Лишние свидетели

      Дождь начался на рассвете и не прекращался весь день — он был мелким, моросящим, почти невидимым, но от этого ещё более пронизывающим, забирался под воротники, пропитывал ткань плащей и пальто, оседал на лицах скорбящих холодной, влажной плёнкой. Кладбище на окраине города — старое, с покосившимися надгробиями и разбитыми дорожками — выглядело так, как и должно выглядеть кладбище в дождливый день: серым, безрадостным, безнадёжным. Голые ветки деревьев, чёрные и мокрые, тянулись к небу, как скрюченные пальцы, и на этих ветках сидели вороны — большие, нахохлившиеся, неподвижные. Они не каркали, просто сидели и смотрели, и в их чёрных глазах-бусинах не было ни любопытства, ни страха. Только равнодушие. Только привычка. Они видели сотни похорон здесь, на этом самом месте, и увидят ещё сотни. Кейго Таками стоял у края могилы, в нескольких шагах от основной группы скорбящих, и не чувствовал холода. Он не взял зонт — не потому что забыл, а потому что не хотел. Ему нужно было, чтобы дождь бил по лицу, стекал по волосам, по вискам, затекал за воротник траурного плаща, который ему выдали в участке — чёрного, с блестящими пуговицами, на размер больше, чем нужно, — и оставлял на коже холодные дорожки. Этот холод был единственным, что напоминало ему о том, что он ещё жив. Что он ещё что-то чувствует. Потому что внутри — внутри была пустота. Глухая, тёмная, всепоглощающая пустота, которая образовалась там в тот момент, когда он понял, что Кендзи Миямото больше не дышит. Вокруг него стояли люди в чёрном. Полицейские в парадной форме — тёмно-синие мундиры, белые перчатки, фуражки, которые они держали в руках, — и их лица были скорбными и одновременно отстранёнными, как лица людей, которые присутствуют на похоронах коллеги, но не друга. Не то чтобы они не скорбели — скорбели, конечно, — но эта скорбь была профессиональной, ритуальной, лишённой той остроты, которую чувствовал Кейго. Для них Миямото был хорошим копом, погибшим при исполнении. Для Кейго он был Кендзи — человеком, с которым он проработал бок о бок два года, который прикрывал ему спину, который жаловался на жену и жевал свои дурацкие зубочистки. Человеком, который вчера утром — или позавчера? Кейго потерял счёт времени — сказал ему: «Если тебя убьют в какой-нибудь подворотне, я лично воскрешу тебя и убью снова». Теперь Миямото был мёртв, а Кейго стоял над его могилой и не мог воскресить его — ни лично, ни с чьей-либо помощью. Гроб был тёмного дерева — лакированный, блестящий от дождевых капель, — и на его крышке лежала маленькая табличка с именем: «Кендзи Миямото». Больше ничего — ни дат, ни эпитафии, ни слов прощания. Всё это будет позже, на надгробном камне. Сейчас был просто гроб. Просто деревянный ящик, в котором лежало тело человека, который ещё вчера смеялся и рассказывал, что Юки приготовила лапшу на ужин. Священник читал молитву — низким, монотонным голосом, и слова её, древние и торжественные, плыли над кладбищем, смешиваясь с шумом дождя и ветра. Кейго не слушал. Он смотрел на гроб и думал о том, что внутри него — Миямото. Вернее, то, что осталось от Миямото после того, как патологоанатом закончил свою работу. Тело, из которого вынули пулю — ту самую, шальную, случайную, — зашили разрезы и одели в парадную форму. Кейго знал, как это делается, — он видел достаточно трупов за свою карьеру, — но сейчас это знание казалось ему почти невыносимым. Не потому что он был брезглив. А потому что он не мог представить Кендзи — живого, тёплого, смеющегося — как объект патологоанатомического исследования. Гроб начали опускать. Верёвки натянулись, блоки заскрипели — старые, ржавые, — и гроб медленно, рывками пошёл вниз, в темноту, в землю, которая