Ночной гость

      Откладываю в сторону расчёску и закалываю маленькими невидимками вредную челку, которая обязательно будет падать на глаза и мешать работать. Что мною двигало, когда я приняла боевое решение сменить имидж, взять в руки ножницы и самостоятельно обстричь себе "шторку" по бокам сказать сложно, но я пожалела о своем решении в первую же секунду, обрезав первый же волосок. Отступать было поздно, поэтому пришлось позориться до конца. Ладно, получилось не так уж и плохо для первой самостоятельной стрижки, только волосы стали короче, чем рассчитывалось, и несколько недель они раздражали меня до такой степени, что хотелось побриться наголо. Слава Богу в черепной коробке не совсем пусто, иначе я бы повелась и на эту авантюру.              Сейчас отросший парикмахерский эксперимент можно было нормально укладывать, однако закалывать по бокам было гораздо удобнее, особенно учитывая постоянные передвижения. Верчу головой из стороны в сторону, поворачиваясь к зеркалу под разным ракурсом и убеждаюсь в аккуратности причёски. Еще раз осматриваю результат утренних сборов, которые не производились в привычном режиме уже несколько дней из-за болезни. Длинные ресницы, густо выкрашенные черной тушью, касаются верхнего века и оставляют на нем тусклые пятнышки невысохшей косметики. Сжимаю губы, тщательно проводя ими туда-сюда для лучшего распределения лёгкого слоя темно-красной оттенка. Разумеется, губы зашелушатся от ветра и постоянного облизывания, помада скатается или вообще съестся, но хотя бы пееред выходом из дома я буду выглядеть так, как нравится, а дальше можно подправить. Будучи полностью довольной своим внешним видом, я забираю из тряпичной косметички футляр с помадой для будущего обновления макияжа, и звонко лязгнув замочком-молнией закрываю косметичку.              Сзади раздаётся настойчивый стук в деревянную межкомнатную дверь, покрытую щедрым слоем белой краски, заставляя меня встрепенуться от неожиданности. Привычка единолично пользоваться ванной комнатой ровно столько времени, сколько нужно мне, давала о себе знать. Да и вообще, я привыкла делить пространство с самой собой да и только, поэтому если вдруг у меня появится или уже появился молодой человек, ломящийся в комнату с коридора, я буду очень долго осознавать его существование и принимать факт в действительность. Кривой прикрученный дилетантскими руками и плохим глазомером шпингалет, слегка скрипнув, передвигается в открытое положение, позволяя отворить дверь после утвердительного мычания. Не подталкиваю и не открываю дверь сама, ибо она с трудом закрывается, еле-еле пролезая в проем, а дать по лбу Ване, не рассчитав силу, приложенную к поверхности, не хочется. – Ты скоро? – в отражении зеркала на шкафчике вижу Ваню, аккуратно заглядывающего в комнату сквозь небольшую щелку. Взгляд сканирует обстановку изнутри, и как оценка завершается, дверь открывается шире, и теперь уже виднеется не только край лица и один глаз, а голова и туловище практически полностью. – Секунду, – бросаю последний взгляд на своё отражение, уж больно привлекательное именно сегодня, после долгого наблюдения за собой в не самом лучшем виде. Отворачиваюсь от зеркала и растягиваюсь в улыбке, получая ответ. Относительно хорошее настроение, подкрепленное вчерашними словами, грозится вылезти наружу и заразить всех подряд.       В прихожей меня уже дожидается готовый к труду и обороне Злобин, полностью одетый и обутый. В одной руке, плотно сжатой в кулак, у него находится обязательный предмет – кожаный портфельчик и ключи от машины, в другой – черная сумка из кожзама. Если честно, рабочую сумку я не разбирала за ори дня больничного, чтобы не собирать ее с нуля. Руки, конечно, чесались, навести там порядок, выпотрошить все до последнего фантика, завалявшегося в дальнем углу на дне, однако дальше сочувственных взглядов дело не пошло. Ускоряю темп сборов, натягивая излюбленное чёрное пальто. Накидываю на шею кашемировый шарф, перекинув один конец через плечо чисто для предотвращения падения на пол или на землю. Впрыгиваю в невысокие полу полуботинки, застегнув их маленькую молнию сбоку, и победно выпрямляюсь. – Всё, готова? – парень оглядывает меня с ног до головы. – Отлично.       