казалось, принадлежал кому-то другому. Какому-то незнакомцу, который поселился внутри него и теперь рвался наружу. Человек в пальто даже не вздрогнул. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он просто стоял и смотрел ещё несколько секунд — ровно столько, сколько нужно, чтобы оценить ситуацию, принять решение, — а потом опустил пистолет в карман пальто, развернулся и пошёл к пожарной лестнице. Той самой, по которой он поднялся на крышу несколько минут назад — с восточной стороны здания, где не было ни камер, ни свидетелей. Его шаги были такими же бесшумными, как и прежде, — он двигался, как кошка, как тень, как призрак, невесомо и почти нереально, — и это спокойствие, эта невозмутимость взбесили Кейго больше, чем любые слова. Больше, чем насмешка. Больше, чем прямое признание вины. Этот человек только что стал причиной смерти полицейского — и он уходил так, будто ничего не случилось. Так, будто это было просто досадное недоразумение, мелкая неприятность на пути к основной цели. Кейго встал. Ноги затекли от долгого стояния на коленях — мышцы бёдер онемели и отказывались слушаться, — но адреналин, этот древний, безотказный механизм, который эволюция оттачивала миллионы лет, от первых одноклеточных до человека разумного, сделал своё дело. Кейго поднялся, пошатываясь, и кровь Миямото, которая покрывала его ладони, оставила тёмные отпечатки на бетоне, когда он опирался на него, чтобы встать. Он подобрал пистолет — тот самый, что выпал из его руки, когда он бросился к напарнику. Пистолет был мокрым и скользким от дождевой воды, но Кейго сжал рукоятку так крепко, что костяшки пальцев — все четыре — побелели от напряжения. Он не стал проверять обойму. Не стал вытирать кровь с рук. Не стал думать о том, что будет дальше. Он просто побежал. Пожарная лестница вибрировала под его шагами. Старые металлические перекладины, ржавые и расшатанные годами непогоды, дрожали и стонали, и этот стон эхом разносился по узкому пространству между стеной здания и лестницей. Дождь хлестал в лицо, и Кейго почти ничего не видел — только размытые очертания перекладин перед собой и тёмную фигуру внизу, которая двигалась быстро и бесшумно. Он спускался, перемахивая через пролёты, не чувствуя ни страха, ни усталости — только адреналин, чистый и острый, как лезвие бритвы. Один раз его нога соскользнула с мокрой перекладины, и он повис на руках, чувствуя, как мышцы плеч напрягаются до предела, грозят порваться, — сердце ушло в пятки, перед глазами на мгновение мелькнула картина: он срывается и летит вниз, двенадцать этажей, до мокрого асфальта, до смерти, кости ломаются, череп раскалывается, и всё заканчивается. Но он удержался. Подтянулся, перехватился за следующую перекладину и продолжил спуск. Адреналин — великая вещь. Даби не оборачивался, но он знал, что коп следует за ним. Слышал его шаги — тяжёлые, неуклюжие, не профессиональные. Шаги человека, который не учился скрытному передвижению, который привык ходить по твёрдой земле, а не по ржавым лестницам под проливным дождём. Шаги человека, который сейчас охвачен эмоциями и не думает головой. Это раздражало. Нет, не так. Это бесило. Даби думал об этом, пока спускался по лестнице, перепрыгивая через пролёты с отработанной за годы тренировок лёгкостью. Его тело двигалось на автопилоте — мышцы помнили каждое движение, каждый угол, каждую точку опоры. Он мог бы спуститься с этой лестницы с закрытыми глазами, и, честно говоря, ему почти не нужно было смотреть — луна давала достаточно света, чтобы различать контуры. Он думал о том, что этот коп — проблема, которая возникла на пустом месте и теперь разрастается, как снежный ком. Сначала он возник в баре — случайно, как тогда казалось, просто ещё один посетитель, который пришёл выпить в одиночестве. Даби тогда ещё не знал, что он детектив, не знал, что он ведёт то же расследование, — и допустил ошибку. Глупую, пьяную, непростительную ошибку: пошёл к нему домой и провёл с ним ночь. Это было вызвано алкоголем и скукой — никаких других причин, — но результат оказался катастрофическим: теперь этот коп знал его в лицо. Знал его шрамы. Знал его запах. Знал, как он выглядит без одежды. Всё это было... неудобно. Потом он возник в том же баре на следующий вечер — каким-то образом он тоже ждал Крыса, — и Даби пришлось импровизировать. Он перехватил Крыса, но не получил информации, потому что этот чёртов детектив сидел и смотрел на него так, будто ожидал, что Даби подойдёт и поздоровается. Будто думал, что их случайная встреча в постели что-то значит. Что она создала между ними какую-то связь. Ничего она не создала. Даби трахнул его — вот и всё. Никаких «отношений», никаких «чувств», никакой «слабости». Просто физиология. Просто разрядка. Просто два тела в темноте, которые сделали то, что делают тела, когда им скучно и они пьяны. И вот теперь этот коп снова возник — на крыше, в самый неподходящий момент, когда Даби был в шаге от того, чтобы завершить задание. И из-за него всё пошло наперекосяк. Тень мёртв — это хорошо, это соответствовало приказу. Но напарник копа тоже мёртв — случайная пуля, шальная, дурацкая, — и теперь коп винит в этом Даби. Хотя Даби не стрелял в него. Хотя это был Тень. Но объяснять что-то сейчас бесполезно — коп не в том состоянии, чтобы слушать. И он ещё имеет наглость преследовать его. Как будто это что-то изменит. Как будто он сможет задержать Даби или, того лучше, убить. Смешно. Даби спрыгнул с последней перекладины на асфальт. Ноги мягко спружинили, гася удар, — годы практики. Он не побежал — побежал бы только любитель, только паникёр, — а быстрым, но ровным шагом двинулся через лабиринт переулков Западного района. Он знал этот район как свои пять пальцев — каждый проходной двор, каждую подворотню, каждую ржавую дверь, которая ведёт в заброшенный подвал. Он работал здесь, выполнял заказы, заметал следы, прятал тела. Западный район был его территорией, и он мог бы оторваться от погони за несколько минут. Свернуть в неприметную арку между двумя домами, забраться на пожарную лестницу, уйти по крышам — и всё, ищи ветра в поле. Но он не стал этого делать. Не потому, что ему было жаль копа. Не потому, что он хотел дать ему шанс. А потому, что его раздражала сама идея погони. Этот коп бежал за ним, спотыкался, скользил по лужам, хватал ртом воздух — и думал, что сможет догнать? Что сможет что-то сделать? Это было почти оскорбительно. Почти унизительно — для них обоих. Даби свернул в узкий проход между двумя кирпичными зданиями — старыми, довоенной постройки, с облупившейся штукатуркой и граффити на стенах, — перепрыгнул через лужу неизвестного происхождения и оказался в переулке, который заканчивался тупиком. Кирпичная стена, увитая ржавой пожарной лестницей, как железным плющом. Переполненный мусорный бак, из которого торчали какие-то тряпки и газеты. Одинокий фонарь на столбе, который мигал — то загорался оранжевым, то гас, погружая переулок в полную темноту на несколько секунд. В этом стробоскопическом свете всё выглядело дёрганым, неестественным, как в старом немом кино. Даби остановился у стены. Прислонился спиной к холодному, мокрому кирпичу и засунул руки в карманы пальто. Правая рука сжала рукоять пистолета — просто на всякий случай, просто чтобы чувствовать его тяжесть, — но он не доставал его. Он ждал. Поза была расслабленной, почти ленивой, но внутри он был собран, как сжатая пружина. Готовая распрямиться в любую секунду. Кейго вбежал в переулок, тяжело дыша. Его плащ развевался за спиной, как крылья подбитой птицы, волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями, и в свете мигающего фонаря его лицо казалось бледным, как у призрака. Пистолет он держал в правой руке, и ствол был направлен прямо на Даби. Увидев, что тот стоит и не пытается бежать — стоит, прислонившись к стене, с руками в карманах, как будто ждёт трамвая, — Кейго