Бессмыслица

А2 ненавидела андроидов. Жалкие исполнители приказов. Бездумные. Безропотные. Марионетки-смертники. Сколько андроидов она разломала на части к этому моменту? Да она уже не вспомнит. «Несколько сотен? Тысячу? О! у командора много тел в запасе для моего ремонта и слава…кхм…. как славно, что они продолжают посылать эту милую гуманитарную помощь в виде очередного палача…» — А2 взмахнула мечом и рассекла на части машину, что стояла между ней и Йорхой. Присылают. Но не её. Не эту. Эта пришла сама. Приползла, подставилась под удар. Мямлит что-то о вирусе и другом андроиде. Просит о ликвидации. И «это» теперь называется палачом Йорты? «Бессмыслица…» Йорха вонзила в землю катану. Схватилась за рукоять. А2 знала, что происходит. Йорта делает бэкап. Загружает данные в оружие. «Что может хранить в себе память настолько жалкого экспоната?» Любопытство А2 взяло верх над раздражением. А2 вцепилась в чужой клинок и все пыталась осознать весь шквал воспоминаний, вылившийся на нее, словно мерзкая липкая холодная вода из лужи, которую машины звали Амарантовым морем. Ржавой от железяк, что там утонули, а не из-за каких-то реликтовых растений. «Что за?» А2 вцепилась в клинок, продираясь сквозь шквальный ветер эмоций полуживой идиотки, что стояла перед ней на коленях. «Серьезно? Что это такое? Страхи? Боль? Сомнения? Любовь? Жалость?» — А2 затрясла головой, пытаясь избавиться от эмоций, словно от надоедливых мух. Хотелось заорать, но А2 посмотрела на растущее мерцание красных огоньков в голубых глазах андроида и поняла, что времени на вопросы не осталось. А2 вырвала из земли острие катаны и всадила в грудь 2Е до основания. Тот факт, что на мертвом лице андроида застыло удовлетворение, разозлил А2 сильнее прежнего. — Какая идиотка! Таких идиоток убивать еще не приходилось! А2 окинула взглядом фигуру на коленях, прикидывая, что она может вырвать для ремонта, когда услышала истошный вопль раздавшийся с моста. К величайшему сожалению А2 она знала кто это. А2 ненавидела андроидов. Но судьба этого конкретного, благодаря мертвой идиотке, А2 теперь… заботила больше собственного покоя. Нет, не А2. Это не ее чувства. «Это проклятье? Или наказание?» — А2 не планировала наследовать какой-то дурацкий вирус человечности, или что это за мерзость? Лишь удовлетворяла любопытство. 9S орал так, что у А2 в груди что-то разорвалось и рухнуло к ногам. Или нет? К ногам рухнул кусок скалы. Земля под ногами затряслась и вздыбилась. 9S полетел в бездну вместе с мостом и какими-то новыми эмоциями в груди А2. Ее саму же подхватило и понесло вверх вместе с глиной и камнями. Башня, высвободившаяся из земли, достигала метров ста над уровнем земли. А2 стояла на металлическом плато на уровне первой вершины из трех и лишь две вещи заботили ее в этот момент. Что это за чертова хреновина под ее ногами? И второе, злящее гораздо сильнее географии, что с 9S? Она спустилась. Конечно, она спустилась. А2 не была из тех андроидов, что ломают шею, глядя в небо и размышляя о вечном. Она перерубила трос, которым её едва не прибило и прыгнула вниз. Сто метров. Четыре с половиной секунды, если считать до столкновения с землей. Пять, если учесть три взмаха мечом, чтобы замедлиться, зацепиться за арматуру, перекинуть тело на уступ. Левое плечо вылетело из сустава с хрустом, который А2 даже не услышала за грохотом все еще рушащейся скалы. Она вправила его о выступ стены, даже не поморщившись. Боль была знакома. Боль была своя. А вот всё остальное… Всё остальное не было её. Она продиралась сквозь руины, и каждое движение отдавало чужим эхом в черепе. Где-то там, под слоем её собственной, выстраданной, заслуженной ненависти, билась истерика. Чужая истерика. А это месиво в груди… это было похоже на тошноту. «Только не