Под замком Герцога

На следующее утро Ризли сдержал слово. Он сам помог Лини одеться, на этот раз выбрав более свободный наряд, чтобы тот мог двигаться на сцене, но не забыл накинуть сверху тяжелый плащ со своим гербом — негласное напоминание о том, кто здесь хозяин. В театре было пусто и пыльно. Линнет уже ждала на сцене, её ушки нервно подергивались при виде Ризли, который молча сел в первом ряду, сложив руки на груди. Его взгляд не отрывался от Лини ни на секунду. — Начнем? — тихо спросила Линнет, подавая брату колоду тех самых стальных карт, что подарил ему Герцог. Репетиция шла тяжело. Лини пытался сосредоточиться, но присутствие Ризли затылком давило на него. В какой-то момент, когда они остались на краю сцены, а Ризли отвлекся на внезапно зашедшего стражника с докладом, Линнет схватила брата за руку. — Лини, слушай меня быстро, — прошептала она, её глаза лихорадочно блестели. — Отец не поверила тебе. Она знает, что он тебя держит. Сегодня ночью у восточного входа в канализацию будет ждать Фремине. Мы всё подготовили. Это твой единственный шанс, Лини. Уходи с нами. Лини замер. Карты в его руках дрогнули. Он посмотрел на сестру — в её глазах была надежда и готовность рискнуть жизнью ради него. А затем он перевел взгляд в зал. Ризли закончил разговор со стражником и теперь смотрел прямо на них. Он не слышал слов, но его глаза сузились, почувствовав перемену в атмосфере. — Лини? — позвал Ризли, и его голос эхом разнесся по пустому залу. — Ты закончил? Нам пора возвращаться. Лини почувствовал, как внутри него всё заледенело от опасной близости раскрытия. Он ощущал лихорадочную хватку Линнет на своем запястье, слышал её отчаянный шепот о канализации, Фремине и побеге. Но, подняв взгляд на Ризли, он увидел в его глазах ту самую собственническую искру, которая заставляла его сердце биться быстрее. Он вспомнил тяжесть его рук и то, как Герцог смотрел на него сегодня утром. Свобода была так близко, но она казалась Лини холодной и пустой. Иллюзионист мягко, но решительно высвободил свою руку из хватки сестры. На его губах заиграла та самая лукавая улыбка, которую он приберегал для своих самых сложных финалов. — Подожди минуту, Ризли! — звонко крикнул он в зал, заставляя свой голос звучать непринужденно. — Шоу еще не закончено, мы только подошли к самому интересному моменту! Лини обернулся к Герцогу и, поймав его настороженный взгляд, нарочито весело и задорно подмигнул ему. Этот жест был понятен только им двоим — сигнал, что Лини полностью контролирует ситуацию и остается верен своей роли. Это было издевательское «всё в порядке», которое мгновенно сняло напряжение с плеч Ризли. — Мы сейчас придем, только закончим последнюю связку! — добавил Лини, снова поворачиваясь к сестре. Линнет замерла, её глаза расширились от шока. Она ожидала кивка, сигнала к действию, а получила театральный жест и холодную улыбку. — Лини... ты что, не слышал? — прошептала она, едва шевеля губами. — Фремине будет там. Всё готово. — Я всё слышал, сестренка, — так же тихо ответил Лини, продолжая тасовать свои стальные карты, которые со звоном ложились одна к другой. — Но моё шоу теперь проходит на другой сцене. Передай Фремине, чтобы он не простудился в воде. Мне здесь... по-настоящему хорошо. Лини сделал изящный пас рукой, и одна из карт исчезла в его рукаве. Он посмотрел на Линнет с нескрываемой печалью, но в его взгляде была сталь, которой позавидовал бы сам Ризли. — Нам пора. Не заставляй Герцога ждать, он этого очень не любит. ... Когда Лини спустился со сцены, его походка была легкой, а на лице сияла безупречная улыбка артиста, только что сорвавшего овации. Но Ризли, не шелохнувшись, продолжал сидеть в кресле, и его взгляд был подобен лезвию гильотины — холодным и неподвижным. Как только они оказались в закрытом экипаже и за дверью лязгнул засов, атмосфера