Pharaoh Curse

Луч фонаря высвечивал в темноте ровные стены и длинный-предлинный коридор, в котором высокорослый профессор мог шагать свободно, не сгибаясь в три погибели. Тьма поглотила Данте сразу, едва он сделал пару шагов от силуэта арки, в которую вошёл, и рассеиваться не планировала. Собственный фонарик казался ему ничтожным, но светить им было всяко лучше, чем ориентироваться на дрожащее пламя зажигалки. Данте поймал себя на том, что вчерашняя эпопея с батарейками затронула и его самовольство. В общем, если у фонаря в его руке кончится заряд, придётся несладко. В сумке у него было всё, пожалуй. Кроме батареек. И в кого Джимми такой растяпа? Настроение кардинальным образом улучшилось. Данте быстро перестал думать о том, что делает как о безумстве или ужасающем самодурстве. Это – необходимая мера, только и всего. Если остальные на неё не способны, то вполне справедливо, что глава экспедиции возьмёт на себя такую ответственность. В случае успеха (непременного успеха) он вылезет из этой тёмной дыры героем, как и планировалось, соберёт толпу рукоплескателей и будет отмахиваться: «Ах, да что вы, это такой пустяк для человека вроде меня. Мне захотелось – и я сделал. Пришёл, увидел и победил…». Что будет в случае неудачи, Данте совсем не думал. Смерть под каменным завалом или отравление спорами тысячелетней спидозной гангрены – это никому не интересно. Всё равно найдутся умельцы, которые припишут такую дурацкую смерть проклятью древней гробницы. Странно. В гробницах коридоры обычно узкие и крутые, такие, что человек близкий ростом к Данте будет непременно сутулиться. Здесь он насчитал от входа уже шагов пятьдесят. Более того – вытянутой рукой он не мог дотянуться из центра коридора ни до потолка, ни до стен. Богатство свободного места вынуждало думать его и о ещё одной любопытной, но смущающей детали: ноги не спотыкались о всякий хлам. На семидесятом шаге Данте остановился. Из-за спины до него ещё долетали частички шума оплота человеческой цивилизации, которую он притащил с собой в пустыню, а вот впереди была такая тишина, какую ещё называют плотной. Она, как и прохлада, ощущалась физически. Он обвёл фонариком пространство вокруг себя, поняв, что именно в этой точке, кажется, начинается вотчина мертвеца. Стены, до этого пустевшие, покрывались узорами. А впереди у ног Данте был чёрный провал лестницы с очень уж аккуратными каменными ступенями. Всё-таки не всё здравомыслие у него выветрилось. По крайней мере, так он думал. В темноте все чувства профессора были обострены до предела, поэтому стоило ему услышать далеко за спиной вполне ожидаемо тревожный клич Джимми, как он молниеносно выключил фонарик и замер, прислушиваясь. Он ведь шёл по прямой. Увидеть в тёмном идеально ровном коридоре свет труда не составит. А если Джимми рванёт к нему, плакала вся конспирация… Нельзя допустить, чтобы он рванул к нему и начал гундеть, нельзя, чтобы Ингрэм встал в позу и начал отчитывать за безответственность и излишний риск того, кто всегда демонстрировал крайнюю степень ответственности и заботы о рисках. К чёрту. Если вернуться сейчас, это слишком сильно ударит по гордости. «Я только разведаю, - мысленно оправдывал себя Данте. – Я только посчитаю шаги и по ним потом нарисую примерный план помещений, когда вернусь. А вернуться будет удобно в обед, когда никто меня не увидит. Пусть лучше это всплывёт как бы между делом уже позже, чем меня застукают прямо на месте и поставят в угол.» Шаги Данте и правда считал. Он считал это необходимостью, так как каким-либо образом помечать стены было бы кощунством. Натренированному мозгу никогда не составляло труда уже в уме по подсчитанным шагам и направлениям прикидывать карту пути, что не раз выручало и точно выручит ещё разок, если Данте останется в темноте. Изо всех сил напрягая слух, Данте подслушал, как Джимми, кажется, направили искать его у палаток. Можно снова включить фонарь, успевший к тому моменту уже приятно остыть. Окружённый сплошными Атонами, тянувшими свои руки со всех стен прямо к нему, Данте направил фонарик вниз и стал спускаться, внимательно глядя под ноги. При этом его не покидало странное