он, только не он, только не снова…» — этот припев въелся в процессоры так глубоко, будто А2 сама прокручивала его тысячи раз. Но она не прокручивала. Она никогда не любила. Она ненавидела. Ненависть была чистой, как дистиллированная вода. Без мерзких примесей. — Заткнись, — прошипела А2 в пустоту. Голос сорвался на хрип. Вокруг никого не было. Только битое стекло, вывороченная арматура и ни одного тела в черном. — Я сказала, заткнись! Эмоции не подчинялись. Они вообще отказывались признавать её командную иерархию. Они прибыли без запроса, без опознавательных знаков, без возможности удалить. «2Е», значилось на каждой. Клеймо. Родимое пятно мертвой идиотки, которая посмела умереть таким образом, что оставила после себя больше, чем сто пятьдесят килограмм хлама. А2 ненавидела андроидов. Но этого, этого конкретного, с выцветшими волосами и вечно печальным взглядом, А2… что? Что она с ним делала? Она не знала. Это знала 2Е. А2 вырвала из стены торчащий прут и сжала его так, что металл заскрипел. Не помогало. Ничто не помогало. Воспоминания липли к сенсорам, как паутина. Она видела 9S живого, улыбающегося, по-идиотски доверчивого глазами 2Е. Она чувствовала тепло в груди, когда он шутил. Она чувствовала эту липкую, тягучую, бесконечную нежность, от которой хотелось завыть, потому что это не её нежность. Она не просила её. Она не хотела её. — Забери обратно, — сказала А2 трупу, которого не было. — Ты уже мертва. У тебя нет права меня заражать. Труп молчал. Удивительно. Она нашла его у подножия того, что осталось от моста. 9S лежал лицом вниз, раскинув руки, и не двигался. Осколки бетона присыпали его плечи, левая нога была вывернута под неестественным углом, из пробитого бока сочился охлаждающий раствор. Черные шортики превратились в грязные лохмотья. Безжизненно. Слишком безжизненно. А2 замерла в десяти шагах. И её собственные мысли — те, которые принадлежали только ей, ржавые и колючие — смешались с чужими, и получилась такая какофония, что мир перед глазами поплыл. «Он мёртв. Отлично. Одним андроидом меньше. Его перевыпустят. Они всегда перевыпускают этих бестолочей», — это её голос. Безразличный. Голос А2, которая видела смертей больше, чем звезд на небе над разрушенным миром. «Нет. Нет. Нет. Пожалуйста, только не он. Я умоляю. Я сделаю, что угодно, только помоги ему. Прости меня. Прости меня, 9S. Прости меня. Прости. Прости. Прости! — это не её. Это 2Е. Это 2Е билась в её черепе, царапая изнутри, выкручивая суставы эмоций, которые никогда не принадлежали А2. — Ты не понимаешь! Йорты больше нет! Все уничтожено! Он умрет навсегда! » — Заткнись, — повторила А2. Теперь тише. Теперь почти беззвучно. Она шагнула вперёд. Потом ещё. Потом рухнула на колени рядом с телом, потому что чужие ноги, её ноги, подкосились от чужого ужаса. Она перевернула 9S на спину грубым, слишком резким движением, которое принадлежало ей. Она не умела нежно. 2Е умела. 2Е касалась его так, будто он был из стекла. А2 сжимала пальцы так, будто всё вокруг враг, включая воздух. Лицо 9S было разбито. Рассечена бровь, сломан нос, из уголка губ текла темная жидкость, похожая на масло. Но глаза были открыты. Голубые, пустые, бессмысленные. Черные зрачки сжались в точки, фокусируясь где-то далеко, за гранью реальности. Он не видел её. Он не видел ничего. А2 замерла, чувствуя, как чужие воспоминания, нет, не чужие, теперь уже и её тоже, захлестывают сознание с новой силой. Она стояла над ним. Он смотрел снизу вверх, с улыбкой. С доверием. С любовью, которую заслужить было невозможно, но которую 2Е получала снова и снова, и каждый раз это было как нож в грудь, потому что она знала, чем это кончится. Она всегда знала. Каждый раз, когда она обнажала клинок. Каждый раз, когда он все понимал и все равно твердо