мгновенно изменилась. Ризли не притянул Лини к себе и не поцеловал. Вместо этого он схватил его за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты думал, твоё подмигивание меня успокоит? — вкрадчиво, почти шепотом произнес Ризли. — Твоя сестра вцепилась в тебя так, будто вы прощались навсегда. О чем она шептала, Лини? Какую «последнюю связку» вы обсуждали? Лини почувствовал, как сердце ухнуло вниз. Он попытался улыбнуться, но под железной хваткой Герцога губы только дрогнули. — Ризли, ты слишком подозрителен... Она просто расстроилась, что репетиция закончилась так быстро. Она просила меня вернуться в Дом Очага, вот и всё. Обычные сестринские слезы. — Не лги мне! — Ризли ударил кулаком в стенку экипажа так, что тот содрогнулся. — Я видел твои глаза. Ты выглядел так, будто решаешь, в какую бездну прыгнуть. Герцог рывком притянул его к себе за воротник, сминая ткань кардигана. Его дыхание обжигало щеку Лини. — Если ты задумал игру за моей спиной, если это «подмигивание» было лишь способом усыпить мою бдительность... клянусь, Лини, я запру тебя так глубоко, что ты забудешь, как выглядит свет ламп. Говори правду. Сейчас же. Что она предложила? Лини замер. Он понимал, что если расскажет про Фремине и канализацию, Ризли может уничтожить их обоих. Но если он промолчит и Ризли узнает сам — пострадает весь Дом Очага. — Она предложила побег, — выдохнул Лини, закрывая глаза. — Сегодня ночью. Фремине ждет у водостоков. Но я... я отказал ей, Ризли. Я выбрал остаться. Посмотри на меня! Я здесь, с тобой! Ризли долго вглядывался в его лицо, пытаясь найти хоть каплю лжи. Его гнев медленно превращался в тяжелую, удушающую ревность. — Значит, они всё-таки рискнули... — процедил он. — Что ж. Значит, сегодня ночью ты не отойдешь от меня ни на шаг. Мы проследим за твоим «побегом» из моих окон, Лини. Чтобы ты видел, как надежно закрыты двери твоей клетки. ... Как только экипаж въехал в ворота Крепости Меропид, атмосфера внутри стала ледяной. Ризли не проронил ни слова, пока они не поднялись в его кабинет. Но как только дверь за ними захлопнулась, он сорвал с плеч Лини плащ и швырнул его на пол. — Ты выбрал остаться, — голос Ризли был тихим, но в нем слышался рокот надвигающегося шторма. — Но сам факт того, что твоя семья считает возможным планировать твою кражу из-под моего носа, означает, что я был слишком мягок. Лини стоял, опустив голову, чувствуя, как его бьет крупная дрожь. — Ризли, я ведь сказал им «нет»... Я честен с тобой! — Честен? — Ризли подошел к нему вплотную, возвышаясь над ним, как скала. — Ты честен только потому, что я прижал тебя к стенке. Твоя сестра видит в моих визитах в театр лазейку. Она думает, что сцена — это место, где я теряю над тобой контроль. Что ж, раз театр дает ей ложную надежду, значит, театра больше не будет. Лини резко вскинул голову, его глаза расширились от ужаса. — Нет... Пожалуйста, Ризли! Ты обещал! Это единственное, что у меня осталось... — Было единственным, — отрезал Герцог. — Отныне твои репетиции, твои карты и твои выступления ограничены этими стенами. На неопределенный срок. Ты хотел покоя, Лини? Ты его получишь. В полной изоляции от тех, кто пытается тебя «спасти». Ризли подошел к столу, взял ту самую колоду стальных карт, которую Лини оставил там утром, и на глазах у юноши запер её в сейф. — Это — наказание за их дерзость. И за то, что ты позволил им думать, будто ты всё еще один из них. Весь следующий месяц ты не покинешь этот уровень. Ты будешь видеть только меня, слышать только меня и дышать только мной. Лини рухнул на колени, закрывая лицо руками. Лишение театра было для него сродни лишению воздуха. Он понял, что его честность не принесла ему свободы — она лишь сделала его клетку еще теснее. — Раздевайся и иди в кровать, — холодно приказал Ризли. — Я хочу, чтобы ты до самого утра помнил, кому ты