On the loss of dignity

      Началось всё как шутка, брошенная просто мимоходом.       “Разве не лучше просто найти другую даму вместо твоей секретарши? Клянусь Ланем, легче было бы меня переодеть в женщину и выдать за сопровождающую, чем ждать выздоровления Цинцзу. Тем более, что мероприятие закрытое.”       Вместо того, чтобы посмеяться, Цзин Юань задумался. Улыбка с лица Эшвейла пропала моментально.       Проклятый банкет КММ.       Проклятый Рассказчик, который не умеет держать язык за зубами.       Проклятый Цзин Юань со своим лукавым взглядом, который в итоге предложил ему это!       В просторном зале было прохладно, но шея Эшвейла горела. Он молится всем Эонам, даже Нануку, чтобы лицо под слоем тонального крема не зацвело красными пятнами. Он кусает собственные губы украдкой, наплевав совсем на вероятность испачкать зубы ярко-винной помадой. Не страшно — Эшвейл всё равно не раскрывает рта большую часть времени. Только кивает головой да улыбается. Некоторые смотрят на него с изумлением, но большинство – нейтрально (по крайней мере, ему так кажется). Эшвейл этому несказанно рад, потому что это значит, что никому до него нет дела.       Малейший лишний звук раскроет его с потрохами. Поэтому он, как настоящая послушная птичка, прячет личико под веером и ждёт, когда хозяин будет говорить за неё.       Цзин Юань так и делает. Спасибо ему большое, что не усугубляет положение.       — Сопровождающая вас госпожа такая высокая, генерал.       — Госпожа Мэй тем и грациозна. - широкая ладонь крепче обнимает его за талию. Эшвейл распознает сигнал и прилипает к чужому телу как кошка. — Кроме того, она хранит в себе очень нежный нрав.       Та самая "Госпожа Мэй" натягивает очаровательную улыбку на лицо. Безмятежную, лукавую. И только единицы увидят, как напряженно изгибаются её брови.       Если крупные руки можно было припрятать под струящимися длинными рукавами, а относительно острые черты лица скрыть челкой и макияжем, то вот рост — даже с низкой обувью и ссутулив чуть-чуть спину — спрятать было невозможно.       И это было первым, что бросалось в глаза.       Раскроют. Его раскроют.       В надежде усмирить колотящееся о ребра сердце, Эшвейл активнее обмахивал себя веером. Стоило только подумать о нынешнем положении дел, как по телу начинают бегать мурашки.       Рука перемещается на бедро как только разговаривающий ранее с генералом сотрудник КММ ушёл. Цзин Юань опускает голову. Горячий воздух дует ему висок. Места между ними почти нет.       — Цзе-цзе , расслабься. — шепчет Цзин Юань прямо около уха.       "Цзе-цзе" не отвечает. Цзин Юань ползёт рукой вверх. Она кладётся на напряжённую заднюю часть шеи и плавно перемещается под ворот . Они стоят спиной к стене – никто не увидит. Эшвейл глотает слюну и давится ей, когда вспотевшей кожи касается грубая ткань перчатки. Ханьфу медленно начинает сползать с одного плеча.       Рука быстро выныривает обратно. Поправляет темную, обшитую серебряной тесьмой ткань. Эшвейл складывает веер чтобы ударить его ребром по щеке генерала.       Цзин Юань невинно моргает. Щурится.       