ощущение используемости пространства, которое его окружало. Когда вход сюда только вскрыли, он весь был завален песком, который пришлось на тачках выносить копателям несколько часов подряд. Пройти и не запнуться при этом было нереально даже до камеры с горшками – всё было в плохом состоянии. Ощущалось время, не прошедшее для античного строения даром. А здесь? Здесь как будто только вчера кто-то заботливо смахнул с барельефов пыль и подмёл пол. Данте чувствовал перед этим некий трепет и при этом не испытывал подозрений о том, что это место ранее было разграблено. Он знал, как действуют чёрные копатели. После них не остаётся ни одного живого места, зато мусора – вдоволь. Здесь же тысячелетиями не было никого. По крайней мере, так могло показаться… Светя себе под ноги, Данте также вынужден был смотреть вниз, на пол, чтобы знать, чем и когда кончатся ступени. Кончились они ровным полом, на котором луч света поймал в круг вопиющую, невообразимо неуместную деталь, мигом привёдшую Данте в животное бешенство. Рыча проклятья себе под нос, Данте бегом взобрался по ступеням обратно и встал на четвереньки, тщательно осматривая пыльный пол. Ну конечно. Вот она, пакость. Вперемешку со следами его собственных ботинок тянулись следы чьих-то босых ног. - Сука, сучий ублюдок, сукин сын, - зашипел он, прослеживая целую их вереницу взглядом от самого входа. – Наверняка кто-то из этих сраных репортёров влез сюда, пока мы не видели, а обувь снял, чтобы не было слышно, как он топочет своими ёбаными копытами… По-хорошему надо было вернуться и сразу объявить команде о том, что в потенциально опасную зону пролез какой-то идиот, но Данте заметил, что обратных следов не было. Значит, какой-то идиот всё ещё там. На ум сразу же пришёл самый очевидный и нелицеприятный вывод: некто заплутал в темноте и сидит где-то там уже пару часов, потому что всё это время у входа кто-то был и точно заметил бы постороннего. Дерьмово. Из всех людей в экспедиции Данте, как ни странно, являлся наиболее компетентным человеком для разрешения такого рода ситуаций. Подготовка и сила позволяли ему и организовать первую помощь, и в случае чего вынести пострадавшего на себе. Не звать же шестидесятилетнего Бёрта Ингрэма в эту нору. Кроме возмущений тот ничего сделать не сможет. Он зашагал вперёд, замечая, как изменилось окружение после лестницы. Узоры стали густыми и заполонили все стены и потолок, изображая нетипичные для Египта сюжеты. Данте замедлился, внимательно разглядывая стену, плотно покрытую стилистически странной смесью традиционных местных иероглифов и чего-то иного. Все ранее сделанные находки, связанные с Арреном, имели идентичный стиль. Помимо вопиющих в своей жестокости и похоти барельефов находили также множество изображений того, как очень европейская на вид армия ставит египтян на колени. Здесь Данте наблюдал точно такую же картину, имевшую, впрочем, развитие: за крайне длинной «очередью» мужчин с солнцем на щитах стоял лично Аррен и хвастался головой фараона, надетой на острие копья. Он представал во всём своём великолепии, невольно заставляя Данте задуматься: как выглядит это тело спустя столько времени? Вряд ли оно сохранило свои длинные золотые волосы и холодную изящную красоту, описанную находками. Профессор привык воспринимать найденные мёртвые тела как личности и думать о них соответствующе. Однако Аррен был, пожалуй, одной из немногих таких личностей, на которых он бы хотел взглянуть хотя бы глазком тогда, когда они были живы. Он просто хотел знать: так ли он хорош, как его описывают? Или это очередная прикраса? Аррен, судя по всему, обожал Атона. Ещё бы. Ты – правитель, являешься в новые земли, увешанный солнцами, перекрещёнными мечами. Кто из местных богов тебе понравится больше всего? Конечно, рукастое солнце. Почти на всех картинках Атон в своих руках-лучах держал меч или несколько. Это говорило Данте о том, что к созданию изображений точно приложил руку Аррен – подобная тенденция появилась только при нём. Что-то профессора совершенно не удивлял ранний возраст смерти такой блистательной личности. Потому что надо учиться на опыте Эхнатона. Продолжая