принадлежишь на самом деле. И не вздумай плакать — ты сам закрыл эту дверь, когда подмигнул мне на сцене. Лини действовал как во сне. Пальцы, всё ещё пахнущие театральным гримом и сталью карт, непослушно возились с застежками одежды. Он остался в одном белье, чувствуя себя абсолютно голым перед холодным, расчетливым взглядом Ризли. Дрожа, он забрался под тяжелое одеяло, которое ещё утром казалось уютным убежищем, а теперь ощущалось как саван. Как только голова коснулась подушки, плотину прорвало. Лини сжался в комок, уткнувшись лицом в ладони, и зарыдал — громко, отчаянно, захлебываясь в собственном бессилии. — Ризли... пожалуйста... — простонал он, сквозь слезы глядя на темную фигуру Герцога, который медленно снимал свои перчатки у стола. — Не забирай у меня театр... Это всё, что у меня есть... Прошу тебя! Он приподнялся на локтях, не обращая внимания на то, как одеяло сползает с его плеч. Его глаза, покрасневшие и влажные, были полны такой муки, что, казалось, могли расплавить камень. — Я сделаю всё! Я сам напишу Линнет, я скажу ей, что ненавижу её, если ты хочешь! Только не запирай меня здесь навсегда... Я сойду с ума без сцены, ты же знаешь... Ризли! Лини протянул к нему руку, умоляюще раскрывая ладонь. — Я был честен! Я мог промолчать, я мог подать ей знак, но я выбрал тебя! Почему ты наказываешь меня за мою верность тебе? Пожалуйста, верни карты... верни мне право видеть её... Я буду самым послушным, я никогда больше не посмотрю в сторону выхода! Ризли медленно подошел к кровати. Его лицо в полумраке оставалось жестким, но в глубине глаз промелькнула тень сомнения, вызванная этой искренней агонией. Он сел на край постели, и Лини тут же прильнул к его бедру, обхватывая его руками и продолжая умолять, прижимаясь мокрой щекой к грубой ткани его брюк. — Умоляю... Герцог... господин Ризли... не лишай меня воздуха... — шептал он, задыхаясь от икоты. Ризли оставался непоколебим. Он холодно смотрел сверху вниз на Лини, чьи пальцы судорожно сжали его колено. В сердце Герцога сейчас боролись собственнический инстинкт и гнев: он чувствовал, что сцена — это единственное место, где он не может полностью контролировать мысли своего пленника. — Твоя «верность» — это лишь признание факта, что тебе некуда бежать, — отрезал Ризли, грубо отцепляя руки юноши от своих ног. — Твои слезы на меня не действуют, Лини. Ты сам допустил, чтобы Линнет надеялась. Теперь ты почувствуешь последствия. Услышав этот ледяной отказ, Лини словно окончательно лишился рассудка. Тишина кабинета взорвалась его криком — надрывным, полным чистейшего отчаяния. Это была уже не просто мольба, а настоящая истерика, такая же сильная, как в ту самую первую ночь в камере. — Ненавижу! Ненавижу тебя! — закричал Лини, отпрянув к самому изголовью кровати. Он начал метаться, сбивая подушки и разбрасывая одеяло. — Ты чудовище! Ты хуже всех преступников в Фонтейне! Ты просто хочешь, чтобы я сгнил здесь! Он начал колотить кулаками по матрасу, задыхаясь от рыданий. Его лицо покраснело, вены на тонкой шее вздулись. Лини схватил край простыни и с силой рванул её, пытаясь хоть как-то выплеснуть ту сокрушительную боль, что разрывала его изнутри. — Убей меня! Лучше убей меня прямо сейчас! — визжал он, заходясь в кашле от нехватки воздуха. — Зачем мне жить, если я не могу быть собой? Зачем мне ты, если ты превращаешь меня в камень? Ризли! Верни... верни мне мою жизнь! Он сорвался на хриплый вой, закрывая голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Его тело сотрясали конвульсии, а изо рта вырывались только бессвязные звуки. Весь его артистизм, вся его выдержка сгорели в этом пламени безумия. Он был похож на пойманную птицу, которая в приступе паники готова расшибить себе голову о прутья клетки. Ризли резко подался вперед и навалился на него всем телом, прижимая бушующего Лини к