Эшвейл лишь кривит брови. Мерзавец. Обманщик. Не верьте этому нежному тону, наивному взгляду – Цзин Юань настоящий ублюдок. Он совсем не хочет, чтобы Эшвейл расслаблялся.       Они стоят у стола с фруктами, когда Цзин Юань, стоя чуть позади, прижимается к спине Эшвейла плечом. Делает вид, что смотрит заинтересованно на заграничные спелые деликатесы. Наклоняется и откусывает маленькую виноградину из нежных, одетых в белую перчатку, пальчиков "Госпожи Мэй".       А сам же лезет рукой под боковой разрез на подоле одежд. Пальцы касаются полупрозрачного чулка, играют с завязкой – тоненькой, как красная ленточка в завитых темных волосах "Цзе-цзе". Тело Эшвейла трясёт то ли от наглости, то ли от смущения. А может быть, от всего вместе сразу.       Но Цзин Юань тут же выпрямляется во весь рост и отдаляется.       Тоже самое он творит за трапезой. Эшвейл сидит, скрестив ноги. Ужасно шаловливая рука юрко ложится на подрагивающую от нервов коленку. Можно было бы посчитать это за способ успокоить, утешить. Однако ладонь полезла вверх по внутренней стороне бедра, нашла голую кожу, и лишь тогда остановилась. Цзин Юань даже бровью не повёл, продолжив общаться с одним из гостей, но улыбка его стала гораздо веселее, когда Эшвейл чуть не проливает на себя чай. Под гулкий шум людей вокруг он пытается незаметно поправить подол ханьфу.       С каждой минутой выдержка становится слабее. Вполне возможно, что Цзин Юань прав – он, может, и расслабится, но не раньше, чем превратится в груду оголённых проводов.       Генерал специально водит его за нос, заставляет играть в эти «кошки-мышки» у всех на виду – сколько ещё Эшвейл вытерпит? Как хорошо он готов играть, чтобы сохранить напудренное личико в полной сохранности?       Да и вообще – как смеет Эшвейл так обвинять Цзин Юаня в наглости, когда сам так крепко, тесно прижавшись грудью к руке, обнимает его за локоть? Он липнет как банный листик, кружит вокруг генерала, кладет голову на плечо после того, как выпьет немного вина. “Госпожа Мэй”, может, не умеет пить, но вот Ла-эр вряд ли бы разнесло с одного только бокала.       Ла-эр … Ах, такой красивый Ла-эр.       Бальный зал больше предыдущего. КММ не скупилось на обустройство: изящные канделябры у каждой стены, тяжелые красные шторы завешивают окна, паркет из темного дерева пол ногами– всё это создаёт атмосферу роскоши.       — Не отдави мне пальцы, пожалуйста. — Эшвейл разрешает себе заговорить. В пол голоса. Вряд-ли кто-то из гостей услышит его через оглушающую мелодию, исполняемую оркестром.       Они практиковали технику только три дня. Вероятность того, что Цзин Юань, как в прошлые разы, оступится и наступит Эшвейлу на пальцы, довольно высокая.       — Баобей не нужно бояться. — слышит он мягкий голос в ответ.       Эшвейл пытается сосредоточиться на ритме.       Раз-два-три. Поворот. Раз-два-три. Поворот.       Музыка бьёт по вискам. Эшвейл прижимает лоб к плечу Цзин Юаня.       Раз-два-три. Поворот. Раз-два... что там потом?       Рука на пояснице поддерживает почти как маяк. Перестаёт в какой-то момент волновать фоновый шум, даже люди вокруг. Как будто остаётся только он, Эшвейл, и руки Цзин Юаня, обнимающие, поглаживающие, защищающие.