слегка удивляться размерам подземных помещений, Данте обнаружил, что коридор за лестницей значительно расширялся и имел ещё несколько ответвлений. Следы справедливо вели в единственное доступное – остальные были явно очерчены как арки, но задвинуты или завалены изнутри такими камнями, какие не удастся сдвинуть с места без инструментов. Данте был уверен, что за ними хранилища с утварью, которая должна пригодиться правителю после смерти. Это безусловно интересно, но это – не труп. А профессор не желал останавливаться, пока не найдёт тело. Ему казалось невозможным, что Аррен мог разделить судьбу сотен мумий, сожранных пару столетий назад европейцами. За аркой, куда вели следы, раскинулась неожиданно крупная зала. Данте в растерянности остановился сразу за порогом, заводив туда-сюда фонариком. Это вообще какая глубина? Потолок здесь был, кажется, больше трёх метров в высоту. У профессора перехватило дыхание, когда он начал понимать, какая это работа для античных строителей. Зала была относительно небольшой по современным меркам, квадратной по площади, однако по её периметру стояли колонны, всё сплошь покрыто резными узорами и, судя по блеску, позолотой. Даже в болезненно-жёлтом свете фонарика можно было разглядеть буйство красок, не аляповатое и вульгарное, а стройное, выверенное, как и каждый сантиметр помещения. Ни трещин, ни провалов, ни мусора. Всё это походило на готовую музейную экспозицию. У стен даже были разложены какие-то предметы – Данте быстро окинул их взглядом под лучом фонаря, но от волнения едва ли разобрал что-то кроме нескольких ваз и каменных ящиков. Испытывая трепет, сходный с божественным, он поспешил пройти в следующий зал. И даже не подумал о том, что как-то всё складывается слишком уж удачно. Этот урод, который сюда влез, мог попытаться прихватить что-то из местных сокровищ, думалось Данте. Он воображал, как наглый вор мог задумать продать эту вещицу в обход науки. Подобная перспектива только подкармливала порывы профессора к насилию, возникшие с самого утра сегодняшнего дня. Он уже решил для себя, что разок заехать по морде человеку, проигнорировавшему с десяток предупреждающих знаков и весь здравый смысл – это терапия, а не преступление. Для кого именно – это уже детали. Данте так точно почувствует себя от этого легче. При всём великолепии гробницы Данте не мог наслаждаться ей без досадного чувства, что он здесь не первый. Это ведь навсегда останется в истории. Этого получится избежать только в случае, если профессор своими руками убьёт вторженца и без свидетелей закопает тело в пустыне. Кто-то ведь наверняка растреплет что-то своим друзьям, и понеслась: уже весь мир судачит о том, что крутого археолога обошёл какой-то хитрый засранец. Может, не стоило делать эту экспедицию своим манифестом. Тогда обид было бы меньше. Вторую залу он как следует не рассмотрел, однако понял, что по величине она куда больше, чем первая. Здесь фонарик не доставал ни до чего конкретного, даже до стен. Зато профессор вновь обнаружил следы. А потом в темноте впереди Данте раздался странный звук, явно намекавший на присутствие второго человека. - Вот ты где, чучело, - вмиг загорелся он, с угрожающим видом поспешив туда, откуда услышал шум. – Немедленно иди сюда и выворачивай сраные карманы! Звук его ботинок почему-то не звучал эхом, но это было не обязательно для полноты картины. Данте и без того выглядел настолько взвинченным, что любой бы испугался. Из всех чудовищ, охраняющих покой фараонов, он был самым опасным. Что-то зашелестело. Закатанные рукава позволили почувствовать локтем дуновение ветра где-то совсем близко, как будто кто-то прошёл мимо, но Данте не услышал шагов. Прежде, чем он успел опомниться, что-то хлестнуло его по костяшкам. От неожиданности он чуть не взвизгнул: удар был не сильный, но настолько неприятный, как будто по нерву прошёл электрический ток. Пальцы сами собой разжались, фонарик отбросило в сторону. Он покатился по каменному полу, лихорадочно разбрызгивая свет по стенам, а затем издох, оставив Данте в полной, кромешной тьме. И как только стекло не разбилось? Это такая наглость, что у Данте даже не нашлось