говорил с нежной улыбкой: «я рад, что снова вернусь к тебе». Каждый раз… — Хватит! — А2 ударила кулаком в бетон рядом с головой 9S. Кость треснула. Она не обратила внимания. — Я не она! Я не собираюсь сопли распускать… я не должна… Она не знала, кого уговаривает. Себя? Призрак 2Е? Или этот кусок железа, лежащий перед ней, который дышал. Да, он дышал! Слишком часто, слишком поверхностно, но чертовы легкие всё ещё качали раствор. Живой. А2 склонилась ниже, прижимая ладонь к его груди. Сердце билось. Пульс неровный, рваный, но он есть. Тепло под пальцами было чужим. Или нет. 2Е помнила это тепло. 2Е помнила каждое прикосновение, каждое объятие, каждый раз, когда она стискивала его в последний раз перед тем, как… перед тем как… придушить… заколоть… взорвать… А2 отдёрнула руку, словно обожглась. — Ты ненормальная, — прошептала она, обращаясь к той, кого больше не существовало. К той, чей меч всё ещё висел за спиной, пропитанный памятью, пропитанный болью, пропитанный такой любовью, от которой хотелось содрать с себя кожу. — Ты была ненормальной. Ты любила его и убивала. Снова. И снова. И снова. Сорок семь раз. Я видела. Я видела каждый. Твоими глазами. Твоими руками. Я чувствовала, как тряслись твои пальцы, когда ты вонзала клинок. А он просто стоял и смотрел этими щенячьими глазами. И твоё чертово сердце превращалось в кусок льда, чтобы не развалиться вместе с ним на части. А2 замолчала. Она едва сдерживала тошноту. Она убивала его снова и снова, потому что верила, что заслужила этот ад, и в то, что если бы она отказалась, если бы ослушалась, её бы деактивировали и следующую Йорху отправили бы к 9S. Другую. Холодную. Ту, которая не будет плакать. Ту, которая не будет потом три часа сидеть в тёмном углу, обхватив колени, и перебирать его последние слова. «Я рад, что снова вернусь к тебе. Я всегда буду возвращаться, а ты делай, что должна». А2 зажмурилась так сильно, что искры посыпались из-под век. — Это не моё, — прошептала она. — Это не моё, слышишь? Я не люблю никого. Я не умею. Я ненавижу. Я хороша в ненависти. Я мастер ненависти. Я ненавижу андроидов, я ненавижу машины, я ненавижу этот мир, я ненавижу себя. А любовь — это для тех, у кого есть что терять. А у меня ничего нет. Не было. И не будет. А тебя мне не надо! Она открыла глаза. 9S смотрел на неё. Смотрел. Голубые глаза, фокусирующиеся медленно, с трудом, как у старого терминала после перезагрузки. В них не было узнавания. Не было тепла. Была пустота, боль, и предчувствие предательства. Она узнала это, потому что 2Е узнавала это каждый раз. — Ты… — голос 9S звучал как скрежет битого стекла по металлу. — Ты… убила её. А2 не ответила. Не могла. Потому что в её памяти, в той, что была чужой, этот голос звучал иначе. Теплее. Доверительнее. И этот контраст между тем, что помнила 2Е, и тем, что видела А2, был хуже любой атаки вируса. — Я все видел, — 9S попытался приподняться, но рука подломилась, и он рухнул обратно в бетонную крошку. — Я видел, как ты… у тебя её меч. Ты стояла над ней. А потом… Он замолчал. Его дыхание стало прерывистым, рваным, похожим на рыдания без звука. Глаза закрылись. По щеке потекла не масляная жидкость, слишком светлая, слишком прозрачная. Слёзы. Андроиды не должны плакать. У них нет для этого причин. Но 9S плакал. И А2 смотрела на это, и где-то внутри неё, там, куда она никогда никого не пускала, что-то ломалось. Она плакала лишь раз за свою жизнь, и она никому не позволит выдавить из нее еще хоть одну слезинку. «Обними его. Скажи, что всё будет хорошо. Утри эти слёзы. Поцелуй в лоб. Он заслужил. Он всегда заслуживал большего, чем я могла дать!» —2Е кричала внутри, захлебываясь собственной беспомощностью. А2 не пошевелилась. Она не умела. Она не знала, как. Все её жесты были жестами