кровати, чтобы тот не нанес себе вред. — Хватит! Успокойся! — рыкнул он, пытаясь перехватить бьющиеся в воздухе руки юноши. Ризли не стал больше взывать к разуму, понимая, что Лини его просто не слышит. Видя, как юноша в ослеплении бьется под ним, рискуя вывихнуть суставы или расшибиться о спинку кровати, Герцог применил грубую силу. Он резко перехватил оба запястья Лини одной рукой, сжимая их в стальное кольцо, и вскинул их над головой, намертво прижимая к матрасу. Другим предплечьем он надавил Лини на грудь, выбивая из него остатки воздуха и заставляя крик захлебнуться. — Я сказал: замолчи! — его голос прозвучал как удар грома, заглушая всхлипы. Ризли навалился на него всем своим весом, полностью обездвижив хрупкое тело. Лини еще несколько секунд отчаянно извивался под ним, пытаясь вырваться, его глаза были расширены от ужаса и ярости, а из горла вырывался лишь сдавленный хрип. Но тяжесть Герцога была непреодолимой. Постепенно сопротивление начало угасать — мышцы Лини обмякли, а яростный протест сменился тихим, жалким скулением. — Ты ведешь себя как безумный, — прорычал Ризли прямо ему в лицо, тяжело дыша. — Думаешь, я позволю тебе калечить себя из-за колоды карт и старого здания? Если ты не можешь контролировать свои эмоции, я буду контролировать твое тело. До тех пор, пока до тебя не дойдет: здесь нет места истерикам. Только послушанию. Лини замер, глядя на него сквозь пелену слез. Его губы дрожали, а в груди клокотало прерывистое дыхание. Гнев Ризли был осязаемым, холодным и подавляющим. В этой тишине, наступившей после криков, Лини почувствовал себя окончательно раздавленным. — Убей... — едва слышно прошептал он, закрывая глаза. — Просто убей меня, если я для тебя лишь вещь, которую нужно ломать. Ризли не отпустил его рук. Напротив, он наклонился еще ниже, так что их носы соприкоснулись. — Нет, Лини. Ты не вещь. Ты — моя жизнь. А свою жизнь я буду защищать даже от тебя самого. Ты останешься здесь, в этой постели, пока не успокоишься. И если мне придется держать тебя так всю ночь — я это сделаю. Лини перестал вырываться, но его тело продолжало содрогаться от мелкой, изнуряющей дрожи. Он отвернул голову в сторону, глотая горькие слезы, которые теперь бесшумно стекали на измятую простыню. Его голос, сорванный криком, превратился в едва различимое, жалкое хныканье. — Ты... ты обещал, — прошептал он, и в этом шепоте было столько боли, сколько не было в недавних криках. — Ты говорил, что я смогу... что я буду выступать. Ты дал слово, Ризли. Ты сам разрушил то единственное, что заставляло меня дышать. Ты лжец... такой же, как и я. Ризли не ослабил хватки. Он лишь сильнее надавил своим телом на Лини, заставляя того замолчать и слушать. Его взгляд, холодный и стальной, пронзал насквозь. — Да, я обещал, — его голос был тихим, но в нем вибрировала неоспоримая власть. — Я обещал давать тебе свободу в обмен на твое полное послушание. А что я увидел сегодня? Ризли наклонился к самому уху Лини, обжигая кожу горячим дыханием. — Вместо послушания я увидел тайные сговоры у себя за спиной. Вместо честности — попытку твоей семьи увести тебя из-под моего контроля. Свобода — это привилегия для тех, кому я доверяю. А ты сегодня заставил меня усомниться в каждом твоем жесте. Ты хочешь выступать? Сначала докажи, что твоя сцена — здесь, со мной, и нигде больше. Пока ты не научишься быть только моим, твоим миром будет эта комната. Лини зажмурился, чувствуя, как надежда окончательно гаснет. Ризли не просто наказывал его — он методично вытравливал из него всё, что связывало его с внешним миром, превращая его «свободу» в награду, которую нужно заслуживать покорностью. — Пожалуйста... — снова хныкнул Лини, теряя остатки сил и утыкаясь лбом в плечо Ризли. — Не делай так... Ризли уже открыл рот, чтобы осадить его, но в этот момент в дверь его личного кабинета