Ремешок женской сумки оказывается в руках хозяйки, а дверной замок медленно сдается, прокручиваясь под давлением мужских рук. Бросаю взгляд на тумбочку под крючками для верхней одежды, чтобы не оставить какую-нибудь важную и необходимую вещь дома. В голове, конечно, каша, образовавшаяся после нескольких дней больничного, и острое ощущение недостающего элемента в руках или в сумке от этого лишь увеличивается. Воображаемый список прокручивается в голове еще один раз, все пункты отмечаются зелеными галочками, и я наконец делаю шаг к выходу, упираясь взглядом в широкую спину человека спереди.       Глаза непривычно быстро адаптируются от яркого света желтоватой лампочки в коридоре на естественное освещение подъезда. Фокус устанавливается на ткани, вблизи покрытой мелкими катышками, редкими капельками грязи или пылинками. Все как на обычной человеческой одежде, носимой каждый божий день, однако одна деталь заставляет меня приглядеться лучше. На тёмной фоне пальто Злобина по-царски разложился длинный женский волос, зацепившись за ткань мёртвой хваткой. Впрочем, женский он только из-за длины, ведь на взгляд пол обладателя не определишь, лишь предположительно. Пытаюсь смахнуть его небрежным движением ладони, скользящей поблизости от прилипшего мусора, но промазываю, пока ниточка остаётся не месте. Просто закрыть на это глаза я не могу, к сожалению, так как синдром "чистюли", привитый дотошными до порядка и чистоты мамой и бабушкой, не дает даже взглянуть на спинку пальто, не скривив губы и не скрипнув зубами. – Стой, Вань, у тебя волос какой-то на спине. – Да ладно, потом уберём, мы опаздываем, – он спешно перешагивает дверной порог и вмиг оказывается в подъезде. Абсолютно точно знаю, что мы выходим идеально для того, чтобы приехать точно к началу рабочего дня, поэтому искренне не понимаю причину паники. – Да Господи, просто остановись, я же тебе не нож в спину воткнуть собираюсь.       Парень останавливается, не имея другого выбора – я ухватилась за верхнюю часть рукава и не собираюсь отпускать его. Он тяжело вздыхает, но все же послушно ждёт. Сощуриваюсь, потому что при естественном освещении подъезда через небольшое окно, падающее с другой стороны, обнаружить волос сложновато. Со своей задачей я справляюсь и стряхиваю с пальцев длинный и тонкий волос, передавая в правую руку ключи от квартиры. – Убрала? – интересуется Злобин, все ещё стоящий по стойке смирно спиной ко мне, любопытно оглядываясь назад.        – Да, – едва киваю головой и сбавляю громкость голоса, так как утро раннее, и соседи, возможно, еще видят десятый сон. С удовольствием осталась бы валяться в постели, но долг зовёт. – Длинный такой, мой, наверное.       Ваня усмехается, спокойно спускаясь вниз по лестнице, чтобы завести машину к моменту моего выхода из дома. Шаги, эхом отдающиеся от подъездах стен, исписанных матом и уродскими рисунками которые упорно закрашиваются новыми слоями краски, но потом появляются снова, постепенно исчезают где-то внизу. Проворачиваю ключ в замочной скважине ровно два раза, краем глаза замечая, что тот назойливый волос теперь приклеился к манжету моего пальто, и никак не желает отлепиться. Поддеваю его ногтем, чтобы уж точно стряхнуть окончательно, и останавливаюсь. Рука повисает над рукавом, не в силах сдвинуться с места, а все потому что я, к сожалению или к счастью, замечаю его цвет.              Пойманный волос не то, чтобы отливает рыжиной, он полностью залит этим оттенком, причем в самом ярком его проявлении. Конец чуть вьётся, изображая лёгкую, натуральную волну. Ни по текстуре, ни по цвету, ни тем более по длине находка не подходит под критерии моих родных, даже с очень сильной натяжкой. Еще больше напрягает то, что он не смахивает ни под одну представительницу ближнего круга общения Вани. Нет у него рыжих знакомых, коллег и родственников, от которых он мог бы нечаянно зацепить этот волос.              