была мокрой и чёрной после дождя. Кейго смотрел, как он исчезает, и чувствовал, как внутри него что-то сжимается — не сердце, а что-то другое, что-то, что находилось глубже, под диафрагмой, в том месте, где живут эмоции, которые не имеют названия. Он не плакал. Он вообще не был уверен, что сможет когда-нибудь заплакать снова. Но он чувствовал — остро, почти физически, — как дыра внутри него становится всё больше. Юки Миямото стояла у края могилы, в двух шагах от Кейго, и он видел её профиль — бледный, застывший, как гипсовая маска. Она была в чёрном платье — простом, без украшений, которое подчёркивало её худобу и делало её похожей на подростка, хотя ей было двадцать восемь или двадцать девять. Её волосы, собранные в тугой пучок, намокли от дождя, и несколько прядей прилипли к вискам, но она не поправляла их. Её руки, сжимавшие маленький букет белых хризантем, дрожали — мелкой, непрерывной дрожью, как будто через неё пропускали слабый электрический ток. Она не плакала — слёзы кончились, наверное, ещё вчера, или позавчера, или в тот момент, когда ей сообщили, что её муж никогда не придёт домой. Но её глаза — тёмные, воспалённые, с красными прожилками — смотрели на гроб с выражением, которое Кейго не мог забыть. Не обвинение. Не гнев. А тихая, отчаянная мольба: «Почему он, а не ты?» Она не говорила этого вслух — она была слишком хорошо воспитана, слишком сдержанна, слишком японка для этого, — но Кейго читал это в её глазах так же ясно, как если бы она кричала. Он отвёл взгляд. Не потому что ему было стыдно — хотя ему было стыдно, чудовищно, удушающе стыдно за то, что он жив, а Кендзи мёртв, — а потому что он не мог выдержать этот взгляд. Он боялся, что если посмотрит на неё ещё секунду, то сломается. Прямо здесь, на глазах у всех — у коллег, у начальства, у журналистов, которые стояли за оградой кладбища с камерами и блокнотами. Он не имел права сломаться. Он был детективом. Он был тем, кто выжил. Выжившие не ломаются — по крайней мере, не на публике. Гроб коснулся дна могилы с глухим, влажным стуком. Верёвки ослабли. Священник замолчал. Наступила тишина — только дождь шумел, стуча по крышке гроба, по зонтам, по мокрой земле. А потом все начали подходить к могиле, чтобы бросить по горсти земли — последний жест, последнее прощание. Юки подошла первой. Её пальцы, дрожащие и тонкие, взяли горсть влажной, тяжёлой земли и бросили её в могилу. Комья ударились о крышку гроба с глухим, деревянным стуком, и звук этот эхом разнёсся по кладбищу. Юки замерла на секунду, глядя вниз, и Кейго увидел, как её плечи затряслись. Она не издала ни звука — только эта дрожь, только это безмолвное, конвульсивное содрогание. Кто-то из родственников — кажется, её мать, — подошёл и взял её под руку, уводя в сторону. Затем подошли родители Миямото — пожилая пара, которую Кейго видел впервые. Отец — высокий, сутулый, с обветренным лицом и седыми усами, похожими на усы сына, — держался прямо, но его глаза были красными и влажными. Мать — маленькая, сгорбленная, с лицом, сморщенным, как печёное яблоко, — плакала, не скрываясь, и её плач был тихим, почти беззвучным, как шелест дождя. Она бросила землю в могилу и что-то прошептала — Кейго не расслышал, что именно, но, наверное, это было имя сына. Или молитва. Или и то, и другое. Потом подходили коллеги — один за другим, с белыми перчатками и скорбными лицами. Капитан Мацумото — грузный, багроволицый, непривычно тихий — бросил горсть земли и отошёл, не сказав ни слова. Сержант Ивасаки — с седыми усами и бегающими глазами — подошёл, бросил землю, пробормотал что-то неразборчивое и быстро отошёл. Кейго смотрел на него и думал: «Ты ли это? Ты ли продал нас?» Но эти мысли были пока только