Цикл стихотворений — Механика распада

I Он начал с малого: с ключей, С квитанций, счетов, мелочей, С ведра, протёкшего под мойкой, С двери, скрипящей слишком стойко. С утра — работа, хлеб, маршрут, Где лица серые живут; Вечерний чай, пустая ванна, И жизнь, что выглядит исправно. Дом требовал его спины, Семья — внимания, вины; Стол — денег, стены — ремонта, Ребёнок — ласки и заботы. Жена молчала у окна, И эта тишина была Страшней упрёка, крика, ссоры, Страшней открытого позора. Он сел. Бумага перед ним. Чернила — чёрный жидкий дым. И вывел он рукой усталой: «Я должен всем. Мне жизни мало». II «Я должен дому быть стеной. Я должен сыну быть спиной. Я должен женщине — опорой. Я должен старикам — покорой. Я должен слушать, утешать, Прощать, терпеть, не разрушать. Я должен есть, когда не голоден, И греть очаг, когда сам холоден. Я должен помнить, кто болел, Кто что сказал, кто что хотел; Кому звонить, кому признаться, Кому помочь, кому остаться. Я должен быть. Не жить — а быть Узлом, который должен сшить Чужие страхи, сны и нужды, Пока во мне растёт простуженность. И если я хоть раз уйду, Меня запишут не в беду, А в суд: мол, слабый, недостойный, Беглец, предатель непристойный». III Он долго слушал тишину. В окне фонарь смотрел в стену. Соседи двигали посуду. Мир жил, как будто так и нужно. И он писал: «Связь — это долг. Любовь — расписанный налог. Семья — священная ловушка, Где жертва названа игрушкой. Нам говорят: родные — свет. Но свет ли то, где права нет Не быть столбом, не быть основой, Не быть обязанным до гроба? Нам говорят: люби, держись, Терпенье — это тоже жизнь. Но кто сказал, что жизнь достойна Того, чтоб делать боль спокойной? Кто первым выдумал закон, Что человек другим вручён? Что я обязан чьей-то ране Быть перевязкой на диване?» IV Перо дрожало. Не от слёз — От злобы, выросшей всерьёз; От ясной, ледяной догадки, Что жизнь устроена украдкой. Он вспомнил детство: стол, отца, Его усталые глаза, Мать, что старела молчаливо, Стирая день, стирая силы. Он вспомнил: «Вырастешь — поймёшь. Семья — не радость, это нож, Который держишь осторожно, Пока не стало слишком поздно». Тогда он думал: «Нет, не я. Иной окажется семья. Я буду добрым, буду честным. Я сделаю свой дом не тесным». Но дом, построенный добром, Стал тем же самым ремеслом: Терпеть, платить, чинить, бояться, Спасать, стареть, не признаваться. V «Нет, — написал он, — человек Не должен строить новый век На том, что сам себя насилует, А после это именует силою. Желание — не мелкий бес, Не сор в груди, не лишний вес. Неуваженье к собственной воле Есть первая ступень неволи. Когда я жил не для себя, Меня хвалили, не любя. Когда я падал от нагрузки, Мне говорили: “Это мужество”. Но мужество ли — жить рабом Под нежным именем “мой дом”? И добродетель ли — смиряться, Чтоб кто-то мог не сомневаться? Я не хочу. Вот первый грех. Смешной, постыдный среди всех. Я не хочу быть чьим-то грузом. И не хочу быть чьим-то узлом». VI За стенкой плакал чей-то сын. Тонко, надрывно, без причин; Как плачут все, кто только вышел Из тьмы туда, где воздух слышен. И этот детский слабый крик В него вошёл, как ржавый штык. Он замер. Перестал склоняться. И начал медленно меняться. «Ребёнок, — вывел он, — не дар. Не свет, не маленький алтарь. Не продолжение фамилии. Не оправдание бессилия. Ребёнок — новый узник лет, Который не давал ответ На просьбу: “Хочешь ли рождаться, Чтоб умирать, бояться, драться?” Его приводят без суда Туда, где голод, стыд, беда, Где тело ломится болезнью, Где память станет чёрной песнью. Ему дают язык и страх, Желанья, кожу, боль и прах; Потом ещё дают надежду, Чтоб он терпел земную нежить». VII Он стал писать почти ровней, Как будто мысли стали злей, Но чище, суше, без надрыва, Без жалости, без перерыва. «Заводить ребёнка — значит Подписывать ему задачу Страдать, привыкнуть, потерять, Любить, бояться, умирать. Да, будут радости. Да, смех. Да, первый снег, ладонь, орех, Зелёный двор, вода, собака, И свет в окне после оврага. Но радость — взятка бытия. Она не отменяет яд. Она лишь делает пристойным То, что останется убойным. Ведь даже если он счастлив, Даже если мир к нему учтив, Даже если жизнь ему позволит Не знать большой и грязной боли, — Он всё равно придёт к черте. К больнице, холоду, плите. К тому, что мышцы ослабеют, К тому, что близкие стареют. Он всё равно узнает смерть, Увидит, как сгорит четверть Того, что звал своим, родным, Живым, любимым, дорогим». VIII Он зачеркнул одну строку, Потом прижал ладонь к виску. Слова стояли перед взглядом, Как обвинители над рядом. «Все умрут. И я умру. Жена, ребёнок — все к утру Истории уже истлеют, Как свечи, если их согреют. Мои родители умрут. Друзья исчезнут, дом сотрут. Мой сын, если он есть, однажды Познает ту же злую жажду. Он будет думать: “Для чего?” И не ответит ничего. Он будет плакать над могилой, Пока его не смоет илом. И если он родит других, То передаст им тот же стих: Работу, страх, любовь, утраты, Болезнь, взросление, расплаты. И так пойдёт из века в век Один и тот же человек: Рождается не по согласью, Живёт под именем участья, Стареет, хоронит, болит, Себя надеждами поит, И умирает, как животное, В постели, в луже, в поле, в комнате». IX Он встал. Прошёлся. Сел опять. Чернила начали густеть. На пальцах чёрные следы Легли, как знаки немоты. «Мне скажут: это малодушье. Мне скажут: жизнь сильнее ужаса. Мне скажут: дети — это смысл. Мне скажут: ты больной эгоист. Но кто эгоист? Кто хуже тут? Тот, кто не хочет множить труд, Или тот, кто, чтоб быть любимым, Рождает смертного в могилу? Кто любит больше: тот, кто дал Сознанью тело и финал, Или тот, кто встал у края И сказал: “Я не продолжаю”? Зачем желать себе наследник? Чтоб страх казался менее бедным? Чтоб имя дольше пожило На чужом сердце тяжело? Зачем плодиться? Чтобы смерть Имела больше мест, где тлеть? Чтоб мир, голодный и усталый, Ещё одну судьбу сломал?» X Тут бы ему остановиться. Воды испить. Умыть лицо. Вернуться к счёту, к половице, К окну, где мокрое стекло. Но мысль, однажды став ножом, Не хочет быть опять ключом; Она не отпирает двери — Она вскрывает грудь у веры. Он понял: это не семья. Не дом. Не бедность. Не жена. Не сын, не счёт, не боль недели. Нет. Корни глубже проржавели. Проблема — в самом слове «жить», В приказе длиться, быть, плодить; В животном, древнем, слепом праве Бросать других в поток кровавый. И ужас был не в том, что он Один несёт свой бедный дом; А в том, что миллионы снова Считают муку за основу. В роддомах плачет новый прах. В квартирах спят отцы в долгах. Влюблённые, целуясь жадно, Куют кому-то смерть нарядно. XI «Я не могу их убедить. Я не могу им запретить. Они назвали смерть природой И прикрывают это родом. Они смеются: “Ты мрачней, Чем надо. Выпей. Будь