Переродился ледяным божеством и теперь меня хотят все трое.

Спустя час ты выходишь из горячих источников. Тело расслаблено, кожа слегка порозовела от горячей воды, а по спине стекают влажные капли. Как и было задумано, ты набрасываешь на себя лишь один слой нижних одежд — тончайший, полупрозрачный белый шелк. Он предательски липнет к влажному телу, подчеркивая узкую талию и рельеф мышц, а ворот распахнут достаточно глубоко, чтобы обнажить острые ключицы. (Внутренний пупсик подмигивает воображаемому зеркалу: «Если они после этого не встанут на путь истинный, то я вообще не знаю, как работает это спасение мира!») Ты возвращаешься во внутренний двор. Ночь стала еще темнее, лишь магические фонари мягко освещают беседку. К твоему удивлению, Пик не разрушен. Более того, трое Владык стоят в ряд. Они дышат немного тяжело, словно только что вагоны разгружали (или пытались заставить Демона писать ровно), но при твоем появлении замирают, как вкопанные. Их взгляды синхронно падают на твою обнаженную ключицу. Затем ниже. Шелк просвечивает. Влажные волосы льнут к шее. Чи Янь сглатывает так громко, что это слышно на другом конце двора. У Лун Юэ вертикальные зрачки расширяются, поглощая радужку. Глаза Е Чэня вспыхивают нездоровым, голодным фиолетовым огнем. — Учитель... — голос Призрака звучит ниже обычного, с легкой хрипотцой. — Мы... закончили. На столе лежат три идеально исписанных свитка. (Судя по тому, что от свитка Демона слегка фонит драконьей и призрачной ци, работу они делали с применением магии, но формально придраться не к чему). Они стоят так близко друг к другу и так напряжены, что кажется, ткни их пальцем — и раздастся взрыв. Твой вид в одном халатике стал для них критическим ударом по психике. Ты делаешь медленный, почти ленивый шаг к низкому столику. Тончайший мокрый шелк, как вторая кожа, безжалостно облепляет каждое твое движение. Сзади ткань предательски плотно прилипает к твоим ягодицам, подчеркивая их упругую, идеальную форму с каждым шагом. Спереди же влажный материал не оставляет простора для фантазии, отчетливо обрисовывая тяжелый контур твоего мужского достоинства. Ты не низкий — вполне внушительные для заклинателя 175 сантиметров идеальных пропорций, — но эти трое монстров всё равно возвышаются над тобой, как горы. Приближаясь, ты краем глаза (строго сохраняя ледяное выражение лица) замечаешь их реакцию. Там, под их белоснежными ученическими штанами, ткань натянулась так, что грозит порваться. Размеры этих... «проблем» откровенно пугают. (Внутренний пупсик нервно сглатывает: «Святые угодники... У меня, конечно, всё отлично с анатомией, но то, что у них там торчит... Это же незаконно! Это оружие массового поражения! Если они когда-нибудь пустят это в ход, я же порвусь как их черновики! Так, спокойно. Не смотреть им ниже пояса. Я гордое, недосягаемое божество, которое выше мирских страстей!») Ты останавливаешься прямо перед столиком. Три пары глаз, вспыхнувших во тьме багровым, золотым и фиолетовым огнем, неотрывно следят за тобой. Воздух вокруг них становится таким плотным и горячим, что влажный шелк на твоем теле начинает слегка парить. Ты плавно наклоняешься над столиками, чтобы рассмотреть свитки. Это движение становится фатальным для остатков их самообладания. Ворот твоего халата распахивается еще шире, обнажая бледную, идеальную грудь. Капля воды медленно скатывается по твоей шее, скользит по ключице и исчезает где-то в ложбинке на груди. Одновременно с этим ткань сзади натягивается на твоих бедрах до опасного предела. Ты слышишь, как у Чи Яня (Демона) с хрустом ломается кисть, которую он всё еще сжимал в руке. Его дыхание становится хриплым, звериным. Лун Юэ (Дракон) издает звук, подозрительно похожий на сдавленный рык, а его золотые зрачки сужаются до тончайших игл. Он не моргает, словно боясь пропустить хоть миллиметр открывшегося вида. Е Чэнь (Призрак), чья улыбка всегда казалась приклеенной, сейчас сидит с абсолютно серьезным, потемневшим от невыносимого желания лицом. Его бледные пальцы впились в край стола так сильно, что цельный кусок нефрита под его рукой пустил мелкую паутину трещин. Ты делаешь вид, что абсолютно не замечаешь ни их сдавленного, тяжелого дыхания, ни треска ломающегося стола, ни тем более тех