Ночной гость

      Башня, огонь, горячо… Абсолютно точно помню, никаких больше слов не вылетало из бледных уст Ефимовой. Больше всего на свете меня интересует только один вопрос: как можно было понять, куда нужно ехать по трём постоянно повторяющимся словам? Я никак, вообще никак не могу толково объяснить себе гениальную выходку Злобина. Есть только единственное предположение - он знал это и без экстрасенса. Тогда следует вопрос как он вышел на конкретную заброшенную территорию, коих в городе и округе миллион? Почему с нами не поехал Боков? Если Ваня действительно виртуозно сопоставил факты ему известные и сформировал версию о возможном местоположении пыточной маньяка, то почему же он не сообщил об этом Евгению Афанасьевичу? Возможностей было просто завались, в палате, в коридоре, после больницы, да в любой момент жизни, как только он осознал и понял, он мог предупредить Бокова, тот бы поехал с нами и увидел бы все своими глазами. Но его не было. Ему никто не сказал. А знает ли он вообще о нашей экспедиции за тридевять земель отсюда?              Чем больше я стараюсь оправдать Ваню и составить ему железобетонное алиби для самой себя, потому что подозревать его просто глупейшее действие, тем больше мне начинает казаться, что он если и не главный маньяк, то точно замешан в этом деле с противоположной от следствия стороны. Варианта банально поговорить, задать неудобные вопросы не существует, ведь с того самого момента я не разговаривала с ним напрямую, не отвечала на звонки и сообщения. Слабая чуйка, совсем не развитая, сейчас выла сиреной и отчаянно моргала красным светом, приказывая дистанцироваться от Злобина. Хотя бы до того момента, когда я смогу адекватно рассматривать его как раньше, исключительно в качестве коллеги и любимого человека, без подозрений в чем-либо. Переступать через собственные чувства, рвущиеся наружу, тяжело и необходимо одновременно. Однако, чтобы продолжать наши своеобразные отношения, мне нужно было полностью доверять ему по всем фронтам взаимодействия, с чем внезапно создалась напряжённая ситуация.              В тот вечер, после поездки на заброшку, он снова не приехал, и мне, честно говоря, было практически все равно почему. Теперь меня волновало только одно – появится ли на следующий день еще один труп девушки? Если да, то ответ будет очевиден, а если нет, то... Я даже не знаю. Почему-то в моей голове уже сформировалось чёткое понимание того, почему он вечно пропадает со всеми концами, а потом снова появляется как ни в чем не бывало. Оно кололось изнутри, словно запущенная по артериям игла, разъедало изнутри, как насильно залитая кислота, не выходило из головы, перемалывая мозг в порошок. Однако я все еще оправдывала и выгораживала его всей широкой и доброй душой, искренне убеждала себя, что он просто использует меня, любит Дину, и пальцем не трогает других девушек, в каких бы смыслах это не рассматривалось. Даже не знаю, как было бы лучше: чтобы он бегал от меня к жене, или чтобы он бегал от меня убивать? От совмещения в одном предложении образа Вани и слова "убивать" в животе совершается какой-то заворот внутренностей, рвущийся наружу.              Вскакиваю со своего рабочего места, прикрыв рот рукой и задержав дыхание. Ноги передвигаются настолько быстро, что мозг даже не успевает толком соображать и командует на автомате. Дверь моментом открывается от толчка плечом, кабинка туалета распахивается ногой точно также неаккуратно и шумно, как и закрывается. Едва успеваю собрать рукой волосы и хотя бы наклониться, как меня выворачивает буквально наизнанку. Благо никакого нормального приема пищи не попадало в мой организм уже целые сутки, поэтому наружу вышла только противная желчь. Значит, полоскать всем содержимым желудка до тех пор, пока он не опустеет в край, будет точно не сегодня.              