По всему телу рассыпаются мурашки, а кончики пальцев, зажимающие между собой найденный материал, начинает неприятно покалывать. В голове проносится тысяча мыслей, и только половина из них не содержит чего-то криминального. Прикрываю глаза и глубоко вдыхаю, надеясь успокоить этот поток безумия и полную кашу, возникшую внутри за секунду. Задерживаю дыхание, считаю до пяти, и также шумно выдыхаю, выпустив углекислый газ через рот. Так, почему я вообще паникую из-за простого волоса, пусть и яркого цвета, связанного в последнее время с убийствами? Я его подозреваю? Глупости, невозможные глупости. Становится немного спокойнее, но причина тревоги все также зажата между пальцами, потому что умных мыслей на этот счёт у меня не поступает. Есть одна, нет, две, но обе они заканчиваются тем, что волос необходимо отвезти в лабораторию на исследование. И обе они упираются в то, что Злобин мог зацепить его случайно, от мимо проходящей женщины или еще того хуже, от одной из жертв. Последняя мысль является чересчур глупой, потому что он никак не мог взаимодействовать с найденными телами, тем более так близко. Крепко сжимаю челюсти и принимаю, наверное, самое неправильное с точки зрения профессии решение – разжать пальцы и стряхнуть тонкую ниточку куда подальше от себя. Внимательно оглядываю полы пальто, чтобы он не дай Бог не прилип ко мне и на ватных ногах спускаюсь по лестнице.              Машина Злобина припаркована не далеко от выхода из подъезда – примерно метрах в пяти. Стараюсь как можно быстрее преодолеть это расстояние, сесть в машину и напрочь забыть о том, о чем успела подумать, пока рассматривала нечаянную находку, и отвлечься. Дёргаю ручку передней пассажирской двери, распахивая её, и плюхаюсь на сиденье, сползая пониже. – Свет, все хорошо? Ты какая-то бледная, – Ваня настороженно всматривается в мое лицо, мизинцем правой руки легонько касаясь моей, лежащей с краю кресла на уровне расположения коробки передач. Перевожу взгляд на его ладонь, и в глаза сразу же бросается золотое кольцо на безымянном пальце. Внутренности снова неприятно скручивает. Эти обручальные кольца скоро будут преследовать меня в кошмарах.              Утвердительно мычу, не в силах придумать адекватное оправдание внезапно подкатившей тревоге и тошноте. Пару секунд посмотрев на меня с полным недоверием и нахмуренными бровями, он все же трогается с места, выезжая на небольшую улицу в сторону отдела. Мысленно выдыхаю и упираюсь головой в подголовник сиденья, отворачиваясь к приоткрытому окну. Легкие набирают большое количество воздуха и аккуратно выпускают его для отвлечения противного ощущения мути и пустоты в желудке, хотя завтрак имелся, и гораздо плотнее, чем бывает обычно. Почему-то плохое самочувствие становится обыденной вещью, преследующей меня чуть ли не каждый день. Весомых причин для этого я не вижу или в упор не хочу замечать, однако перманентное предобморочное состояние уже изрядно надоедает. Может быть, организм потрясений происходящим, отчаянно пытается оградить от работы и препятствовать выходу из любимых и безопасных четырёх стен. А может быть он просто кричит и предупреждает о чем-либо, только я его не совсем понимаю? Целый рой самых разношерстых слов и предложений вертятся хороводом.              