***

      Дальше всё как в тумане. Огни зала исчезают из виду. Мир крутится перед глазами – выход, звёздный ялик, его скудное убранство и простые сиденья. Внутри – полумрак. Под кожей – жарко.       Испариной покрывается тело, запах пудры и жасмина смешивается с потом. Становится тесно – физически тяжело носить на теле столько ткани. Он бы всё отдал, чтобы сбросить с себя этот груз вместе с косметикой.       Сложно думать, когда тебя мягко оттягивают за волосы и целуют в шею. Губы везде: над бровью и около уха, под челюстью и на горле – сосут кожу на кадыке, пока руки раздвигают дрожащие ноги. Он пытается сомкнуть колени. Ему не дают – хватают одну ногу над голенью и тянут обратно. Нельзя.       У них от силы минут двадцать в запасе.       — Ты… — Эшвейл нервно смеется. Шёлковая ткань приспускается с плеча и Цзин Юань тут же припадает к ключице. — Ты мне даже шанса не оставляешь… Наконец-то он может говорить нормально, подать знак, сказать хоть что-нибудь – столько мыслей крутилось весь вечер, столько раз он хотел хорошенько отругать этого несносного (всё ещё любимого) человека, ответить на его похабные выходки. В конце концов, заставить хоть чуть-чуть поплатиться за то, что Эшвейла втянул в это.       Цзин Юань зарывается пятернёй в копну темных волос – пряди у затылка уже влажные, чуть-чуть жёсткие от лака.       — Шанса на что? — Цзин Юань отрывается от своего занятия. Рот приоткрыт и блестит слюной, выглядит неряшливо в совокупности с растрепанной челкой. Эшвейл смотрит на это и облизывает губы, языком чувствует привкус помады.       — На сохранение достоинства.       — Ла-эр должен меня понять.       Ладонь, лежащая на бедре, нарочно задирает ногу вверх, и она красиво вытягивается, и, по задумке автора, должна была аккурат приземлится на его, Цзин Юаня, плечо. Эшвелл сопротивляется. Во многом потому что теперь может. Останавливает Цзин Юаня на полпути, упирается стопой в плечо – так, что аккуратный каблук давит на грудь, и темная ткань рубашки под ней натягивается.       Эффект скоротечный и не совсем ожидаемый. Цзин Юань следует указу: отстраняется. Но только для того, чтобы окончательно упасть перед ним на колени, ни на секунду не оторвав сияющего взгляда от чужого лица.       Эшвейл сглатывает. Цзин Юань обнимает ладонью лодыжку. Льнёт к ней щекой. Целует выступающую косточку.       Ему позволяют.       Потому что Цзин Юань смотрит на него так, будто Эшвейл — это единственное, что вообще имеет значение во Вселенной. Как самая прекрасная картина, самый чудесный пейзаж из всех на просторах Галактики.       Потому что Цзин Юань, сидящий перед ним на коленях, с выбивающимися из пучка волосами и отчётливо виднеющимся стояком в штанах — это настоящее, без преувеличения, произведение искусства.       Он попросту не может (не хочет) ему отказать.       Эшвейл редко когда говорит “нет”. Н самом деле он знает, что если попросить серьезно —       Цзин Юань не будет ни на чём настаивать.       Если Эшвейл сказал бы ему ещё три дня назад “Нет, я не буду переодеваться в женщину” — Цзин Юань о данной авантюре забыл бы быстрее, чем сам Мифус. И тогда планы, построенные для того чтобы скрыто подтолкнуть Эшвейла согласиться на предложение, тотчас бы исчезли.       Может осознанно, а может и нет, но он всегда принимал правила игры. И поэтому если генерал чего-то хочет — Эшвейл всегда ему это давал.       Как сейчас.       Даже если ему безумно, безумно стыдно быть одетым в женский наряд.       Мягкие губы целуют внутреннюю сторону бедра. Пальцы играются с завязками чулков, но не спешат ничего снимать, лишь немного приспускают, оттягивают края резинки, а потом резко отпускают, вырывая судорожный вздох.       Ноги всё-таки оказываются на плечах Цзин Юаня. Они дрожат, когда генерал кусает их нежную, оголенную кожу. Эшвейл стискивает в руках ткань задравшейся юбки, прикусывает ещё сильнее губы, откидываясь на стену маленького звёздного ялика, и совсем не может предаваться спокойным мыслям.       Голос в голове кричит: “Дыши спокойно! Дыши! Дыши, твою мать!” — но Эшвейл не слушает (не может слушаться), ибо сердце колотится так сильно, что его ритм отдается в уши.       Цзин Юань берёт его член в рот.       