ни слов, ни криков. От избытка чувств он задохнулся и не сразу вспомнил, что надо что-то делать – ловить фонарь, рискуя вписаться головой о колонну, или выуживать из кармана зажигалку. Кто-то не просто проигнорировал его слова – кто-то ударил первым. Неожиданно в полном визуальном и ощущенческом вакууме запахло гарью. Данте с ужасом пронаблюдал, как возле стены загорается жаровня – обычный горшок с углями на высокой подставке. Потом загорелась вторая. Этим предметам три тысячи лет, они простояли здесь нетронутыми, а кто-то задумал поджечь их и повредить ценнейшие находки! С бешено колотящимся сердцем профессор рванул к ним, даже не зная, как и чем может залить огонь, пока не стало поздно. У него была фляга с водой в сумке, но пока её достанешь и откроешь… Однако прежде, чем он успел дойти до стены, что-то упёрлось ему в горло. Что-то холодное и острое. И тут он понял, что это был за странный звук, который он здесь услышал. Это лязг металла о камень. Что сказать, когда к горлу приставили лезвие? Данте был научен, что ничего – нужно только поднять и показать ладони, что он и сделал. Любые слова только увеличат риск получения травмы, не совместимой с жизнью. Ему хотелось взглянуть на храбреца, который решил размахивать ножом в гробнице. Вскоре ему представилась такая возможность, когда кругом (крайне нестройно и оттого совсем не драматично) зажглись факела и жаровни. Почему-то сами. Сразу стало понятно, что к горлу приставлен не нож. Его и другого человека разделял неожиданно длинный для современного мира клинок, изогнутый, изящный и украшенный позолотой. В общем, точно такой же, как на сюжете на стене рядом. Данте втупую уставился перед собой, почему-то впав в прострацию. Пока один конец клинка был приставлен к его горлу, второй держал человек с золотыми волосами и чёрным взглядом фарфоровой куклы. Незнакомец был красив. Пожалуй, даже слишком красив – подобная красота у других обычно вызывала закономерную зависть. Ему бы позавидовали даже ангелы – этим правильным чертам лица, нежным, но нисколько не феминным, прямым, почти идеальным, но неидеальным ровно настолько, чтобы не казаться приторными. Этой аристократично бледной коже со здоровым оттенком, этому телу, сошедшему с античных статуй и старых картин. Белому телу. В Египте. Нечему ангелам было завидовать только в глазах, одинаково чёрных на всех барельефах, фресках или мозаиках. По-хорошему они должны быть карими. Но в таком полумраке разглядеть в них этот цвет было невозможно. Они взаимно пялились друг на друга в крайне густой и вполне телесной тишине. Данте ссутулился, так как чувствовал, что его позвоночник уже не может качественно поддерживать его в вертикальном положении. Ссутулившись, он стал с вооружённым незнакомцем одного роста. Вывод: тот немногим ниже Данте. Но это всё нихрена не имеет значения, когда у твоего противника сраный ятаган в руке. Данте знал, что это за ятаган. Он сам был большим любителем и знатоком оружия, огнестрельного и не очень, но это – одна из причин пристального интереса к гробнице и к Аррену в целом. Клинок был с ним на множестве картин наравне с копьём и щитом и везде – одинаковый. Это наталкивало исследователей на вывод: это было особенное, личное оружие. Вероятно, придуманное им самим. В древнем Египте и знать не знали о ятаганах. Весь мир так и продолжал о них не знать, пока они не начали распространяться благодаря Османской империи веке так в шестнадцатом. Откуда тогда такая штука в году с припиской «до нашей эры»? Из-за подобных мелочей, пожалуй, Аррена из всех древних правителей обвиняли в сотрудничестве с пришельцами в равной степени часто, как и строителей пирамид. И этот ятаган теперь метит в его сонную артерию. Штука эта создана наносить ужасающие рубящие раны. Она легко рассечёт воздух быстрее, чем ты успеешь подумать. Ей легко кромсать народ в тесных пространствах, где меч или копьё будет бесполезно. А что было у Данте? Мультитул в сумке и обычный выкидной нож в кармане, маленький, чтобы не изъяли в аэропорту. Да будь у него хоть топорик для льда – это всё полностью бесполезно, если под рукой нет пистолета. А его нет. Потому