подозрениями, не имевшими доказательств, и он отогнал их. Наконец настала его очередь. Кейго подошёл к краю могилы и взял горсть земли. Она была холодной, липкой, тяжёлой, как глина, и пахла сыростью и смертью. Он сжал её в кулаке — так сильно, что костяшки побелели, — и посмотрел вниз, на крышку гроба, которая уже была покрыта редкими комьями земли, брошенными другими скорбящими. «Прости меня, — подумал он. — Прости, что не уберёг. Прости, что не выстрелил. Прости, что я жив, а ты нет». Он разжал пальцы. Земля упала в могилу и рассыпалась по лакированному дереву, смешиваясь с дождевой водой. Поминки проходили в доме Миямото — маленьком, одноэтажном, построенном в традиционном стиле, с деревянными балками и бумажными перегородками. Кейго вошёл внутрь, снял обувь в прихожей и огляделся. Дом был уютным — неожиданно уютным для человека, который выглядел так, будто живёт на работе и ночует в участке. На стенах висели фотографии в рамках: Кендзи и Юки на пляже — оба смеются, и ветер треплет её волосы; Кендзи с удочкой — на фоне горного озера, в дурацкой шляпе, надвинутой на глаза; Кендзи в полицейской форме в день выпуска из академии — молодой, с горящими глазами, ещё не знающий, что его ждёт. На полках стояли книги — в основном детективы и исторические романы, — а в углу гостиной висела картина с изображением рыбы, нарисованная, судя по подписи, самим Кендзи. Кейго не знал, что его напарник рисовал. Он вообще многого не знал о человеке, с которым проработал два года. Юки подошла к нему, когда он стоял у стены с фотографиями и рассматривал снимок, на котором Кендзи держал в руках огромную рыбину и улыбался так широко, что были видны все его зубы — включая тот, что был слегка искривлён после драки с пьяным водителем. — Детектив Таками, — сказала она. Голос у неё был тихим, но не дрожащим — она взяла себя в руки после кладбища. — Спасибо, что пришли. — Можно просто Кейго, — ответил он, не оборачиваясь. — Мы были напарниками. — Кейго, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Кендзи говорил о вас. Часто. Кейго обернулся и посмотрел на неё. Её лицо было бледным, но спокойным — она держалась, как держатся все вдовы полицейских, потому что привыкли к мысли, что муж может не вернуться с работы. Но в её глазах, тёмных и глубоких, всё ещё стояла та самая мольба — «Почему он, а не ты?» — и Кейго снова отвёл взгляд. — Что он говорил? — спросил он, просто чтобы что-то сказать. — Что вы лучший напарник, который у него был. Что вы никогда не сдаётесь. Что вы... — она запнулась, подбирая слова, — что вы упрямый, как осёл, и доводите начальство до белого каления, но он ни за что не хотел бы работать с кем-то другим. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и тут же погасла. — Он говорил, что вы обязательно раскроете это дело. То, над которым работали. Он говорил, что это что-то большое. — Он был прав, — сказал Кейго. — Это большое дело. И я раскрою его. Обещаю. Юки кивнула. По её щеке скатилась слеза — одна-единственная, — и она быстро смахнула её рукой, как будто стыдилась этой слабости. Потом повернулась и отошла, растворившись в толпе скорбящих. Кейго ушёл с поминок раньше всех. Он не мог больше находиться в этом доме, где каждая фотография, каждая книга, каждая картина на стене напоминала ему о Миямото. Он вышел на улицу, под дождь, и зашагал к своей машине. Ночь он провёл в пустой квартире, сидя на кухне в темноте. Виски в стакане остался нетронутым. Он думал о Миямото: о его зубочистках, о его смехе, о его жене. Он достал из кармана две вещи и положил их на стол перед собой. Зубочистку Миямото — пожеванную на конце, с мелкими следами зубов. И нитку от чужого пальто — тёмно-синюю, почти невесомую. Два