Сожжённое перо

Загнанным в угол зверем он прежде себя не чувствовал никогда. Раненым — да. Искалеченным — возможно. Сломленным — временами. Но не загнанным. Не тем существом, которому оставили лишь узкую щель воздуха и обречённость в глазах. Теперь же выхода не было вовсе. Руки, стянутые холодным металлом, онемели до бесчувствия; цепи впивались в кожу, натирали до крови, звенели при каждом неосторожном движении, будто насмешливо напоминая о его беспомощности. Ноги были скованы так же крепко, и каждое движение отдавалось глухой болью в костях. Клетка, в которой его везли, казалась живой. Прутья — острые, как тернии, — царапали кожу, цеплялись за одежду, сжимали со всех сторон. Она не просто ограничивала — она душила.  На голове — плотный мешок. Грубая ткань пахла пылью, потом и чем-то затхлым. Воздуха под ней почти не было. Кадзуха дышал часто, поверхностно, и в какой-то момент лёгкие словно начали сжиматься, отказываясь работать. Сердце забилось быстрее, в висках зазвенело, а мир превратился в липкую темноту, наполненную только его собственным судорожным дыханием. Кажется, он начинал задыхаться. Кажется, цеплялся за сознание лишь силой привычной гордости. Но на это — как и на его состояние — никто не обращал внимания. Он больше не был принцем. Он был пленником. И осознание этого душило куда сильнее любого мешка. С ним обращались как с вещью — не с человеком. Как с комком грязи, который можно пнуть, если тот лежит не в том месте. Если он вел себя слишком громко — его били. Если шевелился — одёргивали цепь. Если молчал — насмехались. Грубые голоса разрывали тишину, швыряя в него грязные слова, словно камни. Они хотели увидеть страх. Услышать мольбу. Почувствовать свою власть. Но Кадзуха молчал. Он держал спину прямо, насколько позволяли цепи, и поднимал подбородок. В его молчании было упрямство  — едва заметное, но несгибаемое. Так держатся те, в чьих жилах течёт королевская кровь. Пусть от титула осталось одно название. Пусть корона давно снята и растоптана. Он всё равно не позволял себе пасть окончательно. Хотя титул больше ничего не значил. Он никогда не был наследником. Двое старших братьев стояли между ним и троном: сильные, воспитанные для войны, для политики, для власти. Теперь их не было. Их имена унесли ветры в дальние земли, в те края, куда ему не позволили отправиться следом. Его жизнь не оборвали. Его не казнили. Не позволили умереть вместе с ними. Почему? Этот вопрос глухо стучал в висках. Зачем оставили? Чтобы унизить? Чтобы обменять? Чтобы выставить напоказ, как трофей? В чужом королевстве он станет товаром? Игрушкой? Пешкой в чьей-то холодной партии? Мысли казались липкими и вязкими. Он не хотел думать. Ни о будущем, ни о прошлом. Ни о том, как пала его семья, ни о том, что ждёт его впереди. Он хотел лишь одного: чтобы всё закончилось. Быстро. Без лишних слов и новых унижений. Неужели это слишком дерзкое желание? В клетке было тесно и душно. Конечности затекли, тело ныло, мышцы дрожали от усталости. Еды почти не давали, воду приносили редко, будто намеренно поддерживая его на грани — не давая умереть, но и не позволяя окрепнуть. Кадзуха чувствовал слабость, разливающуюся по венам, и с каждым днём она становилась сильнее. Странно, но боль утраты почти не ощущалась. Ни слёз, ни отчаянного крика внутри. Пустота. Будто всё важное выжгли до основания. Он пытался вызвать в себе хоть что-то: тоску, ярость, скорбь, но находил лишь глухую тишину. Лишь искусанные в кровь губы да следы ногтей на бледной коже напоминали о том, что он всё ещё жив. Нежной коже. За свои двадцать два года он ни разу не держал в руках меч по-настоящему. С самого рождения здоровье было слишком слабым: частые лихорадки, головокружения и слабое сердце.  