Клятва

Утро встретило Дилана серым небом и промозглым холодом, который, казалось, пробирался под самую кожу. Он почти не спал. Стоило ему закрыть глаза, как он снова слышал визг тормозов, глухой удар и видел, как тело Ло отлетает на асфальт, словно сломанная кукла. Дилан сидел на краю кровати, глядя на пустую комнату. Вчерашнее решение забрать Ло к себе казалось единственно верным. Он не мог оставить его одного в этом мире, который стал для Ло чистым листом. «Я никогда тебя не забуду...» Голос семилетнего Ло, звонкий и честный, эхом отозвался в голове. Дилан вспомнил то золотое пшеничное поле, запах сухой травы и маленькие ладошки друга, сжимающие его футболку. Тогда Дилан лишь фыркнул, проворчав, что Ло несет бред. Он всегда был реалистом. Он не верил в клятвы. А теперь... теперь эта клятва стала единственной нитью, связывающей Ло с реальностью. Он забыл мать, забыл отца, забыл вкус любимого кофе и забыл себя. Но он помнил Дилана. Это было чудо, пугающее и необъяснимое, как сказал врач. Редчайший случай избирательной памяти. Дилан встал, чувствуя тяжесть в каждом движении. Нужно было собраться. Он наскоро освободил полку в шкафу, сгреб свои вещи в сторону, освобождая место для того, что Ло еще только предстояло обрести. Он купил новую зубную щетку, мягкое полотенце и даже присмотрел в интернете удобное кресло — Ло всегда любил сидеть, поджав ноги. Выходя из квартиры, Дилан обернулся. Теперь это место должно было стать крепостью для двоих. Дорога до больницы заняла вечность. Дилан шёл пешком, надеясь, что холодный воздух выветрит из головы остатки ночного кошмара. Город шумел, машины проносились мимо, и от каждого звука мотора Дилан непроизвольно вздрагивал, сжимая кулаки. В холле больницы пахло антисептиком и дешевым кофе. Дилан привычно миновал пост охраны, поднялся на третий этаж. Возле палаты №302 он остановился. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Вчера он сорвался. Вчера он ревел у койки Ло, как ребенок, не в силах вынести взгляда этих чистых, пустых глаз. Ло тогда осторожно коснулся его руки, его пальцы были прохладными и дрожащими. Он не понимал, почему этот «единственный знакомый человек» так страдает, но он инстинктивно пытался его утешить. Дилан глубоко вздохнул, поправляя воротник куртки. «Будь сильным. Ты — всё, что у него осталось». Он осторожно нажал на ручку двери и вошел. Ло сидел на кровати, бледный, с перебинтованной головой, глядя в окно на пролетающих птиц. Услышав звук шагов, он медленно повернулся. Его лицо, до этого потерянное, мгновенно преобразилось. В глазах вспыхнул узнаваемый огонек — единственный якорь в его разрушенном сознании. — Дилан... — тихо произнес Ло. Его голос был слабым, но в нем слышалось такое облегчение, от которого у Дилана снова перехватило дыхание. — Ты пришел. Дилан заставил себя улыбнуться, хотя внутри всё кричало от боли. Он подошел к кровати и сел на тот же стул, что и вчера. — Пришел, Ло. Куда я денусь? — Дилан постарался придать голосу привычную ворчливость, но вышло слишком мягко. — Как ты? Голова не болит? Ло покачал головой, не сводя с него взгляда. Он смотрел на Дилана так, будто тот был божеством, единственным реальным объектом в мире призраков. — Врачи говорят, я скоро смогу уйти, — Ло замялся, его пальцы нервно теребили край больничного одеяла. — Но... Дилан... мне страшно. Я не знаю, куда мне идти. Я не знаю, кто те люди на фотографиях, которые мне показывали. Они плачут, называют меня сыном, а я... я ничего не чувствую. Ло поднял на него глаза, полные отчаяния. — Только когда ты рядом, мне кажется, что я существую. Дилан накрыл его ладонь своей, сжимая крепко, до боли. — Тебе не нужно ни о чем беспокоиться, Ло. Ты пойдешь ко мне. Я уже готовлю квартиру. Мы... мы начнем всё заново. Вместе. Ло смотрел на их сцепленные руки, и на его губах появилась слабая, почти призрачная улыбка. Та самая улыбка с пшеничного поля. — Ты сдержал слово, — прошептал Ло. — Ты не бросил меня. Дилан сглотнул ком в горле. Это он, Ло, сдержал свою клятву семилетней давности. Он не забыл. Даже когда весь остальной мир стёрся из его памяти, Дилан остался там, выжженный в самом сердце. — Больше никакого бреда, Ло, — прошептал Дилан, глядя другу в глаза. — Теперь я тебя никогда не отпущу. В палате стояла оглушительная тишина, которую нарушало лишь мерное пиканье приборов и тяжелое, рваное дыхание двоих людей. Утренний