талисмана. Два якоря. Один связывал его с мёртвым другом. Второй — с живым врагом. Он не знал, почему хранил нитку. Сначала это была улика — единственная зацепка, связывающая его с человеком в пальто. Но теперь, спустя несколько дней, она стала чем-то другим. Напоминанием. Символом. Доказательством того, что та ночь была реальной — и что он, Кейго, тогда не выстрелил, хотя мог. Он убрал талисманы в карман и лёг в кровать. Сон не пришёл. Он и не ждал его. Утро после похорон началось с серого, безрадостного света, сочившегося сквозь шторы, и с телефонного звонка, который разорвал тишину квартиры, как сирена воздушной тревоги. Кейго, который так и не заснул, а просто лежал с закрытыми глазами, слушая дождь, снял трубку после третьего гудка. — Детектив Таками? — голос был женским, сухим и официальным. — Это агент Фудзивара из отдела внутренних расследований. Вам необходимо явиться в участок к десяти утра для дачи показаний по делу о гибели детектива Миямото. Кейго повесил трубку и ещё несколько минут лежал, глядя в потолок. Трещина в штукатурке, та самая, что шла от люстры к углу, сегодня казалась ему глубже, чем обычно. Или это ему только казалось. Он заставил себя встать, принять душ — вода была то горячей, то холодной, как всегда в этом доме, — и одеться. Он надел свой лучший костюм, тёмно-серый, с иголочки, и повязал галстук — чёрный, узкий, который он не надевал со дня смерти матери. Он знал, что сегодня ему придётся лгать, и хотел выглядеть убедительно. Участок встретил его непривычной тишиной. Обычно здесь было шумно — телефоны звонили, рации трещали, детективы перекрикивались через весь зал, обсуждая дела и жалуясь на начальство. Но сегодня всё было иначе. Гул разговоров стихал, когда Кейго проходил мимо, и он чувствовал на себе взгляды — косые, оценивающие, сочувствующие. Смерть Миямото изменила всё. Теперь он был не просто детективом Таками — он был человеком, который выжил, когда его напарник погиб. И каждый в этом участке, вероятно, задавался вопросом: почему? Отдел внутренних расследований находился на третьем этаже, в конце коридора, который всегда был пустым и тихим. Здесь не было обычной полицейской суеты — только длинный ряд дверей с номерами, за которыми решались судьбы. Кейго подошёл к двери с табличкой «Кабинет 307» и постучал. — Войдите, — раздался женский голос. Кабинет был маленьким и душным — типичная комната для допросов, только без зеркала Гезелла. Стол, два стула, лампа, которая била в глаза, и никаких окон. На стенах не было ничего, кроме серой краски и старого пятна от кофе, которое кто-то пролил и не удосужился вытереть. За столом сидели двое: мужчина лет сорока с залысинами и бесстрастным лицом, которое, казалось, никогда не выражало эмоций — даже раздражения, даже скуки, — и женщина помоложе, с короткой стрижкой и острым, цепким взглядом, который ощупывал Кейго, как сканер. Они представились: агент Ямасита и агент Фудзивара. — Присаживайтесь, детектив Таками, — сказала Фудзивара, указывая на стул напротив них. Стул был деревянным, с прямой спинкой и без подлокотников — из тех, на которых невозможно расслабиться. Кейго сел, стараясь держать спину прямо и лицо — нейтральным. — Вы понимаете, почему вы здесь? — спросил Ямасита. Его голос был под стать лицу — ровный, бесцветный, лишённый интонаций. — Понимаю, — ответил Кейго. — Гибель моего напарника. Я готов ответить на все вопросы. — Это хорошо, — сказала Фудзивара и открыла папку, лежавшую перед ней на столе. Папка была толстой, с множеством страниц, и Кейго успел заметить на первой странице своё имя, напечатанное крупным шрифтом. — Потому что у нас их много. Допрос длился три с половиной часа. Фудзивара и Ямасита работали в