Он рос среди книг, стихов, музыки и тихих садов, а не среди стали и битв. И он не возражал. Сражения никогда не манили его. Он не стремился к крови. Но теперь невольно задавался вопросом: умей он сражаться — изменилось бы что-то? Смог бы он защитить себя? Спасти братьев? Уйти вместе с ними? Ответа не было. Время потеряло смысл. День сменял ночь, но под мешком он не видел ни рассвета, ни заката. Только слышались голоса, шаги, звон доспехов, ржание лошадей. Иногда становилось тихо — значит, привал. Тогда он слышал потрескивание костра и отдалённые разговоры. Но чаще шум, очень, очень много шума.  И вот однажды мешок резко сорвали. Свет луны ударил в глаза так ярко, что он болезненно зажмурился. Воздух обжёг лёгкие холодом. Он судорожно вдохнул — впервые за долгое время полной грудью. Мир медленно обрел очертания: высокие стены, выложенные светлым камнем; тёмные башни, упирающиеся в ночное небо; флаги, колышущиеся на ветру. Неужели прибыли? Мысли путались. Голова кружилась. Его вытащили из клетки, дёрнули за цепь, заставляя идти. Ноги дрожали, подгибались. Он едва не упал, но удержался — скорее из упрямства, чем из сил. Стражники шли быстро, не считаясь с его слабостью. Каждый шаг отзывался болью в ступнях, в коленях, в спине. Хотелось лечь прямо здесь, на холодный камень, закрыть глаза и не открывать их больше никогда. Заснуть. Раствориться. Чтобы больше не чувствовать ломоту в теле, чтобы голова перестала кружиться. Он шёл медленно, словно сквозь густой туман. Сознание расплывалось дымкой. В груди — пустота, ни страха, ни ярости, просто бесконечная усталость. Скрип массивных дверей вернул его к реальности. Его грубо втолкнули внутрь, что Кадзуха вновь едва удержался на ногах. Тепло зала обволокло, но не согрело. Он нервно огляделся: высокие своды, тяжёлые занавеси, длинный стол, освещённый мерцающими свечами. И, наконец, взгляд остановился на фигуре за столом. Конечно же, перед ним восседал вражеский принц. Его глаза изучали пленника с внимательностью ювелира, рассматривающего редкий камень. Этот взгляд был почти осязаемым. Почти болезненным. На губах Кадзухи мелькнула горькая усмешка и тут же погасла. Ведь именно этот человек был виноват во всём… Тень ненависти вспыхнула внутри, но лишь на мгновение, чтобы тут же раствориться в вязкой усталости и опустошённости. Он смотрел на принца пусто, без единой искры чувства. Бледная кожа Кадзухи казалась почти фарфоровой, под тонким светом — прозрачной. Белые пряди спутались и небрежно спадали на лицо и плечи, обрамляя измождённые черты. Рваная одежда, следы побоев, кровь на искусанных губах, холодный блеск цепей — всё это должно было уродовать. Но не уродовало. Даже сейчас в нём оставалась странная, почти неуместная изящность. Ладонь вражеского принца, державшая бокал, покоилась на подлокотнике кресла. На коже — едва заметные шрамы и мозоли, странно не сочетающиеся с царственной осанкой. Он сидел вальяжно, словно происходящее его едва занимало, но в этой ленивой позе чувствовалась скрытая сила. Кадзуха и на это не отозвался ничем — ни злостью, ни страхом. — Оставьте нас. Голос принца прозвучал холодно, почти лениво, но в нём не было сомнений. Стражники склонили головы и отпустили цепь, за которую тащили пленника. Звенья звякнули, отозвавшись в тишине зала. Однако свобода была лишь иллюзией: руки и ноги по-прежнему сковывали кандалы, а шею стягивала удавка, от которой тянулась та самая цепь — жестокий символ покорности: — Представься. Голос прозвучал тихо, почти лениво, но в нём звенел холод, от которого по коже расползались мурашки. Он не повышал тона, в этом не было нужды. Слова, сорвавшиеся с губ принца, будто прошли сквозь толщу ледяной воды, замедленные, искажённые, но оттого не менее острые. Кадзухе показалось, что воздух в комнате стал тяжелее.  