Тяжело дыша, я выпрямлюсь и мелкими, спокойными шагами приближаюсь к покосившимся раковинам. Машинально откручиваю вентиль холодной воды, нещадно заливая рот и лицо в попытках избавиться от противного чувства и горького привкуса на языке. Кончики волос и край горловины черной водолазки мгновенно мокнут, грозясь остаться сырыми еще на длительное время. Выключив воду и стряхнув с рук лишние капли, я поднимаю голову. Тусклый желтоватый свет истерично жужжащей и иногда моргающей лампы вместе с грязным зеркалом, покрытые разводами и следами воды, делают меня уж совсем страшной. Будто бы под глазами залезли глубокие тёмные круги, а лицо категорически осунулось, убрав щеки здорового человека и превратив их в скулы больного. Неужели действительно так?       Смахнув остатки холодной жидкости с лица, я осторожно выхожу из уборной, опасаясь нового рвотного позыва и надобности туда вернутся. Теперь в моей битком забитый голове теснится еще одна мысль, пострашнее всех остальных в ней бушующих, и не дай Бог она окажется правдой. Такого поворота я точно не вынесу, даже если Злобин окажется обычным ментом без скелетов в шкафу. Не сейчас. Пусть тошнота будет на нервной почве, её хотя бы можно легко устранить. Нет, это все бред, ничего не может быть.              Как говорится, вспомнишь солнышко, вот и лучик. По приходу в кабинет обнаруживается единственный человек, которого я никак не ожидала увидеть в такой загруженный день. Останавливаюсь в дверном проёме, прижавшись к полотну спиной. На краю моего рабочего стола спокойно сидел Ваня, пальцем передвигая разложенные мною фотографии и другие бумажки в нужном мне порядке. В эту цепочку я почти вписала все странности и несостыковки в действиях Злобина, дрожащими руками перебирая материалы дела и копаясь в воспоминаниях. С того дня мы с ним не виделись даже в отделении, потому что он постоянно был в разъездах и поисках, а я не особо рвалась ехать с ним, ибо страх обнаружить еще что-то подозрительное был сильнее. Из меня, совершенно очевидно, плохой следователь, раз личное может взять верх на рабочим, а чувства затуманить всю мою внимательность. Гнать поганой метлой далеко за порог.              Он обращает на меня внимание и поднимает глаза, в недоумении сощурившись, ибо попросту не может сообразить, почему я застыла на проходе. Я и сама плохо понимаю причину, ведь ватные ноги перестали передвигаться и слушаться, уже подкашиваются в коленках и дрожат. Неуверенные шаги с опущенной вниз головой даются с большими усилиями, будто нечто оттягивает меня назад. Стараюсь обойти стол с другой стороны, не соприкоснувшись с парнем непосредственно, однако он все равно вмешивается в мою траекторию движения, меняя по своему желанию. Его руки ловко и быстро обхватывают мою талию спереди и сзади, останавливая на одном месте. Они больше не казались теплыми и родными, желания находится рядом с ним в его объятиях больше не жгло изнутри. Теперь мне было страшно до стука зубов друг об друга. Страшно, что он заметит моё прозрение. Предсказать его действия теперь становилось еще труднее, ибо как оказалось, я его совсем не знаю. – Свет, остановись пожалуйста, я тебя очень прошу, – его голос звучит тихо и спокойно, слегка похрипывая в звенящей тишине кабинета. Сквозь недавно установленную дверь не слышно даже суету в коридоре, никогда не затихающую. С улицы также не доносится ни звука, будто весь мир решил остановится, чтобы мы могли выяснить отношения в нормальной обстановке. Только теперь мне казалось, что это он выключил всех людей, лишь бы поговорить со мной, чтобы никто не смог помочь мне вырваться и убежать. – Странно просить и говорить «пожалуйста», если уже не даёшь мне пройти, – поворачиваюсь к нему, не предпринимая никаких попыток вылезти и уйти. В конце концов нужно понять, что он собирается со мной делать, и вообще понял ли он, что я практически его раскусила. Ведь если он все знает, вряд ли будет церемониться и постарается устранить меня быстро и без следов, а значит мне нужно начинать вопить как резаный поросенок прямо сейчас. Если же нет, у меня будет время встретиться с Боковым и излить ему всё