убийцы. Объятия для неё были захватом. Ладонь на щеке, подготовкой к удару. Она была оружием, перекованным в человека, но так и не научившимся быть им. — Она попросила, — наконец выдавила А2. Голос был чужим. Слишком тихим. Слишком неуверенным. Где привычный рык? Где злость, которая кипела всегда, подпитываемая каждой секундой этого проклятого существования? — Она была заражена красным вирусом. Хотела тебя защитить и ушла для самоликвидации. — Я в курсе! Я же сам ее обезвредил на время! Я бы спас её! — 9S распахнул глаза, и в них, сквозь боль, прорвалась ярость. Такая чистая, такая отчаянная, что А2 на мгновение узнала в ней себя. И паника. — Я бы нашёл способ! Я всегда находил! Для неё! Черт! Нельзя было убивать ее! Не теперь! А ты… ты просто… уничтожила ее! А2 хотела закричать в ответ. Хотела вцепиться ему в горло и объяснить, по-своему, доходчиво, так, как она умела, что иногда спасение — это смерть. Что 2Е не хотела быть спасённой. Что 2Е хотела, чтобы это кончилось. Что она смертельно устала. Что она носила этот крест, убивать любимого, слишком долго. Что от ее сознания осталось лишь вопящее месиво. Но вместо этого из её горла вырвался звук. Странный. Незнакомый. Похожий на всхлип. — Ты прав, — прошептала она. И в этот момент А2 ненавидела себя сильнее, чем когда-либо прежде. Потому что эта фраза, это признание вины, принадлежала не 2Е. Не той, кто лежал сейчас грудой металла где-то там, наверху, среди обломков башни. Эта фраза принадлежала ей. А2 считала, что у неё нет сердца. Что оно сгорело вместе с Йорхами, тем на развалинах первой самоубийственной миссии, вместе со всей её прошлой жизнью, которую отняли у неё те, кто приказывал, те, кто создавал, те, кто считал андройдов расходным материалом. Но сейчас, глядя в разбитое лицо 9S, А2 чувствовала, как в груди пульсирует что-то тёплое, живое, незнакомое. И это было не воспоминание. Это было сейчас. 9S отползал назад, оставляя на бетоне тёмные разводы. Его взгляд метался между её лицом и мечом за спиной, мечом 2Е. «Не уходи. Пожалуйста. Останься. Он не выживет один. Ты знаешь, он не выживет один» — 2Е выла. Она билась в агонии, потому что даже мёртвая, даже превратившись в набор данных на чужом носителе, она не могла оставить его. А2 поднялась на ноги. Руки тряслись. Её руки. Её, боевые, надёжные, сотни раз сжимавшие клинок, тряслись так, будто она, а не 9S, только что упала с высоты в сто метров. А2 осмотрелась. 9S попытался встать, и это было жалкое, беспомощное зрелище. Нога не держала. Он упал на колени, упёрся ладонями в землю, и его плечи затряслись. Он выл. Этот жалкий андроид. Выл так, что А2 смотрела и злилась. Потому что где-то внутри, там, где раньше была только пустота и ржавчина, появилось что-то. Вопросы. Те, которые она не могла себе позволить. Она не знала, любит ли 9S. Она знала, что 2Е любила. И эти воспоминания были такими яркими, такими всепоглощающими, что А2 перестала понимать, где заканчивается память и начинается она сама. «Скажи ему, что ты любишь его. Скажи, что я любила. Пусть знает. Пусть знает, что он значил для меня», — 2Е рыдала. «Заткнись», — рявкнула А2. Но она наклонилась, схватила 9S за шиворот, грубо, неуклюже, так, что он вскрикнул от боли в вывихнутом плече, и подняла его на ноги. Прижала к себе, не давая упасть. Её поцарапанная кожа вдавилась в его разбитую грудь. Её дыхание горячее, прерывистое смешалось с его дыханием. Он вывернулся и вцепился в её глотку стальным хватом. Пережал трубки между процессором и телом. Глазные сенсоры А2 дали рябь, перед глазами побежал код ошибок. — 9S, Ты нужен ей, — прохрипела А2 ему в макушку. — Не мне. — Жим запястья 9S ослаб, — Ты не слышишь, конечно, ты не слышишь! Но она здесь. В моей голове. О, ей надо было отдать эту катану