Свечи догорали в канделябрах, их огни дрожали от едва заметного сквозняка, и тени на стенах двигались, словно живые. Каменные плиты пола хранили холод, пробирающийся сквозь подошвы сапог, а за узкими окнами чернело беззвёздное небо. — Зачем же мне представляться? — прикрыв глаза, ответил Кадзуха, и на его губах появилась тень лёгкой улыбки. — Будто бы Вы, Ваше Высочество, не знаете, кто я такой. На несколько секунд повисла тишина. Она давила на виски, забивалась в уши, заставляла слышать собственное сердцебиение. Вражеский принц негромко, задумчиво хмыкнул. Затем поднялся со своего места, медленно, не торопясь, словно растягивал удовольствие. Бокал с тёмным вином он поставил на стол аккуратно, без единого звона — и всё же этот глухой стук прозвучал в комнате. Он поправил манжеты, разгладил складку на рукаве, провёл пальцами по воротнику — каждое движение было нарочито размеренным. Он наслаждался моментом. Смаковал его. Возможно, надеялся увидеть в глазах пленника страх, отчаяние или мольбу. Но Кадзуха лишь устал. До странного, глухого изнеможения устал. Он хотел, чтобы всё это закончилось — неважно как. — Занятно. Первый шаг отозвался лёгким эхом. Второй — приблизил его настолько, что Кадзуха ощутил слабый аромат едких духов, исходящих от одежды принца. Он неприятно впился в ноздри. Принц остановился прямо перед ним. Он не был выше, не возвышался физически, но взгляд его словно пригибал к земле. В сумраке комнаты отчётливо виднелись длинные тёмные ресницы, тонкая линия губ, чуть изогнутых в подобии усмешки. И глаза — отвратительно фиалкового цвета. Казалось, что его смерть будет именно такого окраса. Пальцы принца резко легли на кожаную удавку у шеи Кадзухи. Рывок — и мир качнулся. — Я твой принц. Хватка усилилась. Кожа ремня заскрипела, впиваясь в шею, перекрывая воздух. Жгучая боль вспыхнула мгновенно, будто к коже приложили раскалённое железо. В ушах зашумело. Сердце ударило о рёбра так, словно хотело вырваться. — Если принц спрашивает, слуга отвечает… Кадзуха не вырывался. Не сделал ни шага назад. Лишь тяжело дышал или, по крайней мере, пытался. Воздух не желал входить в лёгкие, грудь судорожно поднималась, но каждый вдох обрывался. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Свечи распались на дрожащие золотые кляксы. Боль становилась более далекой, словно тело отчаянно от неё защищалось. Зато мысли — странно ясные — звучали где-то глубоко внутри. Стоит ли бороться? Стоит ли цепляться за эту жизнь, если она уже ему не принадлежала? Он не знал ответа. Мир начал терять краски… И так же внезапно — обрел их вновь. Удавка ослабла. Воздух ворвался в лёгкие резко, больно, заставив Кадзуху закашляться. Он согнулся вперёд, пальцы непроизвольно коснулись шеи, где уже пульсировала горячая полоса боли. Грудь тяжело вздымалась, дыхание рвалось, словно он только что выплыл с самого дна. Имя вражеского принца Кадзуха предпочитал не произносить даже мысленно. Оно было ядовитым — едким, как кислота. — Представься, — повторили ему. Кадзуха медленно выпрямился. Слёзы выступили на глазах — не от боли, нет. От нехватки воздуха, от