собранное. Доверия к Райкиной у меня не особо, так что с вероятностью сто процентов, как только я додумаю и сопоставлю все, я пойду именно к Евгению Афанасьевичу. Он не упустит. Осталось только выйти отсюда одной, забрать папку и не потерять память. – По-другому ты убежишь и не будешь меня слушать, – мои коленки вплотную прижимаются к его. Неделю назад я бы душу продала за такое. Ваня смотрит на меня своими широко распахнутыми глазами, в которых нет ни тени злости или агрессии. Итак, главное вновь не поддаться на его умение очаровывать и не повестись на байку о хорошем парне. Злобин не такой, каким я его себе представляла. Замолкаю, чтобы спокойно выслушать его, ведь все равно интересно. – Прости меня за всё. Начиная с момента, когда я пообещал тебе развестись с Диной, я наделал очень много неправильных поступков по отношению к тебе. Грубил, не приходил, оставлял одну. Я не должен был так поступать и понимаю, почему ты на меня обиделась, – продолжаю молчать, соглашаясь с каждым словом. Мне действительно интересно какие причины он придумал себе самостоятельно, потому что я ни слова не говорила об обиде или негативных чувствах, я банально не разговаривала с ним, не звонила и не писала. Зато сейчас я самая лучшая на свете, слушаю оды своей гениальности и исключительности. – Я знаю, ты переживаешь из-за работы. Иногда сложно прожить все эти убийства бесконечные, и ты волнуешься, что ничего не нашла и не раскрыла. Я сам по сути ничего особо важного не сделал, – надо как-то прервать этот поток безосновательной лести, иначе скоро я захлебнусь. Качаю головой, прикрывая глаза и нахмуривая брови. – Для чего ты мне всё это говоришь сейчас? Я не понимаю, что ты от меня хочешь. – Я тебя люблю, Свет, и хочу быть с тобой, – он крепче сжимает руки на талии, утыкаясь лицом в мое тело. – Скоро мы найдём урода, который творит весь этот кошмар, я разведусь с Диной, и мы будем жить вместе, как хотели.       Тяжело вздыхаю, отвернувшись в сторону. Раньше в словах был некий свет, тень надежды и приятное тягучее чувство ожидания чего-то неизбежно хорошего, полностью изменившееся сейчас. Красивые слова становятся длинной лапшой без конца и края, которую он тщательно наматывает на мои уши, скручивая их в трубочку, чтобы они ничего не могли услышать. Кажется, слова стали еще и длинной струящейся тканью с фальшивым блеском, которая вьётся вокруг глаз, наглухо из закрывая, и уже завязывается в узелок на шее. Стоит дёрнуть, и я окончательно провалюсь в небытие: либо меня убьёт его тайна, либо он сам. Третьего варианта, будто бы, не дано. – Нет, Вань, ты меня не любишь, – прохожусь ладонью по его затылку, аккуратно накручивая локоны на свои пальцы. Вторая рука покоится на его плече, непонятно зачем и для чего. Так мне гораздо спокойнее и менее страшно спорить с ним. – Если бы любил, не делал бы всего этого. Знаешь, ты меня иногда пугаешь. Когда среди ночи приходишь, когда пропадаешь, когда место преступления по трем словам определяешь, – наверное, уже стоит начать жалеть о сказанном, в особенности о последней реплике. План попробовать намекнуть и посмотреть реакцию уже не кажется таким же хорошим, как несколько секунд назад в голове. Господи, ну кто вообще напрямую такие вещи говорит? Не знаю, не знаю, зачем я вообще только открыла свой рот и начала говорить. Я очень глупая, и очередную глупость придется расхлебывать самостоятельно.       