громко и настойчиво постучали. — Ваше Светлость! — раздался звонкий голос Сиджвин. — Вы не спите? Мне срочно нужно, чтобы вы подписали медицинские квоты на следующий месяц! Лини мгновенно замер, его глаза расширились от ужаса. Сиджвин! Она была совсем рядом. Но она не знала, что он здесь. Для неё Лини был где-то там, наверху, восстанавливался после «ранения». Ризли мертвой хваткой вцепился в плечо Лини, прижимая его к себе и заставляя замолчать. Он чувствовал, как сердце юноши бешено колотится о его грудную клетку. — Господин Ризли! — Сиджвин не уходила, она явно была настроена решительно. — Седэн сказала, что если документы не будут подписаны сейчас, курьер уйдет без них! Я знаю, что вы заработались, но это займет всего минуту. И еще... — её голос стал немного грустным, — я подготовила посылку с лекарствами и сладостями для Лини. Вы ведь отправите её ему на поверхность вместе с утренней почтой? Я так переживаю, как он там справляется без наших чаепитий... Лини закусил губу до крови, чтобы не закричать. Слышать, как Сиджвин заботится о нем, думая, что он далеко, в то время как он лежал обнаженным и сломленным в руках человека, который всё это подстроил, было невыносимо. Ризли глубоко вздохнул, придавая своему голосу обычную холодную уверенность. — Сиджвин, сейчас не время! — крикнул он через дверь спальни. — Просунь бумаги под дверь кабинета. Я подпишу их и оставлю на столе. И да... я позабочусь, чтобы твоя посылка дошла до него. А теперь иди, мне нужно закончить дела. — Ох, хорошо! — послышался шорох бумаг. — Спасибо, Ваше Светлость! Надеюсь, Лини скоро поправится. Спокойной ночи! Когда шаги мелюзины стихли, Ризли медленно отпустил Лини. В комнате воцарилась тяжелая, удушающая тишина. — Слышал? — прошептал Ризли, и в его голосе прорезалась жестокая насмешка. — Она собирает тебе посылки «на поверхность». Она даже не догадывается, что её любимый фокусник сейчас дрожит в моей постели. Для всего мира ты — призрак, Лини. И только я знаю, где ты на самом деле. Ризли рывком поднял Лини с кровати, заставляя его встать на холодный пол. — Раз Сиджвин напомнила мне о документах, ты поможешь мне их заполнить. Это будет твоя первая работа — помогать мне поддерживать ложь о твоем «отсутствии». Садись за стол. Живо. ... Лини сидел на самом краю жесткого стула, кутаясь в наброшенный на плечи плащ Ризли. Его пальцы все еще мелко дрожали, когда он брал в руки перо. Перед ним лежали официальные бланки — те самые медицинские квоты, которые принесла Сиджвин. Ризли стоял прямо за его спиной, положив тяжелую ладонь на спинку стула. Он не сводил глаз с движений иллюзиониста, наслаждаясь тем, как покорно тот выводит буквы. — Пиши четко, — приказал Ризли. — Твоя задача — проставить даты и номера протоколов. Ошибешься — заставлю переписывать всё с начала. Лини кивнул, не поднимая головы. В его голове созрел отчаянный, безумный план. Он знал, что Сиджвин очень внимательна к деталям. Если он оставит крошечный след, не слово, а символ... Когда он дошел до нижней части страницы, где должна была стоять печать, Лини на мгновение замер. Пока Ризли отвлекся, чтобы поправить фитиль лампы, рука иллюзиониста молниеносно дернулась. На самом краю бланка, в углу, где обычно никто не смотрел, он нарисовал крошечную, почти невидимую кошачью лапку — знак, который они с Линнет использовали в детстве. Это был крик о помощи, зашифрованный в маленьком рисунке. Но стоило Лини отстраниться, как Ризли резко наклонился над столом. Его взгляд, острый как бритва, мгновенно выхватил лишний элемент на официальном документе. — Это что такое? — голос Герцога стал ледяным. Он схватил Лини за запястье, сдавливая его так сильно, что перо выскочило из пальцев и оставило на бумаге жирную кляксу. — Решил поиграть в шпиона, Лини? — Ризли развернул лист к свету, рассматривая крошечный символ. — Ты