паре, как опытные следователи, которыми они, несомненно, и были: она задавала острые, прямые вопросы, пытаясь поймать Кейго на противоречиях, а он — методично записывал ответы в блокнот, изредка вставляя уточняющие реплики. Они спрашивали обо всём: почему Кейго поехал на задержание без подкрепления, почему не вызвал группу захвата, когда понял, что на крыше находится вооружённый подозреваемый, почему он покинул место преступления и преследовал второго подозреваемого в одиночку, вместо того чтобы остаться с раненым напарником и дождаться помощи. Они вытаскивали из него каждую деталь, как рыболовные крючки из раны, и Кейго чувствовал, как с каждым вопросом его напряжение растёт. Но он держался. Отвечал сухо, по протоколу, стараясь не допускать ни малейшей запинки, ни малейшего намёка на ложь. Он сказал, что Миямото был его подкреплением и они решили, что вдвоём справятся. Он сказал, что не успел вызвать группу захвата, потому что события развивались слишком быстро — Тень начал стрелять, и пришлось действовать немедленно. Он сказал, что второй человек на крыше был «неизвестным в тёмном пальто, предположительно связанным с мафией», и что он попытался задержать его, но тот оказал сопротивление и скрылся по пожарной лестнице. Он не сказал им, что знал этого человека. Что встретил его в баре за несколько дней до этого. Что провёл с ним ночь. Что видел его шрамы при свете лампы и чувствовал его дыхание на своей шее. Что в переулке, когда он приставил пистолет к его виску, он не выстрелил — не потому что не мог, а потому что не хотел. Или не смог. Он сам до сих пор не знал. — Значит, вы утверждаете, что не смогли задержать подозреваемого, потому что он оказал сопротивление и скрылся, — подытожила Фудзивара, перелистывая страницу в своей папке. Её острый взгляд впился в Кейго, как игла. — Однако, согласно отчёту патрульных, прибывших на место, вы находились в переулке один, без подозреваемого, и у вас были следы драки на лице и руках. Вы хотите сказать, что подозреваемый избил вас и ушёл? Кейго выдержал её взгляд. — Да. Именно так. Он был профессионалом — двигался быстро, наносил точные удары. Мне удалось нанести ему несколько ударов в ответ, но этого оказалось недостаточно. Он скрылся по пожарной лестнице до прибытия подкрепления. — Вы стреляли в него? — Нет, — ответил Кейго, и это была полуправда. — Я не стрелял в него. — Он не сказал, что стрелял мимо — в стену, в сантиметре от его головы. — Почему? — спросил Ямасита, поднимая глаза от блокнота. — Потому что я пытался задержать его живым. Он был свидетелем — возможно, сообщником Тени. Мёртвый он не представлял бы ценности для следствия. Следователи переглянулись. Кейго не мог понять, поверили они ему или нет. Их лица — четыре бесстрастные маски — не выдавали ничего. Фудзивара закрыла папку и откинулась на спинку стула. — Хорошо, детектив Таками. На данный момент у нас больше нет вопросов. Но мы оставляем расследование открытым. Если у вас появятся новые сведения, вы обязаны сообщить нам немедленно. Это понятно? — Понятно. Кейго вышел из кабинета и только в коридоре позволил себе выдохнуть. Его руки дрожали, но он сжал их в кулаки и заставил себя идти ровно. Он только что солгал — не просто солгал, а дал ложные показания в ходе официального расследования. Если это вскроется, его карьера закончится. Возможно, не только карьера. Но он не мог рассказать им правду. Потому что правда была слишком сложной. Правда включала в себя ту ночь — первую ночь, в его квартире, — когда он, детектив полиции, привёл к себе домой незнакомца и позволил ему остаться до утра. Правда включала в себя переулок, где он стоял с пистолетом у виска человека и не мог нажать на курок. Правда