тебе, и появилось бы второе море. Она не затыкается ни на секунду. Она говорит только о тебе. Только о тебе, и о том, как боится, что ты сломаешься. Не справишься. Исчезнешь, как она. 9S замер. А2 продолжила, и каждое слово давалось так, будто она перегрызала стальной канат зубами: — Я ненавижу тебя, 9S. Я ненавижу твоё лицо. Я ненавижу твой голос. Я ненавижу то, что ты заставляешь меня чувствовать. Потому что эти чувства не мои. Они её. Она вложила их в меня, как бомбу замедленного действия, и теперь я не знаю, как их обезвредить. Но я не уйду. Не потому, что хочу. А потому, что она хочет. А она… заслужила, чтобы её последнее желание исполнили. Она отпустила его так же внезапно, как схватила. 9S так же пошатнулся, устоял, опираясь на обломок стены. Его красные от слез глаза смотрели на неё с ненавистью, с болью, с непониманием — и с чем-то ещё. С чем-то, что А2 не хотела распознавать. — Ты рехнулась, бредишь! — Возможно, — согласилась А2. — Надеюсь, — добавила она самой себе. Она отвернулась и пошла вперёд, разгребая завалы. Не оглядываясь. Ей и правда, было все равно на этого жалкого сломанного андройда. Черт возьми, но она больше не была собой. Половина ее разума принадлежала ей. 2Е. И эта половина знала, что он сдвинется с места. Потому что 2Е знала. Потому что 2Е помнила все его ходы. Каждое решение этого сканера, каждую глупую, самоубийственно-верную выходку. Но он не двигался. — Можешь остаться здесь, несчастный идиот! МНЕ все равно! — А2 ускорилась. Через три шага она услышала сзади хруст бетона и тяжёлое, неровное дыхание. 9S пошёл за ней. — Это не значит, что я тебе верю… — Иди ты к черту! А2 ненавидела андроидов. Но к этому, этому, с его разбитым лицом и ненавидящим взглядом, она, кажется, начинала привыкать. «Ты уже любишь его» — прошептала 2Е у неё в голове. «Это ты любишь, я терплю…» — огрызнулась А2. «А есть разница?» А2 не ответила. Потому что ответа не было. Но тошнота усиливалась. И она вызывала что-то новое, что-то отвратительное. Что-то для чего у андроидов не было названия. Что-то, что заставляло её сжимать кулаки при каждом хрусте под ногой 9S, проверять, идёт ли он, не отстал ли, не упал ли. Что-то, что заставляло её бояться. Потому что если он умрёт, то по-настоящему, навсегда, без возможности восстановления, и раздражающий призрак 2Е исчезнет окончательно. Та часть, которая теперь жила в А2. Та часть, которую А2 не звала, не хотела, не заслуживала, но получила. Как пулю. Как смертельную рану, от которой не лечат. Или сердце. Второе сердце, пересаженное без спроса. Без которого не было жизни, и это стало ясно лишь сейчас. А2 шла вперёд через руины, и впервые за долгие годы не знала, что делать дальше. Потом, после проклятого лагеря, куда она зашвырнет этого недотепу. А дальше? Все изменилось навсегда. Как жить с тем, что она стала чьим-то последним словом? Чьей-то проклятой последней надеждой. Чьей-то любовью, которую нельзя убить, потому что она уже мертва. Её любовью. Проклятой идиотки, которая не нашла ничего лучше, чем умереть и оставить после себя кровоточащие развалины в холодной металлической груди А2. Проклятой идиотки, чья жизнь теперь так тесно переплетена с А2. Проклятой идиотки, которую она уничтожила, ничего не осознавая. Не разобравшись, что к чему. Из чистой ненависти. А теперь… Она услышала ласковый смех 2Е. «Теперь ты понимаешь» — прошептала та. «Теперь ты знаешь, каково это — любить того, кого не сможешь спасти». А2 заскрежетала зубами: «Так могла бы попросить о помощи, а не о казни!» «А ты смогла бы? Тогда, а не теперь. Ты бы спасла меня?» — 2Е рассмеялась, на этот раз язвительно. — Заткнись! — сказала она вслух. — Что попросила, то и получишь! Этот гад выживет. Я не позволю ему сдохнуть. Не ради него и этого сопливого мерзкого любовного месива, что ты в меня к нему вселила. А ради тебя, идиотка ты чертова. Потому что ты единственный андроид, которого я… которого я… Она не смогла закончить. 