Под замком Герцога

Утро началось в ледяном вакууме. Лини проснулся от того, что кровать качнулась — Ризли поднялся первым. Иллюзионист не открыл глаз, притворяясь спящим, пока не услышал, как Герцог вышел в кабинет. Когда замок на двери спальни щелкнул, Лини наконец сел. Его запястья, перебинтованные Сиджвин, ныли, напоминая о каждой секунде вчерашнего унижения. Завтрак уже стоял на столике. Ризли сидел напротив, в своем привычном кресле. Он выглядел безупречно — холодный, собранный, и только глубокие царапины на щеке и след от пощечины напоминали о том, что произошло ночью. Лини медленно подошел и сел на край стула, кутаясь в наброшенный на плечи плащ. Он не поднял головы. Его взгляд был прикован к тарелке, но от запаха еды его мутило. Ризли не начинал разговор. Он методично резал свой завтрак, и звук ножа по фарфору в полной тишине казался оглушительным. Герцог ждал — ждал извинений, покорности или хотя бы испуганного взгляда. Но Лини молчал. Его молчание было ледяным и острым, как осколок стекла. Лини взял вилку дрожащими пальцами, но так и не прикоснулся к еде. Он чувствовал на себе тяжелый взор Ризли, ощущал его невысказанное требование подчиниться, но Лини упрямо смотрел в одну точку на скатерти. — Ешь, — наконец сухо произнес Ризли, не отрываясь от кофе. — Ты вчера потерял много сил. Лини даже не дрогнул. Он медленно поднял глаза, но смотрел не на Ризли, а мимо него — на темную воду за стеклом иллюминатора. В его взгляде была выжженная пустыня. Он молча поднес к губам стакан воды, сделал глоток и так же бесшумно поставил его обратно. Это было не просто отсутствие слов. Это был бойкот. Лини выполнял физические требования — он сидел за столом, он был рядом, — но его душа была заперта на тысячи замков. Ризли с силой поставил чашку на блюдце. Фарфор жалобно звякнул. — Я вижу, ты решил сменить истерику на тихий протест? — в его голосе прорезалась опасная нить раздражения. — Можешь молчать сколько угодно. Но сегодня ты ни на шаг не выйдешь из этой комнаты. Ни в сад, ни в кабинет. Твоё «выздоровление» затянулось, Лини. Раз ты не умеешь ценить доверие, ты будешь сидеть здесь под замком, пока не научишься хотя бы здороваться со своим хозяином. Лини лишь слегка склонил голову, принимая этот приговор с пугающим безразличием. Он не стал спорить, не стал умолять. Он просто встал из-за стола, не притронувшись к еде, и так же молча вернулся на кровать, сев там спиной к Ризли. Завтрак закончился в звенящем, мертвом вакууме. ... Ризли сидел неподвижно, сжимая в руке остывшую чашку кофе. Его взгляд, тяжелый и острый, был прикован к спине Лини, который сидел на кровати, сгорбившись и отгородившись от всего мира краем одеяла. Эта тишина, установившаяся в комнате, не была мирной — она была колючей, вызывающей, она буквально кричала о презрении юноши. Герцог чувствовал, как внутри него снова начинает закипать темное, неуправляемое раздражение. Он ожидал чего угодно: новых слез, криков ненависти, даже очередной попытки ударить, но только не этого абсолютного, ледяного игнорирования. Лини вел себя так, будто кресло, в котором сидел Ризли, было пустым. Ризли медленно поставил чашку на стол. Звук фарфора о дерево прозвучал в тишине как выстрел. — Повернись ко мне, — негромко, с пугающей хрипотцой в голосе произнес он. Лини не шелохнулся. Он продолжал изучать узоры на стене, словно они были важнее всего на свете. Его пальцы, выглядывающие из-под бинтов, едва заметно перебирали край покрывала, но в остальном он казался мраморным изваянием. — Лини, я не буду повторять дважды, — Ризли поднялся. Стул с противным скрежетом отъехал назад. — Ты думаешь, что если закроешь рот, то сможешь сбежать от меня внутри своей головы? Ты думаешь, что твоё молчание