Хват на талии резко расслабляется, а его голова выскальзывает из моих ладоней. Он немного отодвигает меня от себя и встает со стола, выпрямляясь в полный рост. И вот тут мне действительно становится жутко. Если я получу за свой поганый язык, не способный удерживаться за зубами, буду полностью виновата в этом сама. Силуэт Злобина кажется гораздо больше, чем обычно, будто он вырос на несколько десятков сантиметров за сутки. Никогда у меня не было ощущения, что он возвышается надо мной, ибо мы были примерно одинаковы, однако на данный момент я ощущаю себя маленькой девочкой наедине с каким-то злым дядей. Не сказать, что в нем играет агрессия, скорее я вновь придумала ее себе. – Ты поэтому исчезла на сутки? Просто, потому что испугалась… меня? – Ваня хмурится, сдвигая брови на переносице до глубокой мимической морщинки между ними. Сжимаю челюсти, сдерживая подкативший к горлу ком, и утвердительно киваю. – Свет, ну ты чего? Мы же знакомы черт знает сколько лет. – Знаешь, иногда мне кажется, что я тебя вообще не знаю, – голос, на удивление, не дрожит как дергающийся от ветра колокольчик, и даже не проседает до хрипа. В ответ парень усмехается, разводя руками в стороны. – Какой бред, – Ваня сворачивает руки на груди, снова опускаясь на край стола. – Я всегда знал, что у тебя богатая фантазия, но, чтобы настолько. Скажи честно, ты меня в убийствах уже подозревала?       Понимаю, что сейчас нужно сделать самый уверенный вид из тех, которые я только могу сыграть и вывезти. Увести его в сторону и свести на нет его подозрения является первостепенной задачей. Единственной темой, на которую я могу давить снова и снова, не вызывая никаких подозрений, это его брак, Дина и развод. Плечи автоматически распрямляются, голова наклоняется чуть в право, а руки скрещиваются на груди, вторя положению Злобина. Поверить не могу, что действительно испытываю перед ним страх, только уже не опозориться по самые не хочу, а попасть под горячую руку. В ряд жертв я мало вписываюсь – волосы у меня не рыжие, без боя не сдамся, да и кольцо на палец он еще не натянул. Явно буду выбиваться из почетного списка. – Нет, только во вранье. Тебе же просто удобно меня использовать, вешать лапшу про развод с Диной, а самому сидеть на двух стульях. И жена есть, и я. Захотел пошел к ней, захотел ко мне. Хорошо устроился. Ты же не меня, не ее не любишь. Только себя, Вань. – Опять мы пришли туда, откуда начали? – фраза произносится на тяжелом и грузном вздохе. Круг замкнулся. Пусть лучше я буду отвратительной девушкой, выносящей мозг по одной и той же проблеме, чем он узнает о моих догадках. – Значит пора остановится, – отхожу назад, отворачиваясь от него. Появляется уверенный настрой больше не говорить ни слова, чтобы не попасть в ситуацию еще хуже. Да и в целом пора прекратить сотрясать стены отделения милиции бессмысленными разборках и выяснениями несуществующих отношений. Упираюсь руками в соседний стол, стараясь размеренно дышать и наконец успокоить разбушевавшееся сердце, которое стучит уже в каждом участке тела, где только возможно почувствовать учащенный пульс. – Да, пора остановится, – повторяет Ваня, более спокойным голосом, прочистив горло. Не знаю, что творится сейчас в его голове, о чем он думает и что планирует делать дальше. Именно последний пункт вызывает у меня больше всего опасений, ведь никаким образом найти его вечером у меня уже не получится. Чувствую логическую жирную точку в наших стенаниях и попытках играть хорошую и гармоничную пару, после которой мы не сможем нормально взаимодействовать ни в обычной жизни, ни в рабочей среде. Все еще надеюсь и молюсь всей душой, чтобы никакой причастности и вины Злобина в происходящем не было. Наблюдать падение его как хорошего человека совершенно не хочется. Дай Бог и не придётся. – Жаль, что все получилось именно вот так. Я думал, у нас получится.       Сглатываю все подошедшие на язык слова, шумно выдыхая и опуская голову вниз. Никаких слов. В тишине кабинета, где от стен отдается только лишь разрозненное дыхание, звенит пейджер. Бросив беглый взгляд на свой аппарат, лежащий где-то за спиной Злобина, я поняла, что мой молчит, а сообщение пришло именно Ване. Он практически сразу подрывается с места, быстрыми шагами направляясь к выходу, но тормозит перед дверью. До меня доносится короткий взгляд с нотками сочувствия, но в то же время содержащий некую агрессию и ненависть. Наверное, ко мне.       