предательской слабости тела. Он моргнул, позволяя им исчезнуть, и заговорил тихо, хрипло: — Кадзуха Каэдэхара, принц королевства Эриталис, — голос дрогнул лишь на мгновение, — ах, уже бывший, верно. Какая жалость. Улыбка, искривившая его губы, была горькой и странно лёгкой, словно он говорил о чужой судьбе. Ни тени мольбы, ни капли раскаяния. Его алые глаза — цвета густой крови — оставались холодными, пустыми. В них не отражалось ничего: ни свечей, ни лица стоящего напротив принца. Там будто давно погасло нечто важное, и даже он сам не знал, что именно. Вражеский принц молчал. Так громко и ощутимо молчал, что Кадзуху поташнивало. Он изучал его внимательно, почти любопытно, словно редкий экспонат. Горечь осела на языке. Ненависть — медленная, вязкая — шевельнулась где-то в груди. Она была как яд: сначала её не чувствуешь, но она уже течёт по венам, проникает в сердце, медленно разрушает изнутри. Отравляет мысли, выжигает всё светлое, оставляя после себя лишь пепел. Кадзуха знал это чувство. И потому не позволял ему разрастись. Не позволял себе утонуть в нём. Ненависть вспыхнула алым пятном под рёбрами — и тут же была задавлена. Словно тяжёлый сапог наступил на грудь, не давая вдохнуть полностью. Уйти было некуда. Оставалось лишь собрать кончиком языка горечь с пересохших губ и стоять — ровно, спокойно, будто происходящее его не касалось. Будто это всего лишь спектакль, а он — наблюдатель. Интересно… если бы родители увидели его сейчас — в цепях, с отметинами на шее, с этой чужой усмешкой на лице — разочаровались бы? Качали бы головами так же, как в детстве, когда он в запале говорил слишком резкие слова? Сказали бы, что он пал слишком низко? Или… гордились бы тем, что он всё ещё стоит? Мысли эти были опасны. Он отогнал их. Кадзуха не сводил взгляда с принца. Казалось, он даже не моргал. Лишь лёгкая дрожь в пальцах выдавала пережитое. Дыхание постепенно выровнялось, но в горле всё ещё саднило. Пустота ли это? Или остатки чего-то живого ещё цепляются за рёбра? Свечи тихо потрескивали. Их огонь отбрасывал на стены длинные тени, и в этом треске Кадзухе почудился осуждающий строгий шёпот, почти отцовский: «Лучше бы ты умер». Он стиснул зубы. — Какая жалость, — наконец прозвучал размеренный, рокочущий голос. Принц качнул головой из стороны в сторону, словно выносил вердикт. Пряди тёмных волос качнулись вместе с этим движением, отливая тёмно-фиолетовым в свете свечей. — Не надейся на смерть, Кадзуха. Эту роскошь я тебе не позволю. Но и выйти из дворца на своих двоих ты не сможешь. Пауза. Он наклонился ближе, и их взгляды встретились. Никто не отвёл глаз. В тишине послышался тихий, насмешливый смешок. — Разве что… по кусочкам. Свеча треснула громче остальных, и её огонь взметнулся выше, словно откликаясь на сказанное. «Не надейся на смерть», «по кусочкам» — слова, брошенные почти лениво, продолжали звучать в ушах вязким эхом. Они перекатывались в сознании, будто камни по дну высохшего колодца, и от этого монотонного грохота голова наливалась тяжёлой болью. Воздух стал плотным, тягучим; казалось, им невозможно дышать. Тело Кадзухи едва заметно качнулось, словно он стоял на палубе во время шторма, но юноша удержался — упрямо, почти назло. По спине медленно пробежал холодок. То ли по коридорам дворца гулял сквозняк, то ли это цепкий страх тянул к нему свои когтистые лапы, касаясь кожи невидимыми царапинами. Казалось, от этих прикосновений должны были выступить тонкие алые полосы, должна была потечь кровь, но её не было. Только пустота и странное онемение, будто