что провозить своё добро самолётом нельзя. Не будь законы такими строгими, это могло бы сегодня спасти чью-то жизнь. - Убери, - сипловато попросил Данте, взглядом указав на лезвие. Незнакомец моргнул. Данте не был уверен, что он вообще что-то понял. Он плохо знал арабский, не говоря уже о египетском диалекте, на котором говорили местные, а все носители языков, которыми он владел отлично, умерли несколько тысяч лет назад. Кроме испанцев, немцев и французов. В общем, просьба нисколько не сработала, только вынудив Данте чувствовать себя неловко. Странно: любой здравомыслящий человек попробовал бы попросить на всех мыслимых и немыслимых языках, если бы от этого зависела его жизнь, но Данте стоял, как болванчик, только слегка покачиваясь в такт своему дыханию. Он прикидывался деревцем на ветру. Не давало покоя одно. Нет, не одно, но это было самым главным. Человек напротив. Откуда у него клинок, что он делает под землёй и почему так одет? Данте с трудом заставил себя отлипнуть от его чёрных глаз и опустить взгляд ниже. На том были только светлые расшитые штаны из какой-то лёгкой летящей ткани, на вид чем-то напоминавшей шёлк. Торс и руки увешаны небрежно повязанными и сползающими кусками ткани, похожими на бинты, один такой висит на шее, имитируя ожерелье. Какие-то неброские золотые украшения. Данте не смог разглядеть, какие. Взгляд спустился к полу. Незнакомец был без обуви. Сука. - Так это ты тот мудак, который влез в гробницу! – прострация мигом покинула Данте вместе с остатками инстинкта самосохранения. – Положи эту срань и проваливай! На улице тебе пиздец, потому что я лично довезу тебя до Каира и прослежу, чтобы тебе надрали зад! Незнакомец снова моргнул. Это начинало действовать на нервы. Данте не заметил, чтобы он как-то двигался или даже дышал. Внезапно лезвие надавило на горло сильней, а странный тип пошевелился впервые за всё время: повернул голову в сторону, лаконично указывая куда-то к стене. Данте понял – это значит «иди». Пришлось повиноваться, хотя профессору хотелось выдернуть клинок из чужих рук и пару раз со свистом приложить его плоскость о чужое бедро вместо ремня. Это может быть не менее больно, чем рана с кровью. Но всё это – просто милые фантазии, пока он крабьими шажочками боком пятился в указанном направлении, пытаясь одновременно следить и за лезвием, и за тем, куда ступает нога. Этот тип что, сумасшедший? Один из тех, кто садится на выставленную в качестве экспоната мебель в музеях, пытается влезть на древние строения или по-иному опорочить историю. Только вот Данте никак не мог понять, откуда он тут взялся. Пешком дойти по пустыне сюда невозможно – умрёшь и высохнешь за день, особенно если одет вот так. Машину все бы точно услышали. После отбытия Амира их больше никто не посещал, а имеющийся на месте транспорт больше не заводили и не перемещали. Но ведь вход откопали совсем недавно. От всего этого у профессора голова пошла кругом. А лезвие тем временем довело его до колонны и надавило снова, указывая вниз. Ну вот, его уже садят на колени. В такой позе людям обычно рубят голову. Данте выругался себе под нос и медленно опустился на пол, всё ещё держа руки приподнятыми. Тип, подозрительно похожий на фреску, нетерпеливо мотивировал его прижаться к колонне спиной. Странно. Она же будет мешать, если всё-таки понадобится снести ему голову. «Если он меня сейчас пришьёт, а потом смоется, вокруг всей этой ерунды поднимется такая истерика, что страшно представить. А смоется он незаметно, раз смог так сюда попасть. Какая нелепица…» Лезвие быстро спустилось ниже и в секунду перерезало ремень сумки. Данте выдал короткое «э!» и попытался её удержать, но что-то схватило его, прижимая к колонне. Белобрысый человек стремительно пододвинул к себе срезанную сумку ногой и снова махнул ятаганом, на этот раз лишая Данте второй по ценности вещи – шляпы. Он зашипел и задёргался, но весь его пыл почему-то мигом поубавился, когда он поднял голову, чтобы в очередной раз возмутиться. Бинты на чужом теле шевелились сами собой, как змеи. Никакой это не ветер. Как бы он ни барахтался, нечто оказалось сильней. Руки завело за спину и спутало