Всю дорогу я отвечаю автоматически, будучи полностью погруженной в это нелепое совпадение. Мозг готов разорваться пополам в попытках переварить эту мелочь. Может быть, это действительно было мой волос, а глупое освещение сделало свое дело, превратив его в гораздо более глубокий оттенок? Волна была простым заломом от резинки, а структура показалась не родной из-за плохого зрения? Какой же бред. Ни при каком свете я не смогу увидеть в светло русом огненно-рыжий, только если включить ярко-оранжевую лампу прямо над головой. Поворачиваю голову направо, скользя взглядом сначала по лицу, затем спускаясь ниже по силуэту Вани, сосредоточенно ведущего автомобиль, не давая ему скатиться на полосу встречного движения или впечататься в столбик дорожного знака. Нет, это тоже бред. Я даже представить себе не могу, чтобы он причинил вред какому-либо человеку словами, ударил кого-то или подрался, не говоря уже о зверских убийствах. Кажется, я впервые в жизни видела его с разбитым носом и слегка заплывшим глазом после той ночи с девочкой Ершовых, когда он вернулся с Боковым весь разукрашенный. Спрашивать о цвете волоса и личных подозрениях напрямую казалось плохой затеей: в конце концов он не дал даже повода, а я уже накрутилась. Вдох-выдох, и мысль должна улететь также, как это поганый волос. Нахрен. – Света, ты меня слышишь? – из моих ушей будто только что достали беруши или сняли в головы бочку. Все это время я абсолютно не слышала Ваню, зависнув в непонятном пространстве. Жмурюсь и встряхиваю головой, сгоняя тягучую пелену. – У тебя точно все хорошо? – утвердительно киваю, слегка приподнимая уголки губ. – Просто ты уже около минуты пялишься на меня и не отвечаешь. – Никак понять не могу, что ж ты в органах забыл с такой внешностью.       Парень поворачивается на меня, удивлённо хлопая длинными ресницами и поджав губы. Должно быть сейчас у меня не менее смешное и удивленное лицо, потому что язык не согласовал свои действия с мозгами и выпалил полную чушь, из-за которой хочется спрятать голову в песке. Держусь изо всех сил около секунды, после чего мы оба срываемся на смех. Лучше так, чем сидеть и грызть себя изнутри. Глупая шутка немного успокаивает и рассеивает повисшее напряжение, разгоняя кровь дальше от головы.       Зелёные "Жигули" сворачивают к ближайшему парковочному месту возле здания. Почти выскакиваю из машины, стремясь как можно скорее вдохнуть свежего воздуха, желательно не из окна автомобиля, но останавливаюсь, будучи утягиваемой обратно в салон. Оборачиваюсь с удивлением и недоумением в глазах, обрамленных сведенными на переносице бровями. Часть рукава пальто плотно зажата между пальцами правой руки Злобина. Сегодня какой-то особенный день дергания за пальто, как я вижу. – Ты мстишь мне за волос и за то, что я тебя дернула? – разворачиваюсь к нему лицом, вглядываясь прямо в глаза. На секунду мне становится жутко безо всяких причин, и я впервые жалею о том, что попыталась пошутить. – Конечно нет, – он усмехается, но легче от этого не становится. По спине все равно ползёт противный холодок, будто на интуитивном уровне чувствуется нечто абстрактно плохое. Все-таки этот волос взялся не по приколу. – Просто хотел сказать, что помню все свои вчерашние слова и от них не отказываюсь.       Рвано выдыхаю сквозь приоткрытые губы, моментально подсушив нижнюю губу, отчего ту неприятно стягивает. Мороз по коже отступает, не пропадая полостью, скорее ослабляется. Голова слегка покачивается вверх-вниз, соглашаясь с высказанной мыслью. Чуть подаюсь вперед и упираюсь ладонью в край своего сиденья, повторяя за действиями Вани. Мои губы легко и невесомо соприкасаются с его, а кончик носа проходится по тёплой коже его лица. Чувствую, насколько сильно мое сердце и тело довольны тем, чем я сейчас занимаюсь по спокойствию в голове. Кладу собственную раскрытую ладонь на его руку, свернутую в кулак, мягко разжимая его и переплетая наши пальцы. Ваня отстраняется первым, прикасаясь губами к уголку губ и улыбается. Смущённо опускаю глаза и пытаюсь собрать в кучу разгулявшиеся мысли. – Когда мы выйдем из машины, мы снова будем просто друзьями и коллегами, хорошо? – он кивает, соглашаясь с решением. Так правда будет лучше, ибо такие служебные романы явно не приносят пользу, а лишь отвлекают и мешают нормально выполнять обязанности.              