меня накажет? Герцог в три широких шага преодолел расстояние до кровати. Он возвышался над Лини, и его тень полностью накрыла юношу, но тот даже не вздрогнул. Эта демонстративная бесстрашность выводила Ризли из равновесия сильнее, чем открытый бунт. — Посмотри на меня! — Ризли резко схватил Лини за плечо и рывком развернул его к себе. Лини подчинился движению тела, его голова мотнулась, и он наконец оказался лицом к лицу с Герцогом. Но его глаза... они оставались пустыми. В них не было ни искры страха, ни тени узнавания. Он смотрел сквозь Ризли, как сквозь стекло, за которым ничего нет. — Скажи хоть слово, — прошипел Ризли, наклоняясь так близко, что их дыхание смешалось. Его пальцы до боли впились в плечо юноши. — Закрой этот бойкот. Начни спорить, начни обвинять меня, делай что угодно, но не смей делать вид, что меня здесь нет! Лини медленно, с какой-то издевательской неспешностью, моргнул. Его губы, всё еще хранящие следы ночной грубости, плотно сжались. Он не издал ни звука. Лишь едва заметный прищур глаз выдавал его глубокое, бездонное отвращение. — Ты считаешь себя героем этой драмы? — Ризли тряханул его, теряя остатки самообладания. — Думаешь, Сиджвин тебя спасла? Она дала тебе лишь иллюзию безопасности. Но здесь, за этой дверью, ты всё еще во власти «монстра», как ты меня вчера назвал. Так почему ты молчишь перед своим монстром? Где твоя смелость, иллюзионист? Лини продолжал молчать. Его спокойствие на фоне ярости Ризли выглядело монументальным. Он просто ждал, когда Герцог закончит свою тираду, готовый принять любой удар, но не готовый подарить ему ни единого слога. Ризли почувствовал, как у него начинают дрожать руки. Это молчание было самой изощренной пыткой, которую Лини когда-либо применял. Оно лишало Ризли его главного оружия — возможности доминировать в диалоге, возможности оправдываться или подавлять словами. — Хорошо, — выдохнул Ризли прямо в губы Лини, и в его глазах вспыхнуло нечто по-настоящему опасное. — Если ты не хочешь говорить, мы найдем другие способы заставить тебя издавать звуки. Раз ты выбрал быть вещью, то вещи не выбирают, когда им молчать. Он резко повалил Лини на спину, нависая над ним и вдавливая его запястья в матрас. Лини до последнего держал оборону. Даже когда его спина коснулась матраса, а тяжелое тело Ризли придавило его, вышибая воздух, он упрямо сжимал челюсти, превращая свое лицо в непроницаемую маску. Он смотрел в яростные глаза Герцога с холодным вызовом, готовый терпеть всё, лишь бы не дать тому удовлетворения услышать свой голос. Но Ризли больше не играл. Он навалился сверху, грубо перехватывая перебинтованные запястья Лини одной рукой и вскидывая их над головой. Другой рукой он с силой надавил на его ребра, заставляя Лини непроизвольно выгнуться. — Всё еще молчишь? — прорычал Ризли, и его колено резко втиснулось между бедер юноши, разводя их в стороны. Он намеренно надавил на один из свежих синяков на бедре Лини, оставленный вчерашней ночью. Резкая, прошивающая вспышка боли оказалась слишком внезапной. Лини не успел подготовиться. — А-ах!.. — короткий, рваный вскрик сорвался с его губ прежде, чем он успел себя остановить. Лини тут же зажмурился, до боли закусив нижнюю губу, проклиная собственную слабость. Его тело предало его. Тот самый звук, которого Ризли так жаждал, прорезал тишину комнаты, разрушая идеальный бойкот. — Вот видишь, — Ризли наклонился ниже, его дыхание опалило щеку Лини. В его голосе послышалось мрачное, почти болезненное торжество. — Твоя «стена» не такая уж прочная, Лини. Ты можешь лгать разумом, но твоя кожа и твои нервы всегда будут говорить мне правду. Ризли не отпустил его. Напротив, он усилил хватку на запястьях, чувствуя, как под бинтами колотится