Дверь открывается и тут же захлопывается, будучи подтолкнутой с другой стороны. Нарочно поставленный акцент на слове «нас» эхом расплывается в моих ушах. Он даже не представляет, насколько больно было вываливать на него все эти слова. Опускаю руки на локти, упираясь лбом в холодное покрытие стола. Из глаз начинают стекать крупные слезы, капающие на рукава водолазки мокрыми пятнышками, стремительно впитывающимися в толстую ткань. Сожмуриваюсь от давления в висках, которые хотят лопнуть. Может быть, так даже лучше – просто лопнуть и прекратить думать о том и об этом. Коленки постепенно подкашиваются, заставляя подойти к столу, ибо сидеть на полу, по которому все ходят в грязной уличной обуви, не совсем привлекательная идея.       Плюхнувшись размякшим телом на деревянный стул, издавшим вымученный скрип, я снова пробегаюсь взглядом по лежащим на столе материалам дела. Составленная в голове цепочка, прерванная мимолетным скандалом с Ваней, начинает восстанавливаться и дополняться. На следующий день после полуночного визита Злобина ко мне, именно тогда, когда он умудрился напугать меня до предынфарктного состояния, войдя домой через открытую входную дверь, был найден труп на пасеке. В тот вечер я видела кошмарный сон, где за мной по лесу гнался разыскивается маньяк. Тогда и версии про серийного убийцу не существовало. Зато во сне мне прекрасно и отчетливо показался кусочек яркого алкоголя материала, абсолютно идентичного с цветом Ваниного шарфа. Ясное дело, он не надевал ту же одежду, просто подсознание изначально указывали мне на него, а я просто закрывала глаза, притворяться слепой дурочкой. Только вот, не для того притворялась.       Он очень сильно верил в меня и мои способности следователя, ведь упорно не давал выйти на работу в период простуды. Вместо ожидаемых полутора дней я дежала дома три, будучи задавленная созданной собственными руками заботой. Тогда же он не рассказывал мне никаких новых деталей и обстоятельств, будто боялся, что я могу додуматься, со своими сумасшедшими идеями. Ведь насчёт маньяка я была права изначально, хоть и промахнулась с причиной похищения детей. Когда он приехал признаваться в чувствах, о существовании которых теперь тоже рождались сомнения, он нагло врал о своих разъездах. Несостыковка не давала не покоя, но биться об бетонную стену Ваниной упертости не было желания, поэтому я просто проглотила её. А на следующий день был найден еще один труп.       Чего стоит волос на его пальто, внезапно просочившийся в мой дом и в поле моего зрения. Как будто что-то тщательно пыталось указать мне на него заставить в нем усомниться и просто умоляло отправить волос на экспертизу, чего я не сделала. Потому что дура, потому что розовые очки и грёзы о счастливой жизни. Выкинула вещественное доказательство прямо на пол своего подъезда перед собственной служебной квартирой.       Ну и ситуация на днях, в конце концов, из-за которой мы уже успели разругаться и расстаться. Когда он не приехал в квартиру к обещанным одиннадцати часам вечера, он был на важных делах. Настолько важных, что волосы провоняли гарью, а через сутки мы уже стояли перед обгорелыми скелетами двух девушек. И загадки Ефимовой он тоже не разгадал, а зашифровал самостоятельно, вот только как она не увидела и не опознала его, будучи в одной палате? Быть может, именно поэтому он жалея в узком проходе вместе со мной, чтобы не попасться ей на глаза и не спалиться.       Если его вызвали на новый труп, это будет только лишним подтверждением всех догадок. Собираю все материалы в папку, перевязанную толстой и длинной ниткой, после чего засовываю ее в подмышку и собираюсь идти к Бокову. Решение даётся мне не совсем легко, ведь я, по сути, просто сдам его со всеми вытекающими последствиями, а за серию убийств, похищение детей, вымогательство денежных средств ему грозит расстрел. Либо другой вид смертной казни, но сам факт обреченности его жизни после моих действий на лицо. Руки подрагивают, держа в руках толстую и тяжёлую папку. Главное не совершить еще одну фатальную ошибку, ведь я итак успела облажаться и накосячить миллион раз за это дело. Больше права на ошибку у меня попросту нет, весь баланс исчерпан по причине слепой любви к давнему знакомому. Есть только шанс все исправить.       