на секунду замешкался. Это было неожиданно. Он ожидал продолжения погони, сопротивления, может быть, перестрелки. Но не этого. Не спокойного ожидания. Замешательство длилось недолго. Ярость, которая на секунду отступила, нахлынула с новой силой, заполнила его до краёв, вытеснила все остальные мысли. Кейго сократил дистанцию — два шага, три, четыре, — и толкнул Даби к стене. Всем весом. Вложил в это движение всю свою злость, всю свою боль, всю свою ненависть. Даби впечатался спиной в кирпичную кладку — удар был достаточно сильным, чтобы выбить воздух из лёгких обычного человека, — но он не поморщился и не издал ни звука. Только смотрел на Кейго сверху вниз, потому что был выше на полголовы, и в его бирюзовых глазах, сейчас почти чёрных в темноте переулка, не читалось ничего. Пистолет упёрся в висок Даби. Холодный металл прижался к коже, к тому месту, где под тонкой кожей бился пульс — ровный, размеренный, без единого перебоя. Рука Кейго дрожала — не от страха, не от слабости, а от перенапряжения, от ярости, которая клокотала внутри и требовала выхода. Он чувствовал, как курок поддаётся под его пальцем — ещё немного, ещё один миллиметр, и боёк ударит по капсюлю, и пуля вылетит из ствола, и всё закончится. — Ты убил его, — голос Кейго сорвался на хрип. Он сам не узнал свой голос — он был чужим, сломанным, незнакомым, как радиопомехи на коротких волнах. Слова выходили с трудом, как будто горло сдавило спазмом. — Ты убил моего напарника. Ты был там. Ты стрелял. Ты создал всю эту ситуацию. Если бы не ты, он был бы жив. Он мёртв из-за тебя. Даби молчал. Он смотрел на Кейго и думал о том, что этот коп выглядит жалко. Мокрый, дрожащий — то ли от холода, то ли от ярости, то ли от того и другого вместе, — с красными, воспалёнными глазами и пистолетом, который он, кажется, не вполне контролирует. Его палец лежал на спусковом крючке, но рука дрожала так, что прицелиться точно было невозможно. Если бы он выстрелил сейчас, пуля могла уйти куда угодно — в стену, в небо, в его собственную ногу. Даби видел много таких — людей, которые думали, что ярость даёт им силу. На самом деле ярость делала их слабыми. Она затуманивала разум, замедляла реакцию, заставляла совершать ошибки. И этот коп сейчас был одной большой ошибкой. Он мог бы убить его. Прямо сейчас. Пистолет был в кармане пальто, в правом, и Даби мог бы выхватить его одним движением — быстрее, чем этот коп успел бы нажать на курок. Мог бы выстрелить ему в живот, в грудь, в голову — не важно. Технически это было несложно. Но он не стал этого делать. Не потому, что пожалел копа. А потому, что убийство полицейского — это всегда проблема. Всегда расследование. Всегда шум. А Даби не нужны были проблемы. Его задача была проста: найти Тень, допросить, устранить. Тень был мёртв — задача выполнена. То, что напарник копа тоже мёртв, было случайностью, досадным побочным эффектом, но не его виной. Он не стрелял в него. Он вообще не целился в копов. Если этот детектив хочет кого-то винить — пусть винит Тень, который не умел держать пистолет в руках. Наконец Даби заговорил. Его голос был ровным, без интонаций — таким голосом говорят о погоде, о курсе валют, о скучных вещах, которые не вызывают эмоций: — Стреляй. Или арестовывай. Мне плевать. Слова упали в тишину переулка, как камни в воду, и пошли кругами. Каждое слово было произнесено чётко, раздельно, с той особенной холодной интонацией, которая говорила: мне действительно всё равно. Никакого вызова. Никакой мольбы. Никакого страха. Просто констатация факта. Просто усталость от всего этого дерьма. «Мне плевать» — и Кейго вдруг осознал, что это самое страшное, что он когда-либо слышал. Он ожидал чего угодно: сопротивления, оправданий, попытки договориться, может быть, даже насмешки. Но не этого. Не равнодушия. Как будто его собственная жизнь ничего не стоила. Как будто всё происходящее — эта погоня, этот переулок, этот пистолет у