проще”. Они рожают из привычки, Из скуки, веры, переклички. Из страха старости пустой, Из жажды власти бытовой, Из нежности, что слепо хочет Себя увидеть в чьей-то плоти. И если даже объяснить, Что жизнь — невыпрошенная нить, Что каждый ребёнок обречённый На страх, потерю, прах холодный, — Они кивнут. Потом опять Пойдут любить, рожать, страдать, И новый рот откроет крик, И новый смертный в мир проник». XII Он поднял голову. Часы Шептали чётко, как весы. Дом спал. Вода в трубе стонала. Бумага на столе лежала. Он видел вдруг не комнату, А всю земную темноту: Кровати, кухни, спальни, лица, Где жизнь готовится случиться. Он видел роды, кровь, восторг, Отец заплакал, врач промок; И рядом, в будущем невнятном, Уже стоял могильщик платный. Он видел девочку с косой, Что станет женщиной седой; Мальчишку с яблоком в ладони, Что сгниёт в больничном стоне. Он видел тысячи сердец, И в каждом был уже конец; В каждом смехе — трупный холод, В каждом имени — расколот. И тут его бумажный лист Стал не заметкой, а судом; Не исповедью, не письмом — А приговором всем живым. XIII «Я не безумен», — написал. И долго точку нажимал. Чернила расползлись пятном, Как глаз, наполненный темном. «Безумен тот, кто видит ров И всё равно ведёт сынов. Безумен тот, кто в мире боли Зовёт рождение любовью. Безумен тот, кто говорит: “Страданье душу укрепит”, Как будто детская могила Кого-то вправду искупила. Безумен тот, кто, став отцом, Гордится новым мертвецом, Который просто не успел Узнать, зачем он заболел. Нет. Я спокоен. Я точен. Я только честен до конца. И если честность стала ночью — Виновна не моя рука». XIV Но в этот миг пришёл не мир. Не ясность. Не холодный пир Ума, державшего всё строго. Пришла зияющая тревога. Она не спорила с письмом, Не называла мысль грехом, Не опровергала доводы, Не возвращала дом и поводы. Она сказала без речей: «Ты тоже плоть. Ты тоже чей. Ты тоже чей-то бывший выбор. Ты тоже след чужого крика. Ты ненавидишь общий круг, Но сам — его живой продукт. Ты отвергаешь продолженье, Но сам пришёл через рожденье. Ты хочешь людям запретить Их слепо-мясное “любить”; Но ты не Бог. Ты только тело, Которое понять сумело Слишком поздно, слишком зло, Слишком глубоко вошло В ту мысль, где нет уже дороги Назад — к тарелке, счёту, Богу». XV Он встал. Весь дом был неподвижен. Ночной фонарь был жёлт и хищен. Семья за стенкой тихо спала, Как будто жизнь не обвиняла. Он мог войти, поправить плед, Коснуться сына, встретить свет Лица, где не было ответа, А только сонная планета. Он мог лечь рядом и молчать, С утра опять начать читать Счета, заботы, обещанья, Всё то же мелкое страданье. Он мог остаться. Мог терпеть. Мог стать добрей. Мог постареть. Мог не решить судьбу вселенной, А просто жить обыкновенно. Но мысль уже сожгла мосты. И дом, и сын, и быт, и ты, И я, и все слова про счастье Казались формами соучастья. XVI Он дописал: «Я выбираю Не продолжать. Не умножаю. Не передам огонь и страх. Не брошу нового во прах. Но этого мало. Мир сильней. Он плодит новых сыновей. Он будет делать это снова, Считая ужасом другого. Я не могу остановить Родильный зал, кровать и нить. Не выну из людей желанье Себя продлить через страданье. Я не могу. Вот весь ответ. Не слабость. Просто власти нет. И если я не властен в мире — Я властен в собственном пунктире». Слова окончились. Перо Упало, сделав звук ребром. Бумага, полная