Наконец выхожу из машины, чувствуя слабую пульсацию в висках. Возможно, организм все еще не оправился после болезни полностью, поэтому подкидывает разные сюрпризы вроде мороза по коже и нехватки воздуха. На улице становится лучше, мозги немного проветриваются, пока парень закрывает машину, и мы двигаемся ко входу, практически лоб в лоб сталкиваясь с Боковым на крыльце. Это не тот человек, который будет задавать много вопросов, потому что его слабо волнует чужая личная жизнь, если только она не имеет прямого отношения к нему или к расследуемому им делу. – Мрачный у вас город какой-то: солнца нет нихрена, женщин убивают, детей крадут, – мужчина выпускает густое облако синего дыма, опуская тлеющую сигарету. – Думал ну хоть Светик на работу выйдет, лучше станет, но и тут проебался.              Опускаю голову вниз, рассматривая носики чёрный полуботинок на небольшом каблуке. Подошва цепляет липкий, пожелтевший и упавший с дерева лист, похожий на берёзовый, и возит его по асфальту из стороны в сторону. Не знаю, каким был Курортный до моего переезда, но сейчас он действительно похож на едва функционирующий город из фильма ужасов, который вот-вот будет полностью поглощен тьмой и окончательно вымрет, став достопримечательностью для любителей жути и хтони.              Шоркающими шагами сзади приближается Ваня, огибая мой чёрный, идеально подходящий под лор этого города, силуэт, и протягивает руку Бокову, чтобы поздороваться.        – Че ты с ней, Вань, сделал то такого? Или наоборот не сделал? – лицо парня выражает искреннее недоумение, о чем кричат насупленные брови, между которыми пролегает мелкая морщинка. Если он не прекратит хмурить их при первой же возможности, лицо постареет раньше, чем нужно. Хочется проехаться подушечкой пальца между ними и разгладить складки, и рука даже едва поднимается, чтобы это сделать, но сдерживается. Мы договорились соблюдать субординацию. – Ну че у тебя подруга твоя, коллега бледная, как смерть? – Да он ни причём, – нога непроизвольно шагает в сторону, приближаясь к Злобину так, чтобы коснуться его плечом. – Не с той ноги встала, еще и спала плохо. – Ну понятно-понятно, – изо рта и из носа мужчины вновь вырываются клубы дыма с отвратительным запахом, вызывающим рвотный рефлекс. Позывы игнорируются с завидной эффективностью, отступая практически полностью. – Ваня у нас личным водителем еще подрабатывает что ли? Мне тоже нужен. – Света живёт не далеко от меня и заезжать по пути получается, поэтому иногда забираю, – пожимает плечами парень и, метнувшись ко мне взглядом, заходит внутрь отдела, оставляя наедине с Евгением Афанасьевичем. Его взгляд, кажется, пробирается в черепную коробку, перемешивает все подряд и достает только нужное. Опускаю глаза и снова упираюсь в асфальт, словно провинившаяся в чем-то девочка. К щекам приливает лёгкий румянец, отдающийся на коже лёгким жжением. – Ты с ним поосторожнее, женатый все-таки, – он тушит выгоревшую до самого фильтра сигарету о пепельницу, затем скинув в стеклянную банку, стоящую специально для этого. На его лице красуется хитрая улыбка прекрасно все понимающего человека. От таких, как он, скрыть что-то крайне тяжело, особенно если ты и врать-то не умеешь. – Ты не подумай, что я тебя жизни учить пытаюсь. Не мне таким заниматься, – взгляд, несмотря на мимику, остается предельно серьезным. Если честно, я скорее поверю его словам, подожму хвост и убегу от Вани подальше, потому что интуитивно чувствую какой-то подвох. Он прячется где-то глубоко, ни в нем самом, а в целом, в ситуации. На чужом горе сложно построить счастье. – Просто кажется мне так. Дальше сама решишь.        Киваю головой, заходя внутрь отделения. Коридор, знакомый до каждого угла, каждого прибитого плаката, торчащего гвоздя и скрипучей половицы, встречает меня приглушенным желтоватым светом. Стараюсь выгрести все ненужные мысли поганой метлой вон из головы, или хотя бы собрать их в кучу и отложить в дальний ящик, чтобы подумать об этом потом. Сейчас нужно настроиться на работу, быстро войти в курс дела со всеми вновь вскрывшимися обстоятельствами. Поэтому я до ужаса ненавижу болеть.