виска, этот мёртвый напарник на крыше — было скучным спектаклем, который ему надоело смотреть. — Ты... — начал Кейго, но слова застряли в горле, как рыбья кость. Он не знал, что сказать. Вся его ярость, весь его гнев, всё его горе — они вдруг упёрлись в эту стену безразличия и разбились, как волны о скалы. Он стоял, прижимая пистолет к виску человека, которого должен был ненавидеть, и не мог найти слов. В горле стоял ком. В груди — пустота. В голове — белый шум. И тогда он ударил. Рукоять пистолета — тяжёлая, металлическая, с нарезкой на рукоятке — врезалась в скулу Даби, туда, где старый шрам от ожога переходил в здоровую кожу. Кейго вложил в этот удар всё, что у него было: ярость, боль, отчаяние. Удар был сильным, но неумелым — Кейго был детективом, он привык работать головой, а не кулаками, и его техника оставляла желать лучшего. Но ярость компенсировала недостаток мастерства. Кулак (или, вернее, рукоять) попал точно в цель, и Кейго почувствовал, как кость под кожей подаётся — не ломается, но трещит, — и это ощущение было почти приятным. Почти удовлетворительным. Голова Даби дёрнулась в сторону, ударилась затылком о кирпичную стену с глухим, влажным стуком. На разбитых губах выступила кровь — алая, яркая, почти неестественная в тусклом свете мигающего фонаря, — и потекла по подбородку, смешиваясь с дождевой водой. Капли упали на воротник пальто, на шерсть, и впитались в неё, оставляя тёмные пятна. Но Даби не упал. Не потерял равновесия. Он даже не зажмурился — просто моргнул один раз, медленно, как будто стряхивая с ресниц дождевую воду, а потом снова открыл глаза и посмотрел на Кейго. И в этом взгляде было что-то такое, чего Кейго не ожидал. Не страх. Не злость. Не боль. Не унижение. Это было странное, почти неуловимое выражение, которое Кейго не мог сразу идентифицировать. Как будто Даби смотрел на него и думал: «Ну наконец-то. Я ждал, когда ты перестанешь болтать и сделаешь хоть что-то». Даби провёл языком по разбитой губе — медленно, почти чувственно, — слизнул кровь и усмехнулся. Только уголками губ, криво, насмешливо. Усмешка вышла однобокой, потому что левая сторона лица уже начинала опухать. — Ну наконец-то, — сказал он. Его голос стал чуть ниже, чуть хриплее, но оставался ровным — никаких эмоций, только лёгкая хрипотца от разбитой губы. — Я думал, ты никогда не решишься. Честно говоря, я уже начал скучать. И в этих словах было столько холода, столько цинизма, столько равнодушия, что Кейго на мгновение опешил. Этот человек только что получил рукоятью пистолета в лицо — у него была рассечена губа, треснула скула, и по подбородку текла кровь, — а он говорил так, будто ничего не произошло. Будто это была просто дружеская пощёчина. Будто он каждый день получал по лицу и привык. Ярость, которая на мгновение отступила перед этим холодом, вспыхнула с новой силой. Кейго снова приставил пистолет — на этот раз к центру лба, прямо над переносицей, туда, где кость была тоньше всего и пуля вошла бы легко, без сопротивления. Металл был всё ещё тёплым от предыдущего выстрела (он помнил, что стрелял в воздух? или это просто тепло его собственной ладони передалось стали?). Кейго положил палец на спусковой крючок и начал медленно, очень медленно, сжимать его. Он чувствовал сопротивление пружины. Чувствовал, как механизм внутри пистолета приходит в движение. Чувствовал, как его собственное сердце колотится где-то в горле — часто, неровно, как барабанная дробь. Он хотел выстрелить. Должен был выстрелить. Этот человек — преступник. Убийца. Враг. Этот человек был на крыше, когда погиб Миямото. Этот человек спал с ним, а потом смотрел на него как на пустое место — в баре, при всех, даже не кивнул. Этот человек заслуживал пулю. Заслуживал смерть. Заслуживал всё то, что Кейго мог ему дать. Но в последний миг — в самый последний, когда мышцы уже сократились и курок начал своё движение назад, когда боёк уже готов был ударить по