свет, пробивающийся сквозь жалюзи, казался слишком ярким, почти болезненным. Ло сидел на кровати, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать остатки собственной личности, чтобы они не рассыпались окончательно. Он выглядел таким маленьким и беззащитным в этой огромной больничной рубашке. — Дилан... — голос Ло дрогнул. Он говорил с трудом, слова давались ему так, будто он заново учился дышать. — Мне... мне так страшно. Ты не представляешь, как это. Он поднял глаза на Дилана, и в них плескался настоящий ужас. — Врачи приводили людей. Женщину и мужчину. Они плакали, обнимали меня, говорили, что они — мои родители... — Ло судорожно сглотнул, его пальцы впились в собственные предплечья. — А я смотрел на них и видел... пустоту. Просто лица. Красивые, добрые, но чужие. Весь мир для меня — это просто белый шум. Дилан слушал. Он сжимал край стула так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Но потом... — Ло запнулся, и его взгляд стал еще более отчаянным. — Потом пришел ты. И этот шум затих. Дилан, я не понимаю... Почему я помню твое имя? Почему я помню, как ты ворчишь, когда я мешаю тебе работать? Почему я помню тепло твоих рук, но не помню собственного дома? Ло подался вперёд, заглядывая Дилану в лицо, пытаясь найти там ответ, которого не было у врачей. — Почему из всей моей жизни... — прошептал он, и одна одинокая слеза скатилась по его бледной щеке. — Из всех людей, из всех воспоминаний... мозг решил оставить только тебя? Почему ты — единственное, что не стёрлось? Это... это несправедливо по отношению к тебе. Ты теперь связан со мной. Дилан почувствовал, как в горле встал огромный, колючий ком. Все те стены, которые он пытался возвести за утро, вся та напускная стойкость — всё рухнуло в один миг. Он вспомнил то пшеничное поле. «Я никогда тебя не забуду». Эта проклятая детская клятва. Ло тогда было семь. Он был маленьким, глупым ребенком, который просто хотел всегда играть вместе. Дилан тогда назвал это бредом. Он не верил в вечность. Он верил в логику. Но логика сдохла на том асфальте, под колесами машины. А клятва — осталась. Она оказалась сильнее медицины, сильнее биологии, сильнее самой смерти. Дилан почувствовал, как глаза предательски защипало. Горячая волна подступила к горлу, мешая дышать. Он пытался сглотнуть, пытаться отвернуться, но не смог. Первая слеза упала на его колено, оставив темное пятно на джинсах. — Ло, замолчи... — выдавил Дилан, его голос сорвался на хриплый полушепот. Он почувствовал, как по лицу потекли слёзы — злые, горькие, полные боли за друга и невыносимого, давящего осознания того, насколько Ло ему дорог. Он снова разревелся, прямо здесь, перед Ло, не в силах сдержать этот поток. Потому что это было слишком. Слишком много ответственности, слишком много любви и слишком много страха потерять Ло снова — теперь уже не в аварии, а в этой пугающей пустоте его памяти. Ло, увидев слёзы Дилана, замер. Он не понимал причины этой боли, но он чувствовал её. Он осторожно потянулся к Дилану, неумело и робко, пытаясь коснуться его лица своими дрожащими пальцами. — Не плачь... Дилан, пожалуйста, — прошептал Ло, и в его голосе теперь слышалось не только его собственное горе, но и бесконечная забота о единственном человеке, который всё еще был для него реальностью. — Если ты будешь плакать... у меня совсем никого не останется. Дилан схватил руку Ло, прижал её к своей щеке и зарыдал в голос, закрыв лицо ладонью. Он знал, что скоро Ло выпишут. Знал, что заберёт его к себе. Но сейчас он просто оплакивал ту жизнь, которую Ло потерял, и ту клятву, которая спасла их обоих, но какой ценой. * Выйдя из пропахших спиртом и отчаянием коридоров больницы, Дилан жадно глотнул холодный воздух. Его всё ещё потряхивало. Глаза пекли от слёз, а на щеке, казалось, до сих пор ощущалось прикосновение тонких, прохладных пальцев Ло. В голове набатом била одна мысль: «Он помнит только меня. Только меня». Это была не просто ответственность — это был приговор и спасение одновременно. Дилан понимал, что скоро Ло выйдет в мир, который для него — чужая планета. И Дилану нужно было превратить свою берлогу в место, где эта «планета» не будет казаться такой враждебной. Он зашагал к торговому центру. Ему нужно было действовать, чтобы не сойти с ума от тишины собственного дома. Магазин мебели встретил его слишком ярким светом, навязчивой музыкой. Дилан чувствовал себя здесь лишним. Мимо