бешеный пульс иллюзиониста. Лини открыл глаза, и в них больше не было пустоты — там плескалась жгучая, бессильная злоба. Он тяжело дышал, его грудь судорожно вздымалась, касаясь груди Ризли. — Ненавижу... — прохрипел Лини, и этот единственный шепот был полон такого яда, что Ризли на секунду замер. — Ненавидь, — выдохнул Герцог, не сводя с него глаз. — Это лучше, чем тишина. Пока ты ненавидишь, ты чувствуешь меня. А пока ты меня чувствуешь — ты принадлежишь мне. Ризли не стал дожидаться новых слов. Его больше не интересовали оскорбления — он хотел подавить ту внутреннюю силу, которая позволяла Лини смотреть на него свысока даже снизу вверх. Он хотел превратить эту обжигающую ненависть в податливый воск, из которого он снова вылепит своего идеального пленника. Он медленно опустился ниже, вжимаясь своим телом в тело Лини так плотно, что тот почувствовал каждый удар сердца Герцога. Ризли начал покрывать его шею и плечи тяжелыми, собственническими поцелуями, которые больше походили на клеймение. Его губы обжигали кожу, заставляя Лини вздрагивать. — Твоя ненависть — это просто обратная сторона твоей страсти ко мне, Лини, — прошептал Ризли, его голос вибрировал у самого уха юноши. — Ты можешь презирать меня, можешь проклинать этот день, но твоё тело... оно помнит каждое моё прикосновение. Оно ждет их. Он освободил одну руку Лини, но только для того, чтобы медленно провести ладонью по его боку, намеренно задевая самые чувствительные места. Лини судорожно вдохнул, пытаясь отвернуться, но Ризли перехватил его подбородок, заставляя смотреть на себя. Иллюзионист отчаянно пытался сохранить ледяное выражение лица, но предательская дрожь в коленях и рваное дыхание выдавали его. Гнев, который питал его всё утро, начал опасно смешиваться с жаром, который Ризли умело раздувал в нём. Лини почувствовал, как его воля, еще недавно казавшаяся стальной, начинает плавиться под этим целенаправленным напором. — Нет... — выдохнул Лини, но это «нет» прозвучало уже не как приказ, а как слабая мольба. Ризли лишь усмехнулся — эта улыбка была хищной и торжествующей. Он знал, что Лини проигрывает. — Посмотри, как ты дрожишь, — Ризли коснулся губами его приоткрытого рта, едва задевая его. — Твой гнев — это лишь декорация, Лини. За ней скрывается то, как сильно ты хочешь, чтобы я заставил тебя забыть обо всём. О Линнет, о Доме, о твоей «правде». Лини зажмурился, и из-под его ресниц снова выкатились слезы — на этот раз не от горя, а от того, что он ненавидел себя за реакцию своего тела. Он чувствовал, как его ненависть превращается в болезненную, извращенную нужду в этом человеке, который только что его растоптал. Лини больше не мог бороться. Последние барьеры его воли рухнули, когда он осознал, что его собственное тело предательски откликается на каждое движение Ризли. Ненависть, которая еще минуту назад казалась его щитом, теперь превратилась в горючее, разжигающее внутри него пожар. Он перестал отворачиваться. Напротив, он с каким-то отчаянным стоном подался навстречу Ризли, впиваясь пальцами в его широкие плечи. Его губы, всё еще дрожащие от недавних обвинений, теперь жадно искали губы Герцога. Это была сдача — полная, позорная и в то же время приносящая мучительное облегчение. Ризли почувствовал эту перемену мгновенно. Его хватка стала еще более собственнической. Он видел, как зрачки Лини расширились, заполняя почти всю радужку, как его дыхание превратилось в прерывистые всхлипы. Герцог действовал методично, зная каждую чувствительную точку на теле иллюзиониста, намеренно доводя его до грани. — Вот так... — хрипло шептал Ризли, прижимаясь к его уху. — Забудь обо всём. Оставь только это. Лини чувствовал, как внутри него всё плавится. Жар, исходивший от