включала в себя нитку от чужого пальто, которую он носил в кармане, и которую он не мог заставить себя выбросить. Он вернулся за свой стол и сел. Стол Миямото, соседний, всё ещё был пуст — его вещи забрала Юки, но никто не занял это место. Кейго посмотрел на пустой стул, на котором Кендзи сидел ещё несколько дней назад, жуя зубочистку и жалуясь на жизнь, и почувствовал, как внутри него что-то сжимается. На его столе лежал конверт. Белый, без обратного адреса, без марок — кто-то подсунул его, пока Кейго был на допросе. Он вскрыл его. Внутри была записка — несколько строк, напечатанных на принтере, без подписи. «Вы солгали на допросе. Это было умно. Но недостаточно умно. За вами следят. Не доверяйте никому — даже тем, кто носит значок. Ваш друг, Ф.» Кейго перечитал записку трижды. Его пальцы, державшие бумагу, онемели — не от холода, а от осознания. Фантом. Тот самый Фантом, чьи записи он нашёл на складе в промзоне. Тот самый Фантом, который классифицировал его как «Объект А» и называл его одиночество «слабостью». Фантом знал о допросе. Знал, что Кейго солгал. Знал, возможно, то, что не знали следователи. Это означало, что Фантом был где-то рядом. В участке? Или у него были глаза и уши здесь? Кейго огляделся — коллеги занимались своими делами, никто не смотрел на него. Ивасаки пил кофе у своего стола. Сато дремал на дежурстве. Мацумото кричал на кого-то по телефону. Всё как обычно. Но теперь, после этой записки, обычное казалось зловещим. Вечером того же дня Кейго сидел за своим столом и смотрел на экран компьютера. Он не мог заставить себя уйти домой — там его ждала пустая квартира и тишина, которая теперь казалась не успокаивающей, а гнетущей. Здесь, в участке, по крайней мере, был шум — пусть даже это был шум чужих разговоров и телефонных звонков, — и этот шум отвлекал его от мыслей о Миямото. Или, по крайней мере, пытался отвлекать. Он работал. Работа была единственным, что у него осталось. Он открыл файлы — те, что забрал со склада в промзоне, — и начал систематически просматривать их, ища закономерности. Фантом упоминал какие-то даты, какие-то встречи, какие-то имена. «Объект К» — Ивасаки. «Объект А» — он сам. «Объект Б» — человек в пальто, внедрённый. «Объект Т» — Тень, ликвидирован. «Объект М» — Миямото, ликвидирован случайно. Кейго остановился на этой строке. «Объект М — ликвидирован случайно». Значит, смерть Миямото не была запланирована. Это действительно был несчастный случай — шальная пуля. Но от этого было не легче. Если бы Кейго не поехал в Западный район той ночью, если бы они не поднялись на крышу, если бы он выстрелил в человека в пальто первым — Миямото был бы жив. Вся эта цепочка «если бы» душила его, но он не мог перестать её прокручивать. Он отогнал мысли о Миямото и вернулся к работе. Ему нужно было найти крота. Ивасаки был главным подозреваемым — его имя всплывало слишком часто, чтобы это было случайностью, — но Кейго нужны были доказательства. Не косвенные улики, не подозрения, а что-то конкретное, что можно было бы предъявить в суде или, по крайней мере, в отделе внутренних расследований. Он запросил списки сотрудников, имевших доступ к базам данных сигнализаций за последние шесть месяцев. Система обрабатывала запрос несколько минут, а потом выдала результат: тридцать четыре имени. Слишком много для одного крота — но достаточно, чтобы затеряться. Кейго начал методично проверять каждое имя, сравнивая даты доступа с датами ограблений. Это была кропотливая, изматывающая работа, требовавшая сосредоточенности и терпения, и он погрузился в неё с головой, потому что это было единственное, что не давало ему думать. Через два часа у него было пять имён, которые совпадали с датами ограблений чаще