итога, Лежала, как сухая дорога. XVII Он взял из ящика предмет, Где спит короткий чёрный свет. Не ради славы, не из мести, Не чтобы стать героем вести. Не потому, что жизнь мала, Не потому, что ночь зла; А потому, что мысль, как бездна, Стала единственною честной. Он не молился. Не рыдал. Не проклинал. Не оправдал Ни мир, ни плоть, ни продолженье, Ни человеческое рвенье. Он только понял наконец: Сознание — плохой венец; Когда оно доходит к корню, Оно не видит в жизни форму. Оно видит фабрику могил, Где каждый вскрик — начало сил, Которые потом сломают Того, кого сперва качают. XVIII Часы считали. Дом молчал. Он не считал себя безумным. Он был, как судья у причала, С лицом усталым и разумным. «Пусть скажут: сбился, заболел. Пусть скажут: страх им овладел. Пусть скажут: тьма его сгубила. Пусть. Их язык — защита ила. Им нужно так. Иначе им Придётся видеть чёрный дым Над колыбелью, над любовью, Над тёплой, будущей зимою. Им нужно верить, что родить — Есть продолжать, творить, любить. Иначе каждый взгляд младенца Пробьёт им грудь осколком свинца». Он усмехнулся. Не светло. Так трескается старое стекло. И тень легла на подбородок, Как знак последнего отхода. XIX В соседней комнате во сне Ребёнок шевельнулся. В мгле Игрушка скрипнула устало, И снова тишина настала. Он замер. Был ещё предел. Ещё он мог не делать дел. Ещё бумага не просила Поставить подпись тьмой и силой. Но мысль сказала: «Ты один. Ты не спаситель, не судья, Не царь, не пророк, не господин. Ты просто точка бытия. И если круг нельзя сломать, То можно выйти из него. Не победить. Не доказать. А отказать ему в себе самом». Он поднял взгляд. Фонарь дрожал. Мир за окном спокойно лгал. Где-то любили, ели, спали, И новых смертных начинали. XX Он сел прямей. Листок лежал. Последний довод замолчал. Всё стало ровно, как могила, Когда земля её закрыла. Не было грома. Не было суда. Не дрогнула в кране вода. Не треснул мир. Не пала крыша. Лишь стало бесконечно тише. Он свёл курок. И краткий звук Разрезал дом, как чёрный плуг. Потом осел за книжной полкой, За тёплой детской спящей ёлкой, За чашкой, трещиной, столом, За неоплаченным письмом, За фразой, чёрной и последней, Где жизнь была названа бредней. XXI Наутро скажут: «Он не смог. Он был надломлен. Одинок. Он слишком думал. Было скверно. Болезнь. Отчаянье. Наверно». Они всё сложат в мягкий ряд: Стресс, утомление, распад, Долги, бессонница, работа, Молчание, дурная нота. Они закроют этот лист, Сочтя его больным, чужим; И кто-то, плача, скажет сыну: «Не думай. Просто надо жить». Потом пройдут года. Сын вырастет. Полюбит. Станет перед выбором. И, может быть, однажды ночью Увидит мир таким же точным. И, может быть, отпрянет прочь. И, может быть, переживёт ночь. И, может быть, родит ребёнка, Не слыша в колыбели гроба. XXII Так быт рождает чёрный свод. Так счёт ведёт к вопросу рода. Так дом, семья, тарелка, пот Вдруг открывают пасть природы. Ответственность — сначала ключ, Потом ошейник, после — луч, Который светит в глубь могилы И видит там исток живого. Он выбрал. Выбор был ужасен. Он был последним для него. Не добрым, не святым, не ясным — Но осознанным до дна всего. И в этом вся его ошибка И вся его железная правота: Он принял мысль за вечный приговор, А жизнь — за преступление плоти. Бумага высохла. Черно. В окне рассвет стоял давно. Дом просыпался понемногу. Мир продолжал свою дорогу.