за колонной чем-то тканевым, плотным. Очень скоро он оказался в довольно неудобной позе – спина напряжена, слегка выгнутая и плотно прижатая к камню, ноги широко разведены, голени зафиксированы к бёдрам. Бинты, подумал он. Двигаются сами по себе. Это не может быть реально. Невольно он начал задумываться, что человек перед ним как две капли воды похож на изображения на стенах не просто так. - Это всё отравление спорами, - он снова попытался заговорить, глядя, как незнакомец берёт с конца ятагана ранее подцепленную шляпу. – Или кислородное голодание. Тут просто мало воздуха. И я начинаю сходить с ума. Человек замер с его шляпой в руках и уставился на него немигающим взглядом, так что Данте очень быстро стало не по себе. Наверное, он хочет, чтобы тот заткнулся. Но стоит ли слушать галлюцинацию? Странно, ощущения вполне реальные. Но последний опыт галлюцинаций у него был уже так давно, что он и не вспомнит, каково это. На всякий случай лучше не злить человека, у которого есть ятаган. Пялиться ему быстро надоело. Пока Данте бесполезно ёрзал и пытался освободиться, ссаживая хребет о шершавую колонну, человек дотошно исследовал его вещи не хуже охраны в аэропорту. Со всем добром он дошёл до каменной тумбы между колоннами и бесцеремонно вывалил на неё содержимое сумки. Данте с горечью слушал, как грохочет о камень фотоаппарат, увесистый стальной мультитул, фляга с водой, блокнот, карандаши с ручками, чехол для очков, кошелёк, какие-то американские монеты… Всё это осматривалось долго и мучительно, как будто виделось впервые в жизни. Данте наблюдал, как он вертит его камеру, ковыряет пальцами, трясёт у уха и щёлкает затвором. Перебирает монеты, карандаши с ручками. Листает блокнот, вглядываясь в стройный почерк и аккуратные рисунки. Заглядывает в кошелёк и чехол от очков, пробует наощупь тряпку для протирки стёкол. Мультитул, пожалуй, впечатлил побольше остального. С ним он разбирался мучительно долго, пробуя то нож, то штопор, то напильник. У взрослого человека такое поведение видеть было крайне странно. Данте припоминались «дети-Маугли», но он подумал, что это вряд ли тот случай. Волей-неволей он приходил к неутешительным выводам, которые отрицал до последнего, потому что считал себя в первую очередь человеком учёным. Оставив вещи там, где он их разложил, пленитель подобрал с пола фонарь. Взглянул в стекло, покрутил в руках и встряхнул – внутри задребезжали батарейки. Данте хотелось подсказать ему: нажми кнопку, надо нажать кнопку, иначе не загорится. Но если перед ним действительно тот, о ком он думал, то идёт он нахер со своим современным английским. Между ними – трёхтысячелетняя лингвистическая пропасть. Пора начать называть вещи своими именами. Иначе действительно можно сойти с ума. - Ты Аррен? – ляпнул он, надеясь, что тот сможет хотя бы отозваться на звук собственного имени. «Какая же это всё срань, какое безумство…» Незнакомец снова на него взглянул и положил фонарь к остальным вещам, поставил ятаган к стене. Похоже, имя и правда вызвало в нём какой-то отклик. Впервые за всё время их односторонней беседы Данте увидел в этом лице хоть какой-то намёк на ответную реакцию – чужие губы слегка дрогнули, как будто он хотел что-то сказать. Следом он заметил явное усилие вперемешку с замешательством. А потом услышал звук. Нечто короткое, сиплое, замогильное и тут же переросшее в тихий кашель, более сухой, чем пустыня Сахара. Так бывает, если три тысячи лет не используешь речевой аппарат. У Данте эта мысль вызывала мурашки. На время он даже забыл о том, что надо пытаться выбраться отсюда и просто смотрел, запрещая себе моргать, чтобы не пропустить что-нибудь вопиющее. Аррен. Перед ним чёртов Аррен, человек, которого искали столетиями, а он – вот, стоит тут и пытается разобраться, как сделать так, чтобы загадочный железный предмет сделал свет. Пытается вспомнить, как это – говорить. Общаться. Три тысячи лет в изоляции, в полном одиночестве, без людей, без общения, без музыки, звуков чужой речи, без неба, без звёзд и солнца, без намёка на то, что это когда-нибудь изменится. Одни каменные стены, вся эта позолоченная утварь, наваленная