капсюлю и воспламенить порох, — что-то внутри Кейго сломалось. Его рука дёрнулась — непроизвольно, сама собой, как будто у неё был собственный разум, который не подчинялся приказам мозга. Пистолет качнулся вправо — всего на пару сантиметров, — и пуля ушла в стену. В кирпич. В нескольких сантиметрах от головы Даби. Грохот выстрела эхом разнёсся по переулку, отразился от стен, заметался между зданиями и улетел в ночь, смешиваясь с шумом дождя и отдалённым воем сирен. Кирпичная крошка брызнула в стороны, оцарапав щёку Даби — тонкая, алая царапина протянулась от скулы до подбородка, и из неё тут же выступила кровь, — и осыпалась на его плечи, на воротник пальто, на мокрый асфальт. Запах пороха заполнил переулок — резкий, едкий, перебивающий запах дождя и гниющего мусора из бака. Даби не моргнул. Ни один мускул на его лице не дрогнул. В то время как обычный человек инстинктивно зажмуривается при звуке выстрела — это рефлекс, заложенный эволюцией, — Даби продолжал смотреть прямо на Кейго. Его глаза — бирюзовые, яркие, как осколки стекла, обкатанного морем, — были всё такими же холодными и ничего не выражали. Но теперь в них появилось что-то новое. Что-то, что Кейго не мог прочесть, но чувствовал кожей. Не торжество. Не облегчение. Скорее, подтверждение того, что он и так знал. Подтверждение того, что его оценка этого человека была верной. — Я знал, что ты не выстрелишь, — сказал Даби. Его голос был всё таким же ровным, без интонаций, без эмоций. Констатация факта. Никакого злорадства. — У тебя не хватило духу. Ты слишком мягкий для этой работы, детектив. Ты должен был выстрелить ещё там, на крыше, когда я уходил. Или в баре, когда я сорвал твою встречу. Или сейчас. Три возможности — и ты не использовал ни одной. Знаешь, что это значит? Это значит, что ты не убийца. Ты просто коп, который думает, что ярость сделает его сильнее. Но ярость делает тебя слабым. Она затуманивает рассудок. Заставляет совершать ошибки. Как сейчас, например. Даби говорил это, и Кейго слушал, и каждое слово било по нему, как хлыст. Не потому что это было оскорбительно. А потому что это было правдой. Он не выстрелил. Трижды. Трижды этот человек был в его власти — и трижды Кейго не нажал на курок. Почему? Он сам не знал. Может быть, потому что он действительно не убийца. Может быть, потому что есть разница между тем, чтобы стрелять в преступника при задержании, и тем, чтобы хладнокровно пустить пулю в лоб человеку, который стоит перед тобой без оружия. Может быть, потому что этот человек, несмотря ни на что, был первым, кто прикоснулся к нему за полтора года — не для того чтобы сделать больно, а для того чтобы... что? Даби не был нежным. Но он был настоящим. И Кейго, возможно, не мог убить того, кто был с ним настоящим. Но это не имело значения. Сейчас не имело. Кейго открыл рот, чтобы ответить — чтобы закричать, чтобы возразить, чтобы сказать, что он убьёт его прямо сейчас, немедленно, сию секунду, что он передумает и выстрелит, — но не успел. Даби двигался быстрее, чем Кейго мог ожидать. Его правая рука вылетела из кармана пальто — Кейго даже не заметил, когда он успел её вытащить, — и кулак, сжатый в тугой, твёрдый, как камень, узел, врезался в солнечное сплетение Кейго. Удар был точным, профессиональным, выверенным до миллиметра: ровно туда, где сходятся рёбра, где диафрагма наиболее уязвима. Воздух вырвался из лёгких Кейго с хриплым, сдавленным звуком — не крик, не стон, а что-то среднее между ними, — и он согнулся пополам, хватая ртом пустоту. Перед глазами поплыли чёрные круги, мир на секунду потерял очертания, и пистолет выпал из его ослабевшей руки, ударился о мокрый асфальт и заскользил в сторону, пока не остановился у ржавого мусорного бака, стукнувшись о его колесо с глухим металлическим звоном. Даби перехватил его запястье — быстро, как змея, которая хватает добычу. Его пальцы, длинные, сильные, с выступающими венами и коротко обрезанными