Сжав зубы и кулаки до скрипа, уверенными шагами направляюсь к кабинету, где может быть Евгений Афанасьевич, имея чёткое намерение вывалить ему все собранные данные. Сомнений в том, поверить ли он или нет, почему то не было. Стучусь в дверь, глухо отзеркаливающей мое соприкосновения с ней в окружающие помещения. Спустя пару мгновений безответной тишины с той стороны, дергую еле держащуюся металлическую ручку, не поддающуюся моему воздействию. Значит, его нет на месте. Значит не сейчас. Нужно еще раз все хорошенько обдумать, пока не стало слишком поздно.

***

      Ремень сумочки в очередной раз соскальзывает с моего плеча, изрядно надоев. Подправляю его, натянуть обратно и подхватываю её крепче, зажав между телом и рукой. Застегиваю пуговку посреди длинного чёрного пальто, местами испачканного неведомой грязюкой. В голове творится полнейший хаос и бардак, вызванный внезапным сообщением от Райкиной с самого утра – Злобин в больнице с перерезанным горлом, не может разговаривать. Требовалось срочно приехать и попробовать поговорить, хотя особого желания встречаться с ним лицом к лицу не было, но чисто по-человечески казалось необходимым. Да и приказ, как никак, прямой, от начальства. Ослушаться не имею права, поэтому собираюсь с силами и направляюсь в сторону больницы, теперь уже своим ходом. Выскальзываю из отделения, шагая в стороны остановки общественного транспорта. – Света, – мужской голос окликает меня откуда-то сбоку, заставляя послушно остановится на месте и вертеться головой по сторонам. – Светик, ну-ка постой-ка, – по второй форме имени и манере речи можно было догадаться, что источником звука выступал разыскиваемый мной еще вчера Евгений Афанасьевич. Интересно, что ему понадобилось от меня? – Мне передали, что ты ломилась ко мне, пока меня не было. Врут или клевещут? – Ни то и ни другое, я действительно Вас искала, – он достает из карманам полупустую пачку сигарет, зажимая одну между зубами. – Мне нужно было с Вами поговорить, очень серьёзно. – Надо было вчера, а сегодня уже не надо? – мотаю головой из стороны в сторону. – Тогда слушаю внимательно, – с первого раза шоркнув колёсико газовой зажигалки, он выдавливает из нее язычок пламени, который затем подносит к зажатой сигарете. Кончик постепенно перенимает огонь с зажигалки, становясь оранжевым. До носа доносится противный запах синего дыма, оседающий в рецепторах. – Это по поводу маньяка. У меня есть одна версия. Вернее сказать, один подозреваемый. – Вот это уже интересно, – из приоткрытого рта и носа Бокова выносятся клубы дыма. – На этот счет я тоже хотел с тобой поговорить, – он задумчиво трясёт выставленным вперед указательным пальцем, оглядываясь по сторонам. – Ты сейчас куда именно направляешься? – Райкина к Ване в больницу отправила, опросить его там, поговорить, – вновь поправляю упавший ремешок сумки, закидывая его на плечо. Я клянусь, если он сползёт вниз еще хоть один раз, мне придется попросту оторвать его и выкинуть в виду полной бесполезности. Что за напасть такая? – Ну вот и отлично, я как раз собирался к нему наведаться, – от медленно тлеющей и безумно воняющей сигареты летит пепел, направляемый ветром в мою сторону. Как можно менее заметно двигаю правую ногу в сторону, постепенно перенося вес на нее и слегка отклоняясь от курса полёта сгоревшего табака. – Я, конечно, на Злобина не похож, но водить тоже неплохо умею, – мужчина усмехается, убирая руки в карманы и направляясь в сторону служебной машины.       