внушительных «палаток», что они разбили в своих ученических штанах. Твой взгляд невозмутимо скользит по ровным столбцам иероглифов. — Для первого раза — сносно, — произносишь ты ровным, равнодушным тоном, наконец отстраняясь и выпрямляясь. Трое Владык синхронно выдыхают (или разочарованно стонут про себя), когда шикарный вид скрывается, а влажная ткань возвращается на место. — Ваши покои в восточном крыле павильона. Вы свободны, — ты бросаешь на них последний, пробирающий до костей ледяной взгляд, в котором нет ни капли осознания того хаоса, что ты только что устроил в их организмах. — Спать. И чтобы до рассвета я не слышал ни звука. Развернувшись, ты плавно направляешься к своим дверям. Влажный шелк на твоих ягодицах ритмично покачивается в такт шагам, оставляя троицу глотать ртом воздух и бороться с инстинктами, которые прямо сейчас вопят им: «СХВАТИТЬ И УТАЩИТЬ В ПЕЩЕРУ!». (Внутренний пупсик нервно перекрестился всеми известными знаками: «Уф, пронесло! Ушел красиво, ни разу не споткнулся! А теперь бегом в кроватку, завернуться в одеяло гусеничкой и молиться, чтобы ночью ко мне не вломились три озабоченных стихийных бедствия!») Ты закрываешь за собой двери спальни, на всякий случай щелчком пальцев накидываешь на них пару мощных запирающих талисманов (от греха подальше), сбрасываешь мокрый халат и, переодевшись в сухие спальные одежды, с блаженным вздохом падаешь на свою огромную, мягкую кровать, но, вопреки усталости, сон не приходит сразу. Ты лежишь на спине, глядя в резной потолок с танцующими в свете луны тенями балдахина, и в твоей голове всплывает одна-единственная, до ужаса отчётливая картина. Три «палатки». Три. Просто. Невозможно. Огромные. Палатки. (Внутренний пупсик, окончательно потеряв всякое божественное достоинство, обнимает коленки и раскачивается: «Нет, ну я серьёзно. Вы видели, что там у них в штанах?! Это же не анатомия, это стихийное бедствие! У Демона, кажется, свой отдельный регион по налогам. У Дракона — подозрение, что он там прячет вторую шею. А у Призрака... знаете что? У Призрака я даже смотреть не стал, потому что моя психика сегодня уже сдала все нормативы по ГТО.») Ты медленно переворачиваешься на бок, подтягивая одеяло к подбородку, и впервые за эти два безумных дня позволяешь себе честно, без маски, без внутренних шуточек, обдумать своё положение. Бог — благословенный, да будь он проклят — прислал тебе задание: соблазнить трёх владык мира. На бумаге звучало даже мило. Гарем, роскошь, вечная жизнь. Ха. Ха-ха. Ха-ха-ха. На практике выяснилось, что: а) это древние апокалипсисы в теле фотомоделей. б) Их духовная энергия пробивает твою ледяную ауру, как нож пробивает варёное яйцо. в) У них в штанах — ЭТО. (Внутренний пупсик серьёзнеет, впервые за день снимая клоунский нос: «Так. Давай по фактам. Допустим, Бог хотел, чтобы я их соблазнил. Допустим, я справляюсь — ну, не благодаря уму, а благодаря его мутным "читам с аурой морозного лотоса". Окей. Но что будет, когда они решат... перейти к конкретике? Когда у троих одновременно сдадут нервы? А сдадут они, судя по сегодняшнему, примерно через три, максимум четыре провокации. И вот тогда вопрос не "спасу ли я мир", а "донесут ли меня до целителя или сразу на погребальный костёр".») Ты резко садишься в постели. Луна освещает твоё бледное, красивое до неприличия лицо, но внутри тебя в эту минуту не божество и не старейшина, а очень трезвомыслящий, очень напуганный современный парень, который внезапно вспомнил, что за последние сутки два раза чуть не умер от одного только вида мужских бёдер в мокром шёлке. (Внутренний пупсик, сложив руки за спиной, расхаживает по воображаемой стратегической карте: «Слушай, дружок. Спасение мира — это, конечно, благородно. Но моя задница — и, скажем прямо, вообще всё, что ниже пояса, — мне лично дороже любого мира. Особенно мира, который я знаю два дня. Поэтому запоминаем, как "Отче наш": Пункт первый. Никогда не оставаться с тремя в одной комнате без путей отступления. Пункт второй. Запасной план. Мне нужен. Запасной. План. Пункт третий. Где бы раздобыть какой-нибудь артефакт телепортации. Или порошок, от которого Повелитель Демонов хотя бы чихнёт и отвернётся на пять секунд. Или что-нибудь. Что угодно. Я не гордый.») Ты решительно тянешься