боль отложили на потом, оставив её на десерт. — На твоём месте, я бы искал снисхождения в моих глазах, — голос Скарамуччи был мягким, почти бархатным, но под этой мягкостью таилась сталь. — Пытался быть полезным… и не перечил. Имя — Скарамучча — отозвалось внутри Кадзухи горечью. Оно звучало как скрежет ножа по стеклу. На губах принца промелькнула опасная улыбка. Такая, какой улыбаются перед тем, как раздавить что-то хрупкое каблуком. Нервный вздох вырвался сам собой. Кадзуха почувствовал, как по щеке скользнула тёплая дорожка слезы, и это было хуже любого удара. Отчаяние, долгое время стиснутое в груди, наконец прорвалось наружу. Пальцы сами собой сжались в кулаки — так сильно, что ногти впились в нежную кожу ладоней. Он чувствовал, как кожа поддаётся, как появляется влага. Но боли не было. Только тупое, отстранённое осознание: потом будет хуже. Потом тело вспомнит всё — каждый удар, каждое слово, каждую секунду унижения — и обрушит на него лавину ощущений. И тогда, возможно, он уже не сможет сдержать ни крика, ни слёз. — Поверьте, — голос его звучал иначе. Веселья не осталось. Лишь холод и лёгкое, едва заметное презрение. Он говорил медленно, словно каждое слово было обточенным осколком льда. — Мне уже нечего терять, чтобы снисхождения искать. В эту секунду он сам себе казался глыбой льда, застывшей посреди бушующего моря. Если бы эта глыба могла двигаться — она бы сокрушила корабли, осмелившиеся приблизиться, и утянула их на дно. На такое дно, с которого не возвращаются. Скарамучча долго и пристально смотрел на него. В этом взгляде не было ни жалости, ни гнева — лишь холодный расчёт. Что он видел? Сломленного пленника или ещё не до конца погасший огонь? Было ли это важно? — Уведите. Еды не давать сегодня. Слова прозвучали буднично, почти лениво. Словно речь шла не о человеке, а о забытом предмете. Принц отвернулся, потеряв интерес, и вернулся на своё место, гордо там восседая, словно на троне. Кадзуха тихо хмыкнул. Пустяк. Всего лишь пустяк. Отсутствие еды — мелочь. Гораздо меньшее из зол. Пустяк — то, что сознание то и дело норовило погаснуть, словно свеча на ветру. Пустяк — саднящее горло и ноги, что больше не держали, предательски подгибаясь. Его почти волокли по холодному полу, цепляясь за одежду, и от этого хотелось… смеяться. Да, смеяться. Заливаться истерическим хохотом, захлёбываться слезами и смехом одновременно. Казалось, если выпустить всё наружу, если позволить себе эту бурю, то боль растворится, станет легче. Будто эмоции, вырвавшись на свободу, унесут с собой и страдания, и страх, и унижение. Темница встретила его глухой темнотой. Каменные стены источали холод, сырость въедалась в одежду, пробиралась под кожу. Воздух пах плесенью и затхлой водой. Где-то в глубине коридоров слышались приглушённые стоны — мольбы тех, кого никто не услышит. Эти звуки были похожи на шёпот призраков. Его втолкнули внутрь. Из роскоши — лишь узкая, хлипкая кровать с провисшей сеткой. Она жалобно заскрипела под его весом, будто протестуя. Дверь с глухим стуком захлопнулась, и вслед за этим зазвенели ключи. Тишина обрушилась на него тяжёлым одеялом. Теперь, в этой крошечной камере, без родных, без союзников, без света, Кадзуха почувствовал себя по-настоящему одиноким. Он больше не пытался держаться. Слёзы текли свободно, падали на его руки, смешиваясь с грязью и кровью, оставляя тёмные разводы. Плечи содрогались — сначала от беззвучного плача, потом от нервного, ломаного смеха. Смех становился громче и отчаяннее. И смеялась, заливаясь хохотом, тень отца рядом.