Вина

*** — Тереза… — Его голос низкий, вязкий, как смола. — Я ведь предупреждал. Это ни к чему не приведёт. Уолкер кладёт руку ей на колено накрывая целиком. Пальцы смыкаются медленно, по одному, и Тереза чувствует тепло сквозь тонкую ткань брюк. Он не гладит. Он удерживает. — Я всё равно Вас поймаю, Уолкер — Нет… Он наклоняет голову и в его глазах сияют искорки. — Тереза, давайте так: сегодня вечером Вы приходите ко мне. — Он делает паузу, растягивает слова, смакует. — и мы обсуждаем … Все. Лисбон поворачивает голову слишком резко, будто очнулась от удара. Прядь липнет к пересохшей губе. — Вы псих. Вы настоящий псих, если думаете… Она замолкает. Смотрит на его воротник. Там, где пуговица расстёгнута, видно смуглую кожу. — Вы ведь хотите поймать меня на чём-то? — его голос становится вязким. — Вот Вам возможность. Он проводит костяшками пальцев по её скуле — медленно, будто пробуя на прочность. Поднимает подбородок, заставляя смотреть прямо. — Или вы боитесь, Тереза? Лисбон наконец встречается с ним взглядом. Зрачки расширены так, что радужка почти исчезла — два чёрных провала. Во рту пересыхает, в висках стучит. — У Вас… — голос срывается на шёпот. — У Вас чёрные глаза. Уолкер улыбается. Но улыбка не касается глаз — там, наоборот, что-то медленно разгорается. — Как и моя душа, верно? — Нет. — Лисбон качает головой, и это движение даётся ей с трудом. — Думаю, её у Вас нет вовсе. Уолкер медлит секунду. Потом скользит пальцами по её щеке — последний раз, почти невесомо — и наклоняется к самому уху. — Жду Вас в семь. У меня дома. Там будет проще… всё обсудить. Он выдыхает эти слова так, что по спине бегут мурашки. И отстраняется. Лисбон не дышит. Ей кажется, что на улице стало на пять градусов холоднее. *** Дверь открывается прежде, чем Тереза успевает постучать. Уолкер стоит на пороге — без пиджака, рукава рубашки закатаны до локтей, обнажая предплечья. Он не улыбается. Он смотрит. Секунду. Две. Скользит взглядом по её лицу, шее, плечам — оценивает, как зверь, который уже решил, что добыча пришла сама. — Вы пришли. — Голос ровный, без удивления. — Я знал, что Вы придёте. Он отступает вглубь квартиры, не оборачиваясь. Она идёт за ним. Потому что иначе выглядело бы как страх, а она не позволит ему увидеть страх. Квартира тонет в полумраке. Одна лампа в углу гостиной горит тускло-жёлтым, оставляя большие участки комнаты в тени. Стол накрыт на двоих. Скатерть — белая, почти болезненно чистая. Два бокала. Бутылка красного вина. И нож. Обычный столовый нож. Тереза замечает его раньше, чем тарелки. — Садитесь. — Уолкер плавно указывает на стул. Она садится. Спина прямая, руки на коленях, сжаты так, что костяшки белеют. Он обходит стол медленно, и каждый его шаг отдаётся в её груди глухим ударом. — Вы напряжены. — Он не спрашивает. — Боитесь? — Нет. — Лжёте. Уолкер наливает вино. Жидкость падает в бокал густой, почти чёрной струёй. Он пододвигает бокал к ней. Задевает пальцами её пальцы — намеренно. Контакт длится долю секунды, но Тереза чувствует его холод. - Я здесь не ради уютного вечера, Уолкер. Он улыбается. Медленно, как кот , который уже знает: мышь побежит именно туда, куда надо. — Знаю. — Он пододвигает к ней бокал. Палец скользит по ножке, оставляя едва заметный след. — Вы здесь, потому что хотите меня разговорить. Или поймать на лжи. Или… просто посмотреть, как далеко я зайду. — И как далеко вы готовы зайти? Уолкер наклоняет голову. В полумраке его глаза кажутся абсолютно чёрными. — До конца. Лисбон берёт бокал. Делает глоток — слишком большой. Вино густое, тёплое, оставляет на губах привкус меди. — Я знаю, что Вы убили Аманду. — Голос ровный. Почти. — И я докажу это. — Докажете? — Уолкер подаётся вперёд, локти на стол, ближе, чем допустимо. — Поверьте, нет. Но, скажите, как Вы себя накажете за то, что не успели её спасти? Воздух встаёт поперёк горла. Она не моргает — просто не может. — Вы ничего обо мне не знаете. — Знаю. — Его голос становится вкрадчивым, почти ласковым. — Вы прокручиваете в голове сегодняшнее. Что если бы вы были быстрее. Что если бы вы не послали её туда одну. Что если бы… — Замолчите. — …и вы ощущаете, что сами заслужили это чувство. Весь этот груз вины. Она встаёт. Руки дрожат сильнее. Она сжимает их под столом, чтобы он не видел. — Вы идиот, если думаете… — Если думаю, что вы хотите, чтобы я удержал вас? — Он не двигается с места. Даже не меняет позы. Только взгляд становится тяжелее — физически ощутимый. — Сядьте, Тереза. И она садится. Сама. И ненавидит себя за это. Уолкер тянется к ней через стол — медленно, предсказуемо, давая время отдёрнуться. Она не отдёргивается. Он проводит большим пальцем по её нижней губе, стирая каплю вина. — Хотите, я избавлю Вас от чувства вины? — И как Вы это сделаете? Её голос звучит резче, чем она бы хотела. Уолкер замирает на секунду. В глазах — абсолютная тьма с одним крошечным бликом. — Вы хотите, чтобы на месте Аманды душили Вас. Лисбон