ногтями, сомкнулись вокруг запястья Кейго, как стальной браслет, и заломили ему руку за спину. Движение было точным и выверенным, на грани боли, но не за гранью: Даби не хотел ломать руку. Это было бы слишком шумно, слишком кроваво, слишком проблематично. Покалеченный коп — это ненужное внимание. Просто зафиксировать, просто обездвижить, просто дать понять, кто здесь контролирует ситуацию. — Отпусти! — прохрипел Кейго. Его голос был слабым, сдавленным, воздух всё ещё не вернулся в лёгкие полностью. Он попытался вырваться — рванулся вперёд, потом назад, потом в сторону, — но Даби держал крепко. Его пальцы сжимали запястье Кейго, как тиски, не причиняя боли, но и не давая ни малейшего шанса на освобождение. Кейго чувствовал, как мышцы его плеча напрягаются, как сустав начинает ныть от неестественного положения, и понимал, что вырваться не получится. Но он не сдался. Он ударил локтем — резко, наугад, целясь туда, где, по его расчётам, должно было быть лицо Даби. Локоть попал в плечо — не в лицо, а в плечо, в то место, где под мокрой тканью пальто и водолазки скрывались старые шрамы от ожогов. Даби не ожидал этого удара — его внимание было сосредоточено на захвате, — и локоть Кейго врезался прямо в рубцовую ткань, которая была более чувствительной, чем обычная кожа, потому что нервные окончания там срослись неправильно и реагировали на прикосновения острее. Даби издал низкий, гортанный звук — не крик, не стон, а что-то среднее между рычанием и шипением, звук, который родился где-то глубоко в его груди и вырвался сквозь стиснутые зубы. Его хватка на долю секунды ослабла — мышцы рефлекторно сократились от боли, — и Кейго воспользовался этим. Он вывернулся, развернулся и ударил снова — на этот раз кулаком, целясь в челюсть. Удар пришёлся в скулу — туда же, куда он только что бил рукоятью пистолета, — и Даби пошатнулся. Его голова дёрнулась назад, но он удержался на ногах. Кровь из разбитой губы, которая только начала сворачиваться, снова потекла — свежая, алая, яркая. Даби вытер её тыльной стороной ладони, размазывая по подбородку, и его глаза сузились. Теперь в них был не холод. Теперь в них была злость — холодная, расчётливая, но злость. — Хорошо, — сказал он. — Значит, ты хочешь драки? Давай подерёмся. Он не стал ждать ответа. Он шагнул вперёд и нанёс удар — короткий, резкий, без замаха, — целясь Кейго в рёбра. Кейго попытался заблокировать, но его реакция была слишком медленной — усталость, адреналин, который начал отступать, и боль в солнечном сплетении сделали своё дело. Кулак Даби врезался в его левый бок, прямо под рёбра, и Кейго почувствовал, как что-то хрустнуло — не кость, может быть, просто воздух, вырвавшийся из лёгких, — и согнулся. Но он не упал. Он ударил в ответ — наотмашь, не целясь, попав Даби в плечо, — и Даби блокировал удар предплечьем. Они кружили по переулку, обмениваясь ударами. Это была грязная, неуклюжая драка — не киношная, не поставленная, не героическая. Никакой грации, никакой хореографии. Только тяжесть. Только боль. Только мокрый асфальт под ногами и дождь, заливающий глаза. Кейго пропускал удары — один, другой, третий, — и его тело начинало болеть в новых местах: рёбра, плечо, спина от падения о кирпичную стену. Даби тоже пропускал — один из ударов Кейго попал ему в переносицу, и кровь хлынула из носа, заливая лицо, — но он не замедлился. Он вообще, казалось, не чувствовал боли. Его движения были всё такими же точными и выверенными, и он явно превосходил Кейго в технике. В какой-то момент они оба упали — просто поскользнулись на мокром асфальте и рухнули друг на друга. Кейго оказался сверху — ненадолго, на несколько секунд, — и успел нанести ещё один удар, целясь в челюсть. Но Даби сбросил его с себя, перекатился и прижал Кейго спиной к мокрому асфальту, нависая сверху. Его колено упёрлось в грудь Кейго, фиксируя его на месте. Рука занесена для удара. Но он не ударил. Он замер в этой