тут, как издёвка, все эти рисунки на стенах, изображавшие подвиги былой жизни. Цветастая ткань, ковры, шкуры животных, чей облик уже успел расплыться в памяти. Он просидел здесь всё это время наедине со своими мыслями и телом. Без звуков кроме тех, что получаются из-за тебя. Поначалу, наверное, он пытался себя развлекать. А потом, может, лет через сто, смирился. И перестал говорить совсем, даже сам с собой. Что делается с человеческим мозгом за год одиночества? А за три тысячи лет? Данте смотрел широко раскрытыми глазами на того, кто всё это пережил и теперь даже не знал, как изменился мир на поверхности. Человек, почти на всех своих изображениях пытавший людей, пережил здесь самую ужасную пытку, какую только можно вообразить. Нет ничего хорошего в бессмертии, когда оно выглядит вот так. От иррационального ужаса, обуявшего Данте, стало трудно дышать. И от осознания того, что первым событием за чужие три тысячи лет стал он. Слишком уверенный в себе археолог, не оповестивший никого о том, куда собирается. Данте не боялся смерти. Он также не боялся боли. Он боялся жизни. Такой, когда не можешь сам ничего решать и, пожалуй, бессмертие здорово подходило под этот критерий. Все фильмы ужасов – фикция по сравнению с тем, что он увидел под землёй. Как эта тварь не бросилась на него и не растерзала сразу, как увидела? Быть может, он тоже подумал, что видит галлюцинацию. За столько лет это подобие человека отвыкло от чувств, если они вообще были у такой персоны, от потребностей. А потом пришёл Данте и стал первым и самым ярким раздражителем. Хер его теперь кто отпустит, конечно. Аррен, всё ещё покашливая, кое-как отодрал крышку от фляги и жадно осушил содержимое. Вот и всё, в общем-то, вся доступная вода кончилась. Не обязательно быть профессором, чтобы понять, что дня через два-три всё равно умрёшь, даже если переживёшь наплыв бурного интереса к своей персоне. Приятного мало. - Слушай. Я понимаю, что это банально, но у меня есть семья. Мама с папой ещё живы. Знаешь эти слова? Наверняка знаешь, они почти на всех языках одинаковые. В общем, мне надо отсюда уйти. Отпусти, и я обещаю оставить тебя в покое. «И взорвать вход, когда мы отсюда свалим,» - мысленно продолжил Данте. Он снова попытался что-то сказать и снова закашлял, но теперь уже хрипло, так, что в кашле было слышно голос. Это всё больше походило на нормальные человеческие звуки. Интересно, как он звучит? Данте бесило в себе то, что даже в такой ситуации он больше думает о своей работе, чем о том, что фактически оказался в заложниках у древнего тирана-педераста, не нюхавшего крови три тысячи лет. Своеобразная форма эскапизма. Когда тот начнёт отрезать от него по кусочку плоти, профессор будет размышлять о том, как им выстроить коммуникацию так, чтобы узнать всего побольше. Как потом объяснять и оправдывать эти знания, правда, не очень понятно. «Ого, профессор, откуда у вас столько материала для научной статьи? Да так, чёртик нашептал, знаете ли…». Нет. Надо спастись, прихватить этот ходячий артефакт под руку и вытащить в мир, навстречу всем современным вирусам и инфекциям. Если пережил три тысячи лет здесь, без еды, воды и солнечного света, переживёт и инфлюэнцею. Научное сообщество разорвёт от подобной находки. А всю славу справедливо можно будет приписать себе. У всех, кто выживал в экстремальных ситуациях, был какой-то определённый стимул или глобальная цель. Вот и Данте сходу придумал себе нечто подобное. Опустевшая фляга была небрежно брошена к остальным вещам. Аррен аккуратно утёр губы костяшками пальцев и развернулся к профессору, впиваясь в того взглядом. Рукой он сделал какое-то странное движение, после чего Данте услышал, как где-то волочится что-то огромное. Каменная плита. Он задвинул вход и, судя по звукам, не один. Просто так, мановением руки. Рука с изящными пальцами схватила его за длинную косу и намотала на кулак, вынудив зашипеть от несильной, но крайне неприятной боли. Данте зажмурился, не желая видеть, что там дальше произойдёт, и оставил всё на волю судьбы – ибо до сих пор отказывался признавать, что завела его сюда не она, а собственная гордыня. Пахло горелым.