Волнение на душе потихоньку стихает. Если честно, мне максимально сильно не хотелось вновь оставаться одной наедине с Ваней, даже учитывая его физическое состояние. Мне не известно, каким образом он умудрился подставиться под нож именно горлом, а также кто мог нанести ему такую жестокую рану, отчего вся сложившаяся ситуация становится более непонятной и странной. Как будто это было построено специально, только вот последовательность действий, участвующих в этом действии лиц я не могу не то, что определить, а даже прикинуть и предположить. Если Злобин действительно замешан в убийствах, насчёт чего у меня все еще имеются сомнения, значительно уменьшившиеся за ночь перемывания каждого дня наших встреч, но тут же подскочивших после вечернего инцидента. Я вновь запуталась, не сумев отключить излишнюю эмоциональность и очки влюблённости, из-за которых проплакала пол ночи.       Сажусь на переднее пассажирское, подбирая полы пальто, едва не застрявшие и не прижатые закрывающейся дверью. Искренняя и наивная часть личности очень переживает о том, стоит ли открывать рот и рассказывать Бокову свои подозрения, в то время как другая половина требует сдать неудавшегося парня с потрохами, отомстив хотя бы за потрепанные нервы и потраченное время. Мне жаль его, мне страшно за него. С другой стороны, не меньше жаль девушек, ставших жертвами маньяка. И если это действительно дело рук Вани, то он должен ответить за каждую из них. – Ты вообще, как узнала, что любимого твоего прирезали маленько? Тоже Райкина сообщила? – в ответ ему раздаётся лишь утвердительное мычание. – И какие мысли по этому поводу? – Странно это все, будто он подставился не просто так, – неуверенно и тихо говорю я. Не потому, что боюсь пойти не туда своими мыслями, а потому что понимаю, к чему приведёт этот разговор, и что я не смогу держать все внутри себя. – Или вообще…, – предположение застревает где-то на подходе, сражаясь с языком, не поворачивающимся для произнести таких слов, за право озвучить идею. – Порезал сам себя, – заканчивается за меня смелую догадку Евгений Афанасьевич, выруливая с асфальтированной парковки перед зданием городской милиции на обыкновенную улицу с однополосной дорогой. Курортный сам по себе небольшой, поэтому и проезжие части здесь максимально узкие, не позволяющие развернуть двух или трехполосное движение. – Ты же тоже его подозреваешь, но всеми силами пытаешься доказать себе обратное. По твоим глазам бегающим последние четыре дня все понятно, Свет. Ты от него как от огня уже отшатываешься, раньше так не делала.       Шумно сглатываю накопившуюся слюну, поджимая губы. На лбу уже выросла бегущая строка с большими красными буквами и текстом: «Я подозреваю Ивана Злобина в совершении убийств»? Иначе как так быстро, без слов и обсуждений можно понять моих тараканов в голове? Или это банальный опыт? – Я слишком много за ним замечала, но не продавала значения, – пожимаю плечами, пальцами ковыряя край пояса пальто. Торчала бы из него зять маленькая ниточка, я бы непременно дернула за нее и надергалась так, что пояс распоролся бы на две части. – Он поздно приходил, не объясняя почему, а на следующий день обнаруживались новые трупы. Я видела у него волос на спине, когда мы выходили из моей квартиры. От него пахло гарью накануне нахождения тех сожжённых скелетов. И место это он понял из трех слов, а с Вами не поделился, только Райкиной рассказал и мне. Я-то ладно, его любому слову бы поверила, а вот Надежда Семёновна если бы слышала, что Ефимова говорила, тоже бы сомневаться начала. Ну невозможно это, слишком гениально, – прикрываю глаза и опускаю голову. – Я плохой следователь, да? – Это Злобин слишком умный, – автомобиль, мягко скользящий по полупустым улицам дневного Курортного, останавливается на светофоре перед пешеходные переходом. На проезжую часть по зебре не выходит ни один человек. Город вообще выглядит вымершим. – Он нас всех вместе наёбывал, а мы и довольны. Помнишь, он нашёл магазин, где ленту купили, на которой повесили Ершову и еще одну жертву, головой в болото это? – припоминаю такое. Тогда мы обзванивали все похоронные бюро в городе в поисках этой несчастной ленты. Звонков было не счесть, однако удача и тогда выпала Ване. – Мы когда туда собрались, он сказал, что за бланками вернётся. Вспомни, возвращался он или нет? – Нет, они как лежали