Если бы они находились дома, то ещё очень долго он томил Эшвейла прелюдиями. Ему бы очень хотелось растянуть это мгновение на целые часы, дразнить до тех пор, пока Ла Манча не кончит настолько сильно даже не коснувшись себя. Самые ужасные мысли хотели взять Эшвейла неспешно, трахать Ла-эр в платье настолько медленно, чтобы Ла Манча бы завыл в его руках, сам бы начал поторапливать Цзин Юаня.       Возможно, он бы позволил себе это и в Звёздном ялике, если бы время их не было столь ограничено.       Кто-то скажет, что можно подождать. Цзин Юань умеет ждать как никто другой. Но сейчас впервые в жизни до дома он терпеть совсем не хочет. “Цзе-Цзе” оказалась такой красивой сегодня вечером, что каждый около неё лишался данного чувства. Цзин Юань видел. Эшвейл сколько угодно может уверять, что выглядит сегодня нелепо, и что все его точно раскрыли, но взгляды многих особей мужского пола, брошенных на “Госпожу Мэй”, нельзя счесть ничем иным кроме как восхищением. Почти каждый второй с нетерпением поглядывал на образ дамы перед ним.       Цзин Юань обхватывает губами кончик и опускается сразу до середины. Он не планирует останавливаться — идёт до основания, крепче обхватив руками бёдра. Член упирается в заднюю часть горла, влажный и горячий. Ему хватает ровно пять секунд чтобы привыкнуть. После остановить генерала почти невозможно.       В этом темпе даже есть что-то особенно прекрасное. В том как, например, Эшвейл начинает тотчас трястись от возбуждения. Рука в перчатке хватается за голову Цзин Юаня. Он заметно напрягается, свободной ладонью прикрывает лицо. Под накрашенными тушью длинными ресницами глаза блестят от непролитых слёз.       Он очарователен, когда теряет самообладание. Когда прячет взгляд, когда не поспевает за бурей эмоций, что закручиваются в животе со скоростью, с которой Цзин Юань сосёт его член. С хлюпающим, ужасно пошлым звуком, чужой рот принимает его с остервенением, похожим на жадность. Нет передышки, его не томят на медленном огне из удовольствия, а дают всё сразу — и ты либо в этом котле барахтаешься, либо сразу идёшь на дно. Совсем скоро Эшвейл начинает стонать сквозь зубы. Пальцы стискивают челку Цзин Юаня, угрожают вырвать к чёрту пару прядей в бессознательном порыве, но каким-то краем сознания ему удается себя сдерживать. От силы хватки они дрожат. Если Цзин Юаню и больно, то он этого не показывает. Эшвейл почти уверен, что ему, наоборот, всё нравится.       — Блять. — он кричит в потолок слишком громко, Цзин Юань мычит в ответ что-то неопределённое, звук вибрирует в его горле и Эшвейла колотит ещё сильнее, чем раньше.       Не смотри вниз.       Несмотри-несмотри-несмотри.       И всё равно он смотрит. Там Эшвейл видит неимоверно довольное алое лицо. Цзин Юань глядит в ответ. Кажется, он вообще ни разу не отрывал от Ла Манчи взгляда. Звездный ялик качнулся в полёте, и, по ощущениям, повернул налево. Совсем близко спальный район.       Мало.       В этот момент ломаются две вещи: стыд Эшвейла и его терпение. Массивные бёдра стискивают голову так, что зажимают Цзин Юаню уши. Пальцы уже не держат, а буквально тянут его на себя, заставляют Цзин Юаня подавиться собственной слюной. Окончательно, бесповоротно, он отдаётся. Эшвейл молит, потому что теперь признаёт, что хочет. Не может не хотеть.       Цзин Юань буквально рвёт своей хваткой бедные чулки, пока пытается устоять на трясущихся коленях, вбирая в себя член ещё быстрее. Его подбадривают бёдра, подрывающиеся в каждым разом навстречу, его подстегивают двигаться уже не скрытые ничем всхлипы, руки, самостоятельно теперь направляющие рот Цзин Юаня на нужный Эшвейлу темп, кричат генералу о том, как сильно-сильно он нужен Ла-эр.       Кто он такой, чтобы Эшвейлу отказывать?       От старания слюна течет по уголкам губ. Он чувствует, как член набухает под языком, видит, как у Эшвейла с каждым новым толчком всё сильнее сужаются глаза и раскрываются в новых красивых звуках губы. Всё внутри Цзин Юаня животрепещет. Когда Эшвейл снова толкается навстречу, А-Юань стонет, сжав ослабевшие на плечах ноги.       Прежде чем Эшвейл жмурится до белых пятен на сетчатке глаз, проходит пару мгновений. Затем он кончает Цзин Юаню в рот.       Звездный ялик останавливается. Они прибыли домой.