других. Двое патрульных, работавших в ночные смены. Аналитик Сато — тот самый, что вечно дремал на дежурстве. Сержант Ивасаки. И Миямото. Кейго уставился на экран. Миямото. Его напарник заходил в базу данных сигнализаций за день до последнего ограбления — того самого, которое они расследовали вместе. Кейго не хотел в это верить. Отказывался верить. Но факты были фактами: с терминала Миямото кто-то вошёл в систему под его паролем. Миямото ли? Или кто-то другой, кто украл его пароль? Терминалы в участке не были закреплены за конкретными людьми — любой, кто знал пароль, мог сесть за любой компьютер. Это ничего не доказывало, но всё равно оставляло горький привкус. Он сосредоточился на Ивасаки. Сержант фигурировал в трёх случаях из пяти — чаще, чем кто-либо другой. Кейго проверил его банковские выписки (нелегально, через старого знакомого в финансовом отделе) и нашёл три премии за последний год — каждая на сумму около пятисот тысяч йен, каждая выплачена вскоре после очередного ограбления. Это было подозрительно, но не доказывало ничего: премии могли быть за выслугу лет, за раскрытые дела, за что угодно. Тогда Кейго начал следить за Ивасаки лично. На следующий день он пришёл в участок раньше обычного и занял позицию в кофейном уголке, откуда был виден весь зал. Он делал вид, что читает газету, а сам наблюдал за сержантом. Ивасаки вёл себя как обычно: пил кофе, заполнял отчёты, болтал с коллегами о погоде и бейсболе. Ничего подозрительного. Но Кейго заметил одну деталь: Ивасаки часто смотрел на дверь, как будто ждал кого-то. Или как будто боялся, что кто-то войдёт. Вечером Кейго задержался в участке. Он сделал вид, что уходит — попрощался с дежурным, вышел на улицу, даже завёл машину, — но потом вернулся через чёрный ход и спрятался в архиве. Оттуда был виден коридор, ведущий к серверной. Час спустя Ивасаки вышел из своего кабинета. Оглянулся по сторонам — Кейго затаил дыхание, прижавшись спиной к стеллажу с папками, — и быстрым шагом направился к серверной. Он пробыл там около двадцати минут. Когда он вышел, его лицо было бледным, а руки — пустыми. Но Кейго знал, что он там делал что-то, чего не должен был делать. На следующий день Кейго проверил журнал доступа к серверной. Ивасаки заходил туда трижды за последнюю неделю — каждый раз после окончания своей смены. Это не было прямым доказательством предательства, но это было достаточным основанием для подозрений. Глубокой ночью, когда все коллеги давно разошлись по домам, а дежурный офицер дремал на своём посту, Кейго спустился в подвал участка. Здесь, в архиве, пахло пылью и старой бумагой, и этот запах был почти успокаивающим — по крайней мере, он не пах кровью, как крыша многоэтажки, или дождём, как переулок. Архив был его убежищем, его последним бастионом. Здесь он мог работать в тишине, не опасаясь, что кто-то заглянет через плечо и увидит то, что не должен видеть. Он искал старые дела, связанные с Ивасаки. Дела, которые могли быть скрыты или уничтожены. Он перебирал коробки — одну за другой, поднимая клубы пыли, — и наконец нашёл то, что искал. Коробка, спрятанная в дальнем углу, за рядом старых картотечных шкафов. На ней не было маркировки, и она была покрыта слоем пыли в палец толщиной — явно её не трогали годами. Кейго открыл коробку и достал папку. Внутри были отчёты о слежке — не полицейской, а частной, составленные тем же аккуратным, каллиграфическим почерком, что и записи в блокноте со склада в промзоне. Фантом. Или кто-то, кто работал на него. В папке были страницы, посвящённые каждому из «объектов». Миямото — «Объект М». Кейго — «Объект А». Ивасаки — «Объект К». И человек в пальто — «Объект Б». Отчёты были подробными, почти интимными: маршруты