Ризли, казался единственным, что имело смысл. Его тело стало невыносимо чувствительным, а когда ладонь Ризли скользнула ниже, подтверждая его полную готовность, Лини невольно вскрикнул, выгибаясь в руках своего мучителя. Он действительно «потек» — от переполнявших его ощущений, от невозможности больше сдерживать эту болезненную, извращенную страсть. Лини чувствовал себя окончательно оскверненным, но это унижение приносило ему ту самую разрядку, которой он так жаждал. Его слезы теперь смешивались с потом, а из горла вырывались бессвязные звуки, которые Ризли ловил своими поцелуями. Герцог торжествовал. Он видел, что Лини доведен до предела, что его протест превратился в покорность, продиктованную самой плотью. В этой комнате, запертой от всего мира, он снова стал абсолютным хозяином не только тела, но и каждой эмоции своего пленника. Ризли резко, почти грубо, прекратил все движения. В тот самый момент, когда Лини, находясь на грани, выгнулся навстречу его рукам, Герцог отстранился, оставляя юношу в невыносимой, болезненной пустоте. Жар, только что окутывавший тело иллюзиониста, мгновенно сменился ледяным воздухом комнаты. Лини издал сдавленный, жалобный звук. Его пальцы судорожно вцепились в простыни, пытаясь удержать ускользающее ощущение контроля. Он тяжело дышал, глядя на Ризли затуманенными, полными слез глазами. — Нет... — прохрипел Лини, подаваясь вперед. — Почему... почему ты остановился? Ризли нависал над ним, холодный и непоколебимый, как гранитная статуя. Его лицо было беспристрастным, а руки лежали на матрасе по обе стороны от бедер Лини, не касаясь его. — Скажи это, — приказал Ризли. Его голос был низким и властным. — Скажи мне то, что ты только что признал своим телом. — Что?.. — Лини содрогнулся, его тело всё еще требовало ласки, каждая клетка ныла от незавершенности. — Скажи, что ты принадлежишь мне. Скажи, что твоя «ненависть» ничего не значит перед тем, как сильно ты во мне нуждаешься, — Ризли наклонился ниже, но не коснулся его. — Я хочу услышать это от тебя, Лини. Не стоны, не всхлипы. Слова. Лини зажмурился, его лицо исказилось от внутренней борьбы. Это было последнее унижение — признать вслух свою зависимость от человека, который только что его растоптал. Он чувствовал, как его «я» окончательно ломается под этим психологическим прессом. Гордость кричала «молчи», но тело, доведенное до предела, требовало любого продолжения. — Я... я не могу... — всхлипнул он, раскачиваясь из стороны в сторону. — Это нечестно... — Честность умерла вчера вечером у камина, — отрезал Ризли. — Выбирай, Лини. Либо ты продолжаешь свой «героический» бойкот в одиночестве, либо ты признаешь правду и получаешь то, чего так жаждешь. Скажи это. Лини задохнулся от рыданий. Он чувствовал себя грязным, сломленным, окончательно побежденным. Он открыл рот, и слова, которые он так долго сдерживал, наконец сорвались с губ вместе с горькими слезами: — Я... я твой... Ризли, пожалуйста... — он потянулся к нему, хватая его за руки. — Я твоя вещь. Делай что хочешь... только не оставляй меня так. Пожалуйста! Ризли удовлетворенно прищурился. Это было то самое признание, которого он добивался — полное, добровольное признание поражения. Когда Лини окончательно сломался и признал свою зависимость, Ризли не стал тратить время на то, чтобы раздевать его полностью. Он просто прижал юношу к себе, чувствуя, как тот дрожит всем телом под слоями одежды — в накинутом плаще и рубашке. Лини вцепился в его мундир, пряча лицо, и его признание «я твой» всё еще вибрировало в воздухе. Ризли вознаградил его этой долгожданной близостью, но теперь, когда страсти улеглись, наступил вечер. ... Лини сидел на кровати, всё в том же измятом плаще, который он так и не снял. Он выглядел