***

      Наколотый на зубчики вилки кусочек запечённой курицы лениво размазывает по тарелке налипшую на него мелконарезанную зелень. Отправляю остывшую еду в рот, медленно пережевывая. Аппетит и желание не то чтобы есть, а даже смотреть на приготовленное полностью отсутствует, хотя еще пару часов назад я была готова душу продать за ускорение приготовления блюда. Вкус не приносит никакого удовольствия, и я отбрасываю вилку в сторону, отодвигаясь от стола и вставая со своего места. Стул отчаянно царапает застеленный линолеум, оставляя на нем небольшую черную полосочку, после чего с грохотом падает на пол, потеряв равновесие. На душе становится еще паршивее – ни в чем неповинный стул почти сломался из-за моего неудержимого психа.              Нетронутая порция запечённого мяса с картофелем отправляется обратно в противень, нелепо шлепнувшись и расплескав по сторонам капельки бульона. Вторую порцию, местами общипанную и покусанную, преследует такая же участь. Аккуратные колечки картофеля и лука разламываются от перемещения, всё содержимое перемешивается между собой и теряет первозданный вид. Испачканные напрасно тарелки, вилки и ложки летят в раковину, звонко стуча об жестяные стенки и друг об друга. Сжимаю кулаки, шумно выдыхаю и стараюсь остановиться крушить все подряд, ибо собирать осколки посуды и деревяшек желание отсутствует. Со стола убирается нарезанный аккуратным кубиком овощной салат в глубокой зелёной тарелке в белый горошек. Не знаю, сколько времени я потратила на готовку, но точно понимаю – скорее всего всё было зря.              С самого прихода домой меня посетило дикое желание приготовить что-то вкусное своими руками. Обычно, оставаясь по вечерам абсолютно одна, я перебивалась какой-нибудь ерундой вроде простых макарон, гречки или небрежно накромсанного на скорую и уставшую руку салата из того, что было в холодильнике. Порой мой ужин и вовсе состоял из хлеба и ломтика оставшейся в холодильнике колбасы. Ни чувства голода, ни желания готовить не посещало меня, а еда закидывалась чисто для функционирования организма, чтобы тот не отказал и не умер. А сегодня прямо-таки захотелось вспомнить какого это готовить для удовольствия и для кого-то другого. Ведь после работы должен был приехать Ваня.              По большей части я просто коротала время до его приезда, ну и надеялась порадовать его хоть каким-то образом. В итоге на пейджер просто пришло сообщение: "Появились дела, срочно уехал, постараюсь быть часам к 11". Попытки писать в ответ или звонить для выяснения конкретики о внезапных делах не увенчались успехом. В полном неведении я запустила запеканку в духовку и следила лишь за тем, чтобы она не подгорела, шинкуя огурцы и помидоры и одним глазом наблюдая за происходящим по телевизору. Вредные и поганые мысли очень старательно залезали в голову, заглушая голоса ведущих телепрограмм, однако удавалось сохранять внутреннее спокойствие. Не без усилий, но получалось. В одиннадцать часов вечера на пороге даже не пахло Злобиным.              Стрелки часов уже успели перевалить за двенадцать часов ночи. Открываю кран кухонной раковины, заливая водой грязную посуду. Капаю на губку небольшое количество моющего средства яркого зелёного, даже изумрудного цвета, вспенивая его и принимаюсь равнодушно шоркать тарелки. Посередине горла встаёт неприятный комок, не исчезающий сколько ни пытайся его сглотнуть. Глубоко вдыхаю и медленно выпускаю воздух из лёгких, отгоняя прочь накатывающую истерику, и стараюсь сконцентрироваться на чистоте белоснежных тарелок с росписью синей краской в виде цветов. Сейчас рисунок покрыт мыльными разводами, легко устраняемыми проточной водой. Каждую противно прилипшую веточку зелени и тянущуюся сопельку разваренного лука приходится отбрасывать в сторону, чтобы посуда была идеально выдраенной и заслуживала выставки аккуратными рядочками на металлической сушилке. Две тарелки друг за другом с одного края верхнего яруса словно отклонялись и избегали столкновения с широким и длинным черным листом для запекания, местами покоцанного временем и металлическими приборами с неосторожной руки моего папы. Ему в большинстве случаев было все равно на советы и замечания мамы, ее просьбы использовать деревянные лопатки и не портить антипригарное покрытие острыми краями металла. На нижнем ярусе в уголке красовались две зеленые кружки, рядом покоились блестящие вилки и лодки, с витиеватым цветочкам на ручке. Почему в моей жизни ничего не бывает идеальным, как сложенная чистая посуда?              