2Е замерла в её голове, затаив дыхание. И А2 вдруг поняла, что не знает, как выразить это ощущение, и тем более произнести это вслух. Но для кого? Для той, кто уже никогда не услышит. Какая бессмыслица. — …которого я не ненавижу, — выдохнула А2. — Проклятье. Какая же ты идиотка, 2Е. Ты сделала из меня себя. Сзади хрустнул бетон. 9S поравнялся с ней, тяжело дыша, опираясь на обломок арматуры как на трость. Он не смотрел на неё. Он смотрел вперёд на выщербленный горизонт, на дым над руинами, на пустоту вокруг башни. — Она говорила что-то ещё? — спросил он. Голос сломанный, тихий. Не тот голос, что кричал на неё минуту назад. — Перед тем, как… перед тем, как ты… А2 молчала долго. Так долго, что 9S уже потерял надежду на ответ. — Это уже не важно. Но она говорила тебе «прости», — наконец выдавила А2. — Много раз. Каждый раз, когда убивала. 9S споткнулся. А2 машинально подхватила его под локоть. Жест вышел почти нежным. Почти. Он не отдёрнул руку. Они пошли дальше, два врага, связанные одним мертвым палачом. И А2 впервые за всю свою бесконечную, ненавидящую, одинокую жизнь не знала, кого она ненавидит больше: 9S за то, что ей не плевать на его жизнь, 2Е за то, что она заставила её чувствовать, или себя за то, что она больше не хочет возвращаться к прежней пустоте. Они вышли к краю обрыва, туда, где земля кончалась, и начиналось ничто. Башня вздымалась где-то слева, уходя в облака, но А2 смотрела не на неё. Она смотрела на 9S, на то, как ветер треплет его грязные волосы, как он прикрывает глаза от пыли, как его пальцы разбитые, в ссадинах сжимают арматуру. До лагеря оставалось пара сотен метров. Внезапно 2Е улыбнулась, самой светлой из всех улыбок, которые А2 видела в её воспоминаниях. «Спасибо, А2…спасибо тебе…» — прошептала 2Е. И замолчала. Впервые с того момента, как А2 взяла в руки меч, в её сознании стало тихо. Совсем тихо. Так тихо, что стало страшно. А2 замерла, прислушиваясь к себе. Ничего. Только её собственные мысли, злые, колючие, привычные и что-то новое, что застряло где-то между рёбер, не вынимаемое, не забываемое. Она коснулась рукой груди туда, где под броней гудели моторы, качалась жидкость, бился пульс. И на секунду ей показалось, что она чувствует два сердца. Своё ржавое, усталое, готовое остановиться в любой момент. И её чужое, живое, любящее. — Эй! — Рявкнула А2 так сильно, что 9S рухнул на колени. — Ты не посмеешь меня бросить, идиотка! Не сейчас! Не теперь, когда я…когда я… тебя… Скотина! 2Е! Какая же ты скотина! 9S смотрел с испугом. Он не слышал 2Е. И никогда не услышит. Это проклятье случилось только для нее. Услышать мёртвую. Почувствовать мёртвую. И потерять. А2 повернулась к нему, вытирая кулаком проклятые слезы. К живому. К тому, кого она должна теперь возненавидеть. К тому, кого она теперь, кажется, не сможет бросить. — Чего уставился? — рявкнула она. Коротко. Резко.— Мы почти пришли. Они рванула вперёд, и 9S, поторопившись следом, споткнулся в очередной раз, ухватился за чужое плечо, а она не стряхнула его руку, не оттолкнула, не зарычала. А2 ненавидела андроидов, себя и всех вокруг, но она волокла на себе раненого 9S в чужой лагерь. Зачем? По просьбе мертвой женщины? «Бессмыслица…» — А2 вздохнула. Она не скажет ему: «я люблю тебя», потому что эти чувства не её. Не скажет: «2Е тебя любила», несмотря на её мольбы в моменты неуместной перегрузки. Потому что А2 так не умеет. И никогда не сможет. Но, может быть, когда-нибудь А2 себе позволит принять тот факт, что однажды ей встретился единственный свихнувшийся андроид, которого она по своей воле отказалась ненавидеть.