как человек, переживший катастрофу. Его взгляд был направлен в одну точку на полу. Ризли же, напротив, был полон спокойной, почти пугающей энергии. Он принес ужин прямо в спальню, решив, что Лини сегодня не стоит покидать эту комнату. — Подойди, — мягко позвал Ризли, усаживаясь в кресло и похлопывая себя по колену. — Ты ведь обещал быть послушным. Лини вздрогнул. Он медленно поднялся и подошел к нему. Теперь, когда его воля была сломлена, он не смел перечить. Он сел к Ризли на колени, чувствуя, как мощные руки Герцога тут же обхватывают его за талию, прижимая к себе. Ризли начал сам кормить его, поднося кусочки еды к его губам, как маленькому ребенку или дорогому питомцу. Это была та самая болезненная опека: он не давал Лини даже самому держать вилку, полностью контролируя каждый его вдох и каждое движение. — Тебе нравится, когда я так забочусь о тебе? — тихо спросил Ризли, поглаживая Лини по щеке, где еще недавно был след от его же грубости. — Теперь тебе не нужно ни о чем беспокоиться. Я буду решать за тебя всё. Лини послушно открывал рот, принимая еду. В его глазах не было жизни, только бездонная покорность. Он понимал, что эта опека — лишь иная форма тех самых кандалов, но сейчас у него не осталось сил даже на то, чтобы просто фыркнуть. — Да... — едва слышно прошептал Лини, опуская голову на плечо Ризли. Ризли продолжал медленно кормить Лини, заставляя его съедать всё до последней крошки. Одной рукой он крепко прижимал юношу к своей груди, а другой нежно, почти благоговейно, поглаживал его перебинтованные запястья. В его голосе, когда он заговорил о будущем, послышались мечтательные и одновременно пугающие нотки. — Мы переделаем эту комнату, Лини, — шептал Ризли, вглядываясь в пустоту перед собой. — Я прикажу снести стену и расширить твои покои. У тебя будет собственная сцена, здесь, прямо под водой. Я выпишу из Фонтейна лучшие декорации, самые дорогие ткани. Тебе не нужно будет выходить к людям, чтобы сиять. Ты будешь выступать только для меня. Мой личный иллюзионист, мой вечный секрет. Он прижался губами к виску Лини, вдыхая его запах. — Я создам для тебя мир, где не будет ни «Отца», ни опасных поручений, ни боли. Только ты, я и эта тишина. Мы состаримся здесь вместе, и никто никогда не узнает, что ты всё еще жив. Ты будешь счастлив в этой безопасности, Лини. Я клянусь тебе. Лини слушал этот монолог, прижавшись щекой к холодному металлу пуговиц на мундире Ризли. С каждым словом Герцога он всё отчетливее понимал: это не любовь. Любовь не требует сжигать чужие письма и не запирает в подводных склепах. То, что описывал Ризли, было идеальной изоляцией, золотым гробом, в котором Лини должен был заживо похоронить свою личность. Он понимал, что для Ризли он — лишь редкая птица, которой обрезали крылья, чтобы она лучше пела в клетке. Ризли же, чувствуя, как Лини податливо обмяк в его руках, тоже не обманывался. Он видел это потухшее пламя в глазах иллюзиониста и понимал: это не преданность. Это — выжженная зависимость. Лини оставался с ним не потому, что любил, а потому, что Ризли методично уничтожил всё остальное, за что тот мог бы зацепиться. Герцог знал, что он привязал к себе Лини не чувствами, а полным разрушением его воли, и эта власть над сломленным существом приносила ему мрачное, почти болезненное удовлетворение. Он знал, что Лини его ненавидит под этой маской покорности, но ему было всё равно. Пока Лини сидел на его коленях и принимал еду из его рук, Ризли чувствовал себя богом в своей маленькой подводной империи. — Ты ведь хочешь этого, правда? — спросил Ризли, заставляя Лини посмотреть на себя. Лини медленно поднял глаза, в которых отражалось лишь бесконечное смирение обреченного. — Да... — прошептал он, понимая, что