Перед глазами встает легкая пелена, которая только усиливается с каждой секундой, вместе с неприятным пощипыванием. Упираюсь важными руками в столешницу, к которой крепиться раковина, и упираюсь головой в верхний кухонный шкаф. Прохладная глянцевая поверхность липнет ко лбу, характерно пощелкивая и поскрипывая. Желание долбиться головой в дверцу ящика максимально, всеми силами подавляемое. А на что я вообще могла только надеяться? Очевидно же, что первостепенным вариантом для Вани всегда была и есть она. Сколько бы он ни ругался с ней, сколько бы ни расставался и ни уходил, сколько бы ни жаловался, он любил её в каждый момент жизни. Я лишь запасной аэродром, когда мозг и сердце уже не выдерживает переизбытка эмоций, которые кипят и выплескиваются наружу. Все эти слова, припоминаемые еще утром, являлись такими же инфантильными эмоциями и громкими фразами, за которыми не могло быть реальных поступков. Если бы в нем были чувства ко мне, он бы давно ушёл от Дины, никогда бы на ней не женился и даже не познакомился бы, а в город мы бы приехали вдвоём, не весёлой троицей.              Что-то внутри беспощадно скручивается и сжимается, привычно отдавая острой болью в грудь. Чувствую, как по щеке скатывается горячая капелька, по губам затекающая внутрь и попадающая на язык. Отдаёт солёным. Вновь шмыгаю носом, проводя тыльной стороной ладони под глазами. Наверняка утренний макияж уже подпортился, ресницы склеились от избытка влаги, губы обветрились и зашелушились. Пальцы сильнее хватаются за край столешницы, кожа на руках натягивается до неприятных ощущений, будто вот-вот разорвется на костяшках.              Самое главное – я никак не могу повлиять на эту ситуацию. Что бы я ни сделала, если Ваня по-прежнему будет любить Дину, он всегда будет возвращаться к ней. Как бы я ни старалась быть лучше неё, понимать и принимать его, не капать на мозги, он все равно будет сбегать к той, которую любит. Он ведь не смог тогда ответить Бокову, нравлюсь я ему или нет. Зато сколько раз я слышала фразы о любви к жене, от которой он сбегает через день. И каждый раз, когда он приходит среди ночи, уверяет, что больше не может так жить, терпеть угнетения, я надеюсь и жду. И каждый раз он снова убегает мириться, возвращать Дину, забыв даже сказать спасибо за чай или кофе, за тёплую постель вместо салона автомобиля и просто за открытую дверь. Вот и сейчас: он навешал лапши о разводе, о чувствах и серьёзности своих намерений и потерялся. Где его черт носит? Скорее всего, опять возвращает Дину, клянётся, что изменится, будет к ней прислушиваться, проводить больше времени дома и меньше пугать ее кошмарами с работы. Она упирается, спорит, отнекивается, сомневается, но потом обязательно сдается.              Вытираю руки о сырое кухонной полотенце, стряхивая остатки воды на пол, и бреду в комнату. Нащупав на верхней полки шкафа мягкий плед, который все детство использовался в качестве покрывала на моей детской кровати, я дёргаю за его конец, вытаскивая оттуда. Развернув большое и пушистое серое чудо, я закутываюсь в него, подобрав под себя ноги и колени, словно в прочный, бронированный кокон. Маленькая Света свято верила в чудодейственные свойства тёплой вещи – например, он мог вылечить больное горло за одну ночь, если укрыться по горло, мог заживить разбитую коленку, если накрыть им место травмы, мог спасти от ночных кошмаров и подкроватных монстров, чёрных рук и ног, стоит только завернуться в него с головой. Непроизвольно нащупываю рукой сумку под кроватью, чтобы табельное было рядом. Так гораздо спокойнее засыпать.              Устремляю глаза в экран телевизора, показывающего знакомый сериал, название которого вертится на языке, актёры выглядят очень знакомыми, подсознание подсказывает, какие сюжетные повороты ожидают в дальнейшем, но понять, что именно я смотрю не получается. Навязчивые мысли о собственной глупости, никчемности и излишней наивности и доверенности буквально разъедают меня изнутри. Лёгкие периодически сдавливает до боли в ребрах, выдавливая слезы из полузакрытых глаз, едва шевелящихся в процессе наблюдения за героями фильма. Веки становятся чугунными, взгляд постепенно мутнеет, а окружающие звуки становятся менее громкими и ясными. Еще пара мгновений непонятного состояния, и я проваливаюсь в сладкий сон без ярких и позитивных сновидений. Элементарная темнота и единый фон на всю ночь.