передвижения, привычки, контакты, слабости. Тот, кто составлял их, знал о своих объектах больше, чем они сами знали о себе. Кейго нашёл страницу, посвящённую Ивасаки, и его сердце забилось быстрее. «Объект К (Ивасаки) получил платёж через подставной счёт. Сумма: 500 000 йен. Назначение платежа: информация о графике патрулирования на 15 марта. Статус: оплачено». Пятнадцатое марта — дата последнего ограбления. Вот оно. Доказательство. Не косвенное — прямое. Ивасаки был кротом. Он продавал информацию мафии, и ему платили за это. Кейго пролистал дальше. «Объект К сообщил, что детектив Таками (Объект А) вышел на след Тени. Объект К обеспокоен. Он боится разоблачения. Рекомендация: усилить наблюдение за Объектом А, при необходимости — ликвидировать. Ф.» Ликвидировать. Кейго прочитал это слово несколько раз, и оно отдавалось в его голове, как эхо выстрела. Фантом приказал Ивасаки следить за ним и, если понадобится, убить его. Тот самый Ивасаки, который каждое утро желал ему доброго дня и спрашивал, как самочувствие. Тот самый Ивасаки, который стоял у могилы Миямото и бросал землю с лицом, полным скорби. Кейго закрыл папку и сунул её во внутренний карман плаща. Он должен передать её в отдел внутренних расследований, но он не знал, кому можно доверять. Если крот — не только Ивасаки, если в участке есть ещё кто-то, связанный с Фантомом, то любое его обращение может быть перехвачено. А если Фантом узнает, что Кейго нашёл эту папку, его жизнь не будет стоить и ломаного гроша. Он вернулся домой и сел на кухне, разложив бумаги перед собой. Ивасаки — крот. Фантом — кукловод. Человек в пальто — неизвестный фактор, внедрённый в мафию, возможно, под прикрытием, возможно, по своей воле. Кейго должен найти его — не только из-за мести за Миямото, но и потому, что этот человек мог быть ключом ко всей структуре. Если он внедрён в мафию, он знает что-то о Фантоме. Если он работает на Фантома, он может привести к нему. Кейго посмотрел на доску на стене — ту, которую он создал за последние ночи, прикалывая фотографии и протягивая между ними красные нити. Фото Миямото — перечёркнутое красным крестом. Фото Ивасаки — с вопросительным знаком. Фото неизвестного — тёмный силуэт, вырезанный из газеты, — с подписью «Объект Б. Человек в пальто». И в центре — слово «Фантом» с тремя вопросительными знаками. Он стоял перед этой доской и думал о том, что он один. Миямото мёртв, и его не воскресить — ни лично, ни с чьей-либо помощью. Мацумото не верит ему до конца — он видит в Кейго проблему, а не союзника. Коллеги обходят его стороной — кто-то из жалости, кто-то из страха, кто-то из-за сплетен, которые уже ползут по участку. У него нет союзников. Только враги — видимые и невидимые. Крот, который прячется где-то рядом. Мафия, за которой стоит организация. И человек с бирюзовыми глазами, который однажды сказал: «Стреляй. Или арестовывай. Мне плевать», — и скрылся в ночи, как призрак. Кейго не думал о нём с теплотой. Он вообще не думал о нём в личном ключе. Та ночь была ошибкой — моментом слабости, вызванным алкоголем и одиночеством. Сейчас он не мог позволить себе слабость. Сейчас он должен был быть сильным. Он должен был довести дело до конца — ради Миямото, ради себя, ради того, чтобы этот город, погрязший в коррупции и крови, хоть немного стал чище. За окном начинался дождь. Всегда дождь. Кейго закрыл глаза и увидел шрамы на бледной коже — не с нежностью, а с холодной, аналитической точностью. «Я найду тебя, — подумал он. — Я найду вас всех. Крота. Фантома. Тебя». И в этой мысли не было ни страсти, ни тоски, ни сожаления. Только упрямство. Только холодная, стальная решимость детектива, который идёт по следу и не свернёт, пока не достигнет цели.