к туалетному столику у кровати, достаёшь чистый свиток, кисть и начинаешь при свете лунного фонарика аккуратно, каллиграфически выводить на нём один-единственный список. Ты назовёшь его в уме «План Б». Потому что «План А» — «соблазнить и выжить» — уже начал пугающе трещать по швам. Ты записываешь: — Найти в библиотеке секты разделы о Техниках Мгновенного Перемещения. — Выяснить, есть ли на Пике Падающего Снега тайные ходы. — Узнать у Главы Секты, какие сёкта-союзники у Облачных Глубин находятся подальше отсюда. Желательно за океаном. Желательно на другом континенте. Желательно в параллельном измерении. — Спрятать в пространственное кольцо много мармелада. Это не относится к побегу, но моральная подготовка тоже важна. Ты перечитываешь список, удовлетворённо киваешь и бережно прячешь свиток в самый дальний ящичек столика, накладывая поверх простенький, но очень злобный талисман от чужого взгляда. (Внутренний пупсик облегчённо выдыхает, впервые за день: «Вот. Теперь я могу спать. Если что — у меня есть план. И даже если всё пойдёт по одному месту, я хотя бы умру с мармеладкой во рту, а не просто так. Достойная смерть для достойного человека.») Ты откидываешься обратно на подушки, закрываешь глаза, и уже через полминуты твоё дыхание становится ровным и глубоким. Морозный лотос, потревоженный твоим волнением, снова сжимается в аккуратную ауру вокруг спящего тела, мягко мерцая в лунном свете.

***

[ЗА КАДРОМ: Далеко, очень далеко от Пика Падающего Снега — на другом краю мира, в месте, куда не заглядывает ни один живой человек уже несколько тысячелетий, — что-то шевельнулось. Это было странное место. Когда-то здесь, по слухам, находился древний храм, но время стёрло его до фундамента, а потом и фундамент ушёл глубоко под землю, зарос мхом, травой и чёрным лесом, в котором не пели птицы. В самом центре этой мёртвой поляны стоял единственный уцелевший камень — высокий, белый, весь покрытый выцветшими от времени печатями, похожими на тонкие серебристые нити. Печати эти держались тысячу лет. Они держались, когда рушились империи. Они держались, когда умирали и рождались боги. Они держались ровно и безупречно, словно вплавленные в самою ткань мироздания. Но сегодня — одна из нитей дрогнула. Тончайшая. Почти невидимая. Если бы кто-то из великих заклинателей этого мира находился рядом, он бы даже не заметил. Но нить дрогнула, и по белому камню пробежала едва уловимая трещинка, тоньше человеческого волоса. А под камнем, в глубине промёрзшей земли, в саркофаге из чёрного хрусталя, кто-то вдохнул. Впервые за тысячу лет. Глаза открылись медленно, словно веки весили по пуду каждое. Разбавленное молоком серебро радужки слепо уставилось в темноту. Длинные серебристо-белые волосы, запутанные и пыльные, рассыпались по плечам. Бледные, исхудавшие пальцы дрогнули — и сжались в слабый кулак. Сознание возвращалось обрывками. Обиды. Ярости. Горя, настолько древнего, что оно превратилось в камень где-то на месте сердца. И — запаха. Он едва уловимо просачивался сквозь камень, сквозь землю, сквозь тысячу лет и тысячу ли расстояния. Тончайшая, почти иллюзорная нить чужой ауры, что поднималась откуда-то с далёкого севера, — аромат морозного лотоса, переплетённый с чем-то ещё, с чем-то... Знакомым. Мучительно знакомым. В чёрном хрустале саркофага глаза сузились. Слепая радужка вдруг сфокусировалась, и в её серебре мелькнула тонкая, дрожащая искра — не ярости, не безумия, а чего-то гораздо более опасного. Узнавания. — ...Лань..? — одними сухими, растрескавшимися губами, без звука, беззвучно прошелестел саркофаг. Имя, которое этот мир не слышал уже тысячу лет. На белом камне наверху появилась ещё одна трещинка. А далеко-далеко, на Пике Падающего Снега, спящий Старейшина вдруг едва заметно нахмурился во сне. Что-то кольнуло его в груди — коротко, странно, почти нежно, как если бы кто-то позвал его по имени, которого он никогда не носил. Но это длилось секунду. Потом аура морозного лотоса снова окутала его покоем, и он спал глубоко и крепко до самого утра, ничего не зная ни о саркофаге, ни о трещинах, ни о той тонкой серебристой искре, что только что пробудилась на другом краю мира и смотрела теперь в темноту своей тюрьмы с единственной, кристально чёткой мыслью: «Найти.»]