на краю стола, так и лежали, – сощуриваюсь, пока в голове формируются причинно-следственные связи между услышанным и воспоминаниями. – А в этой лавке вы нашли только мёртвую хозяйку и сбежавшего убийцу. Значит он заранее позаботился, чтобы его было некому опознать. – Молодец, Светик, память у тебя хорошая, и мозги работают, – совершенно безэмоционально произносит Боков. – Ни бланки не взял, ни женщину бедную не пожалел. Про мед ты же тоже слышала? Только опиум был в одной единственной банки, которую он якобы у жены своей забрал, остальные были чистые. Отпечатки с кольца Ефимовой тоже пропали в последний момент, а потом волшебным образом нашлись. Сечешь, что он проворачивал? – А теперь пытается выставить себя несчастной жертвой, чтобы отвести внимание, – прихожу к подобному заключению, царапающему в груди изнутри. Сомнений практически не остаётся, ибо столько совпадений не могут произойти по счастливой случайности. Разумеется, прямого доказательства, указывающего на Ваню все ещё нет, но как будто найти его не составит большого труда.       Боков отпускает с руля правую руку, полностью доверяя управление автомобилем левой, и засовывает свободную в карман куртки. Пошарив там несколько мгновений, он достаёт оттуда прозрачный пакетик с зип-замочком. Сквозь полиэтиленовую плёнку отчетливо виднеется очертания пули, слегка запачканной запекшейся кровью, пылью и землёй. Зажав пакетик между пальцев, он передаёт его мне. Поднимаю предоставленную улику перед собой и кручу в воздухе, недоуменно разглядывая содержимое сквозь плёнку. – Это, Светик, пуля, которая Живого насквозь проткнула. Знаешь кто стрелял? – он поворачивается на меня, через пару секунд моего молчания самостоятельно отвечая на свой вопрос. – Ваня. По его недальновидному плану пуля должна была остаться лежать среди листьев, но Варя нашла её. И теперь мы все дружно узнали, что такой же пулей была убита продавщица в похоронном бюро. Вот так вот получается.       Идеальная картинка идеального человека в моих глазах рассыпается окончательно. Ему я могла доверять порой больше, чем самой себе или своим родным, он казался самым замечательным человеком в моей жизни. Бывало, что я захлебывалась в слезах по ночам, чисто и искренне завидуя Дине, потому что именно ей достался такой прекрасный и чуткий муж. Сколько времени потрачено на слепую влюбленность и тупое ожидание его внимания. Какая же я дура.              Помимо личного разочарования в давнем знакомом на совесть давило разочарование в самой себе. Если бы я не была такой наивной и глупой, можно было бы предотвратить или, как минимум, уменьшить количество девушек, пострадавших от его рук. Все время я была как нельзя ближе к разгадке, чем все остальные сотрудники отдела, работающие по данным преступлениям. Маньяк буквально ходил перед моим носом часами, сутками находился со мной в одном помещении, заходил в мою квартиру, сидел со мной на одной кухне, спал в одной кровати, возил на своей машине. Насколько умело ему нужно было изображать нормального, адекватного парня, чтобы никто, даже люди из близкого окружения, не смогли даже допустить мысли о его причастности к кошмарным и зверским убийствам.              Теперь получалось, что все его слова, все его действия и поступки, которые выдавались за искренние, совершаемые с благими намерениями и высокими чувствами, оказывались банальной пылью и игрой на людях. Каждый шаг был тщательно сделанным расчетом, каждый вдох имел целый ряд предпосылок и являлся часть одного большого плана, внезапно давшего трещину. Я уверена, Ваня до сих пор убежден в безупречности своей идеи, не заметив мелкие погрешности, допущенные в процессе реализации.              Осознание масштаба катастрофы в личной и профессиональной сфере жизни доходит полностью только сейчас. Как и тогда, на заброшенной фабрике, тело начинает пробивать крупной дрожью, глаза мгновенно намокают, будучи широко раскрытыми от ужаса. Только теперь придется успокаиваться самостоятельно.