это слово — последний гвоздь в крышку его собственного гроба. — Я хочу этого, Ризли. Лини медленно отстранился от его груди, хотя крепкие руки Герцога всё еще удерживали его за талию. Он посмотрел Ризли прямо в глаза — не с яростью, как раньше, а с какой-то пугающей, мертвенной ясностью. Его голос звучал тихо, но каждое слово резало тишину кабинета, как стальной скальпель. — Ты рисуешь красивые картинки, Ризли, — начал Лини, и тень горькой улыбки коснулась его губ. — Но давай посмотрим на факты. Ты говоришь, что это любовь, но любовь не строит сцены за решеткой. Ты не любишь меня. Ты любишь то, как я отражаюсь в твоих глазах — покорный, сломленный, полностью зависящий от твоего кивка. Лини коснулся ладонью щеки Ризли, там, где еще виднелись следы его собственного отчаяния. — Факт в том, что ты любишь свою власть надо мной. Тебе нужно, чтобы я был здесь, потому что это единственный способ для тебя почувствовать, что ты кем-то обладаешь безраздельно. И еще один факт, который ты так боишься признать: я тоже тебя не люблю. То, что ты видишь сейчас — это не преданность, это агония. Я прижимаюсь к тебе, потому что ты выжег всё остальное. Это не объятия влюбленного, Ризли. Это судорога утопающего, который цепляется за камень, утянувший его на дно. Лини замолчал на мгновение, глядя, как каменеет лицо Герцога. — Ты можешь построить мне здесь хоть целый театр, но ты всегда будешь знать: я здесь только потому, что ты отобрал у меня ключи от всех остальных дверей. Ты любишь свою зависимость от контроля, а я зависим от твоего разрешения дышать. И в этом нет ни капли того, о чем поют в настоящих оперных театрах. Ризли слушал его, и его хватка на талии юноши стала почти болезненной. Он понимал, что Лини только что сорвал последний покров с их идиллии, обнажив её уродливую, механическую суть. — Факты — упрямая вещь, правда? — прошептал Лини, опуская голову. Лини медленно поднялся с колен Ризли. Он не бежал, не прятался и не дрожал. Он стоял перед ним, поправляя сползший плащ, и в его осанке снова проглядывал тот самый артист, который привык держать внимание публики до последнего занавеса. — Ты можешь запереть меня, Ризли. Можешь кормить меня с рук и строить для меня золотые клетки, — Лини посмотрел на него сверху вниз, и в его взгляде на мгновение вспыхнула прежняя искра хитрого иллюзиониста. — Но вот тебе еще один факт: я фокусник. Моё искусство — это искусство побега из невозможных условий. И как бы сильно ты ни сжимал кулаки, я буду искать выход. Каждый день, каждую секунду. Я буду искать его в твоих словах, в твоих ключах, в твоих слабостях. И однажды я его найду. Потому что клетка, даже самая роскошная, никогда не станет домом для того, кто знает цену настоящему небу. Лини развернулся и размеренным шагом ушел в спальню, даже не обернувшись. Он не закрыл за собой дверь, зная, что это бесполезно, но этот уход был громче любого хлопка. Ризли остался сидеть в кресле. Он не бросился вдогонку, не стал кричать и не потребовал извинений. Он просто смотрел на свои пустые ладони, в которых еще сохранилось тепло тела Лини. Слова юноши о «судороге утопающего» и «яде контроля» крутились в его голове, как заезженная пластинка. Он понимал, что Лини прав. Впервые за всё время правления в Меропид Ризли почувствовал себя не хозяином положения, а пленником собственной одержимости. Он смотрел на не закрытую дверь спальни и думал: действительно ли он победил, если теперь ему придется спать вполуха, боясь, что его «сокровище» найдет лазейку в его сердце или в его защите? Он осознал, что теперь его жизнь превратится в вечное дежурство у клетки, которая в любой момент может оказаться пустой. И эта мысль пугала Герцога больше, чем любой бунт в крепости.