позе — нависая над Кейго, с занесённой рукой, с кровью, капающей из разбитого носа на лицо Кейго, — и их взгляды встретились. Снова. Бирюзовый и золотистый. Холод и ярость. Никаких слов. Только дыхание — тяжёлое, рваное, — и дождь. Вой сирен разорвал тишину. Близко — гораздо ближе, чем раньше. Синий и красный свет заплясал на стенах переулка, отражаясь в лужах и мокром асфальте. Полицейские машины въезжали в Западный район, и у Даби было, может быть, две минуты, чтобы уйти. Он отпустил Кейго. Встал — одним плавным движением, несмотря на боль в рёбрах и кровь на лице, — и посмотрел на него сверху вниз. Кейго лежал на асфальте, тяжело дыша, и смотрел в ответ. Его лицо было разбито, рёбра болели, но он был жив. И Даби был жив. Они оба были живы — после всего, что случилось. Даби ничего не сказал. Не попрощался. Не пригрозил. Не пообещал, что в следующий раз всё будет иначе. Он просто развернулся, подошёл к пожарной лестнице, взялся за мокрую, ржавую перекладину и начал подниматься. Его движения были всё такими же плавными, кошачьими, несмотря на побои. Кейго смотрел, как его фигура исчезает в темноте — сначала ноги, потом пальто, потом голова. Капли дождя, срывающиеся с подошв его ботинок, падали на асфальт с тихим «кап-кап-кап». Кейго остался в переулке один. Он лежал на мокром асфальте и смотрел в небо — серое, беззвёздное, плачущее дождём. Сирены становились громче. Синий и красный свет плясал на стенах, как дискотечные огни. Он слышал, как хлопают дверцы машин, как звучат голоса — его коллеги прибыли на место. Скоро они найдут его здесь, избитого, с пустым пистолетом. Скоро они начнут задавать вопросы. Скоро начнётся всё остальное: отчёты, допросы, похороны. Но сейчас — только сейчас, в эти несколько секунд, — он позволил себе просто лежать и слушать дождь. Даби перелезал с крыши на крышу, уходя всё дальше от Западного района. Дождь смывал кровь с его лица, и это было почти приятно — холодная вода на разбитой, горящей коже. Он не оглядывался. У него не было причин оглядываться. Он думал о том, что сегодняшняя ночь была... продуктивной. Несмотря на все помехи. Тень мёртв — это главное. Задание выполнено. То, что напарник копа тоже мёртв, — случайность, но она может быть полезна. Теперь у этого детектива есть личная причина охотиться на Даби. Это делает его предсказуемым. Предсказуемый враг — это враг, которого легко обыграть. Да, он не выстрелил. Три раза. Это было... любопытно. Даби не ожидал этого. Он думал, что коп нажмёт на курок — хотя бы из ярости, хотя бы из мести. Но он не нажал. Это говорит о слабости. Или о чём-то другом. Даби не хотел думать о том, о чём именно. Это не имело значения. Важно было то, что он жив, задание выполнено, и теперь нужно доложить Ито. Он перелез на последнюю крышу — старый склад на окраине Западного района, откуда открывался вид на весь город. Остановился. Прижал ладонь к разбитой скуле — она распухла и болела, — и почувствовал под пальцами тепло крови. Кровь была его собственной. Ещё одна отметина. Ещё один шрам — не на коже, так под ней. Никаких сожалений. Он развернулся и пошёл прочь, исчезая в ночи. Кейго закрыл глаза. Сирены выли уже совсем рядом. Он знал, что должен встать, должен пойти навстречу коллегам, должен начать говорить — объяснять, оправдываться, лгать, — но не мог. Тело не слушалось. Душа не слушалась. Он думал о Миямото. О его зубочистках. О его смехе. О его жене Юки, которая ждала его на ужин. О том, как Кендзи сказал ему сегодня утром: «Если тебя убьют в какой-нибудь подворотне, я лично воскрешу тебя и убью снова». Теперь Кендзи был мёртв, а Кейго был жив — и это казалось несправедливым. Чудовищно, ужасающе несправедливым. Он думал о человеке с бирюзовыми глазами. О том, что он не выстрелил. Трижды не выстрелил. Почему? Он не знал. Ответ был где-то там, внутри, но Кейго не хотел его искать. Не сейчас. Не сегодня. Сегодня он просто хотел лежать и слушать дождь.