вообще не может говорить. Горло сдавило ещё до того, как он прикоснулся. Уолкер смотрит на неё секунду — долгую, тягучую, — и Тереза видит, как в его глазах медленно гаснет последний блик. Его глаза карие. В полумраке квартиры они кажутся почти чёрными, но если всмотреться — а она всматривается, потому что боится отвести взгляд, — можно разглядеть глубокий, тёплый оттенок перестоявшего вина. Красно-коричневый. Зрачок расширен настолько, что стирает границу. Уолкер медленно тянется к её шее. Не резко — даёт время осознать, что сейчас произойдёт. Даёт время испугаться. Его ладонь ложится на горло Терезы тяжело, уверенно — не сжимает пока, просто лежит, чувствуя, как бьётся под пальцами каждая жилка. Пальцы длинные, холодные. Он массирует — мягко, почти нежно, большими круговыми движениями. Тереза вздрагивает. — Ваш пульс, — говорит Уолкер в тишину. — Учащённый. Она сглатывает, и его ладонь чувствует движение. — Вы любите это, — выдыхает Тереза. Голос хриплый — пальцы ещё не надавили, а он уже срывается. — Смотреть на то, как мучается жертва. Уолкер не отвечает сразу. Он водит большим пальцем по её шее — вверх-вниз, вдоль сонной артерии, словно читает её ритм. Нос у него крупный, с лёгкой горбинкой, в профиль похож на клюв. Чёрные волосы падают на лоб одной тяжёлой прядью. Тереза замечает, что он даже не моргнул за последние десять секунд. — Жертва, — повторяет он наконец, пробуя слово на вкус. — Вы назвали себя моей жертвой, Тереза. Сами. — Я не… — Сказали. — Он слегка надавливает — первый раз, коротко, пробуя. — Пришли сюда. Сели. Не ушли, когда я положил руку вам на затылок. Не отдёрнулись сейчас. Чувство вины играет в Вас. Вторая ладонь Уолкера ложится на её плечо. Не удерживает — просто лежит. Тёплая. Утяжеляющая. — Я не хочу Вас убивать, — говорит он спокойно, не много растягивая слова. — Я хочу, чтобы Вы ощутили, что жизнь может быть не в ваших руках. Что есть кто-то, кто сильнее. Он сжимает. Не резко. Постепенно. С каждой секундой — чуть больше давления, чуть меньше воздуха. Пальцы вжимаются в шею с двух сторон. И голова Терезы начинает плыть. — Каково это, — шепчет Уолкер, наклоняясь так близко, что его дыхание касается её губ, — быть не охотником? А тем, кого держат? Она не отвечает. Не может. В ушах шумит, перед глазами плывут тёмные пятна. Она хватает ртом воздух — бесполезно. Слышит свой собственный хрип. И видит его глаза. Карие. Тёмные, насыщенные. Он наслаждается каждым движением мышц под ладонью, каждой попыткой вздоха. Когда её веки начинают трепетать, Уолкер чуть ослабляет хватку — ровно настолько, чтобы не потерять сознание. — Приятное чувство, да? — Его голос обволакивает . — Знаете Тереза, как только Вас увидел, понял, что вашу шейку будет приятно ощущать в руках. Он сжимает снова. Теперь сильнее. Давление на шею становится невыносимым. Тереза уже не слышит — только чувствует. Гул в висках, пульс, который бьётся где-то в горле, под его пальцами, и никак не может прорваться наружу. Воздуха нет. Совсем. Лёгкие сжимаются в спазме, рот открывается в беззвучном крике, но звук не выходит — только хрип, тонкий, жалкий, чужой. Она не видит его лица. Только размытые пятна света, только темноту по краям, которая наступает, накатывает, как чёрная вода. И в тот самый момент — когда сознание начинает уплывать , — он отпускает. Не резко. Не сразу. Пальцы ослабевают по одному, медленно, давая крови вернуться, давая удушью отступить ровно настолько, чтобы она не потеряла себя окончательно. Воздух врывается в горло обжигающим потоком, и Тереза хрипит, кашляет, давится каждым вдохом. И в этот миг Уолкер притягивает её к себе. Она не сопротивляется. Тело обмякло, руки безвольно повисли, голова падает на его плечо, потому что держать её больше нет сил. Он обнимает её — крепко, уверенно, одной рукой за талию, другой — на затылке. Пальцы погружаются в её волосы, гладят, успокаивают. Она дышит судорожно, прерывисто, уткнувшись носом в его рубашку, чувствуя запах — его запах — дерево, табак, что-то горькое. И тепло. Странное, почти пугающее тепло его рук. Уолкер не торопится. Ждёт, пока её дыхание выровняется. Поглаживает по спине, по волосам, по шее — там, где только что сжимал пальцы. — Тереза, — зовёт он тихо. Голос обволакивает, как одеяло. — Послушайте меня. Она не отвечает. Глаза закрыты. Она не уверена, что сможет их открыть. Он наклоняется к самому уху — так близко, что его губы почти касаются её виска. — Скажите мне, — шепчет умиротворенно. — Отступило ли чувство вины? Хотя бы на это время. На те секунды, пока Вы были в моих руках. Когда Тереза наконец открывает рот, голос звучит чужой, сломанный, хриплый — будто говорил не человек, а воздух, продирающийся сквозь повреждённое горло. — Оно отступит… — выдыхает она — когда я найду доказательства. Уолкер улыбается. Она не видит, но чувствует — по тому, как его рука на затылке сжимается сильнее. Он не отпускает её. И Тереза не пытается вырваться.