думал, я не замечу твой «секретный код»? Думал, Сиджвин увидит это и всё поймет? Ризли смял документ в кулаке с таким хрустом, будто ломал кости. Он рывком развернул стул вместе с Лини к себе. — Твоя надежда — это твоя самая большая ошибка, — прорычал Ризли, нависая над ним. — Ты только что испортил документ государственной важности. И теперь Сиджвин получит пустой бланк с моей подписью, а ты... ты получишь еще одну бессонную ночь. Он резко смахнул всё со стола, освобождая пространство. — Раз ты нашел в себе силы для фокусов, значит, ты еще недостаточно усмирен. Ризли не стал дожидаться ответа. Он рывком поднял Лини со стула, игнорируя то, как тот вскрикнул от неожиданности, и потащил его обратно к кровати. — Похоже, ты так и не понял, Лини, — прорычал Ризли, толкая его на измятые простыни. — Каждая твоя попытка связаться с внешним миром будет стоить тебе ещё большей свободы. Ты хотел играть? Теперь я установлю правила. Он навис над Лини, лишая его всякой возможности пошевелиться. В глазах Герцога полыхал опасный огонь — смесь гнева и того самого собственнического желания, которое не давало ему покоя. — Раз ты находишь силы рисовать знаки для Сиджвин, значит, я плохо занял твои руки, — Ризли перехватил запястья Лини и завел их за голову, плотно вжимая в подушки. — Этой ночью ты забудешь, как держать перо. Ты будешь помнить только мои руки и то, что из этой комнаты нет выхода. Лини зажмурился, чувствуя, как по щекам снова покатились слезы. Попытка передать весточку обернулась полным крахом, и теперь он был предоставлен самому себе и ярости Герцога. — Прости... пожалуйста, — прошептал он, понимая, что наказание неизбежно. Ризли не ответил. Он накрыл его губы жестким поцелуем, окончательно подавляя волю иллюзиониста и погружая их обоих в долгую, изнурительную ночь, где не было места ни для кого, кроме них двоих. Сиджвин за дверью уже давно ушла, унося с собой последнюю надежду на спасение. ... Утро наступило для Лини в тяжелом, сером тумане. Свет, проникающий сквозь толщу воды, казался болезненно ярким. Когда он открыл глаза, первое, что он почувствовал — это свинцовая тяжесть во всем теле и жгучая пульсация в запястьях, которые всю ночь оставались во власти Ризли. Он лежал на боку, уткнувшись лицом в подушку, и не решался пошевелиться. Каждое движение отзывалось ноющей болью в мышцах. Его пальцы, которыми он так гордился, сейчас казались чужими и непослушными — напоминание о том, как Ризли «занял» их, чтобы он больше не смел рисовать тайные знаки. Ризли уже не было в постели. Лини услышал его голос в кабинете — Герцог отдавал кому-то распоряжения коротким, сухим тоном. Спустя минуту дверь в спальню открылась, и Ризли вошел, уже полностью одетый в свой мундир, собранный и холодный, как и положено правителю Меропид. — Проснулся, — это не был вопрос. Ризли подошел к кровати и сел на край, глядя на Лини сверху вниз. — Ты выглядишь ужасно. Надеюсь, вчерашний урок усвоен? Лини не ответил. Он лишь сильнее сжался под одеялом, пытаясь скрыть дрожь. В его взгляде, который он на мгновение поднял на Герцога, не осталось даже искры того азарта, с которым он рисовал кошачью лапку на бланке. Только апатия и глубокое, бездонное истощение. — Молчишь? — Ризли протянул руку и грубовато, но без злобы провел ладонью по его спутанным волосам. — Это хорошо. Сегодня ты проведешь день в постели. Никаких бумаг, никаких прогулок в сад. Сиджвин передала через стражу, что ты «сильно простужен», так что никто не удивится твоему отсутствию. Лини закрыл глаза, чувствуя, как по щеке катится одинокая, горькая слеза. Ризли окончательно выстроил вокруг него стену из лжи, и теперь даже его болезнь была лишь частью сценария. — Я принесу тебе завтрак сам, — добавил Ризли, поднимаясь. — И не вздумай вставать. Мои люди на посту знают, что ты не должен покидать эту комнату.