проходили смеющиеся пары, выбирающие шторы, семьи, спорящие из-за цвета дивана. У них всё было просто. А Дилан... Дилан покупал жизнь для человека, который потерял себя. Он остановился в отделе мягкой мебели. Перед ним стояло глубокое кресло-мешок серого цвета. Дилан коснулся ткани. «Ло всегда любил сворачиваться в таких калачиком, поджимая ноги под подбородок», — всплыло в памяти. Дилан резко отдернул руку. Он помнил это. А Ло? Помнит ли Ло свою привычку, или это просто рефлекс тела, который остался, когда мысли стерлись? От этой неопределенности стало тошно. — Вам помочь с выбором? — вежливо улыбнулась подошедшая консультантка. — Мне нужно всё, — глухо отозвался Дилан, не глядя на неё. — Кровать. Матрас — самый мягкий. Ковер. И вот это кресло. Он переходил из отдела в отдел, действуя как робот. Он выбирал вещи не по стилю, а по ощущениям. Всё должно было быть мягким, теплым, безопасным. Никаких острых углов. Никаких кричащих цветов. В отделе декора он замер перед длинным рядом светильников. Один из них давал мягкий, золотистый свет, напоминающий... Дилан зажмурился. Напоминающий закатное солнце в тот день на пшеничном поле. «Ты несёшь бред, Ло...» Дилан схватил этот светильник. Руки мелко дрожали. Он строил для Ло кокон. Он хотел запереть его в своей квартире, окружить вещами, которые Ло мог бы полюбить заново, чтобы тот никогда больше не смотрел на него с таким ужасом, как сегодня, когда рассказывал о родителях. — Доставка на сегодня возможна? — спросил он у кассы, выкладывая карту. — Это будет стоить дороже, но мы можем... — Плевать. Сегодня. Мне нужно всё собрать до утра. Расплачиваясь, Дилан поймал своё отражение в стеклянной витрине. Изможденный, с красными глазами, в помятой куртке. Он выглядел как человек, переживший катастрофу. И это было правдой. Выйдя из магазина, он нагрузил себя пакетами с постельным бельем и какими-то мелочами, которые, как ему казалось, помогут Ло зацепиться за реальность. Дилан шёл домой, и каждый шаг давался с трудом, но внутри крепла стальная решимость. Если Ло помнит только его, Дилан станет для него целым миром. Он переставит мебель, сменит свет, перекрасит стены, если понадобится. Он сделает всё, чтобы Ло, проснувшись в новой комнате, почувствовал не страх, а то самое спокойствие, которое они когда-то делили на двоих в золотых колосьях пшеницы. Даже если за это Дилану придется платить собственным спокойствием и бесконечными ночными слезами, которые он будет прятать от Ло. Пакеты с покупками нещадно резали пальцы, но Дилан почти не чувствовал физической боли. Вся его чувствительность сейчас была сосредоточена где-то в районе солнечного сплетения, где ворочался тяжелый, холодный ком тревоги. Он шёл по знакомому маршруту к своему дому, когда чей-то мягкий голос выдернул его из вязких мыслей. — Дилан? Господи, ты на себя не похож! Он замер и медленно поднял взгляд. Перед ним стояла Шерон. Она была в своем бежевом пальто, с неизменным шарфом, и выглядела как воплощение того самого спокойствия, которого Дилану сейчас так не хватало. Она была подругой Ло, и Дилан знал, что она — профессиональный психолог, человек, который обычно знал, что сказать. — Привет, Шерон, — глухо отозвался он, перехватывая тяжелые пакеты. — Я слышала об аварии... — её лицо мгновенно стало серьезным и сочувствующим. Она сделала шаг ближе, внимательно вглядываясь в его покрасневшие глаза. — Я звонила в больницу, но мне сказали, что посещения ограничены. Как он? Я места себе не нахожу. Дилан сглотнул. Ему было трудно произносить это вслух человеку, который тоже любил Ло, но был стерт из его жизни. — Он... физически в порядке. Жизни ничего не угрожает, — начал Дилан, и на секунду в глазах Шерон вспыхнуло облегчение. Но следующее предложение его погасило. — Но у него полная амнезия, Шерон. Он не помнит ничего. Ни родителей, ни дома, ни... ни тебя. Шерон застыла. Как психолог, она понимала тяжесть диагноза, но как подруга — явно почувствовала удар. Её рука непроизвольно коснулась губ. — Совсем ничего? — прошептала она. — Но так бывает крайне редко... — Есть одно «но», — Дилан отвёл взгляд на свои пакеты с новой кроватью и светильником. — Он помнит меня. Только меня. Врачи говорят, какой-то уникальный случай. Весь мир для него — пустота, кроме моего лица. Шерон молчала несколько секунд, переваривая информацию. В её глазах промелькнула профессиональная заинтересованность, которая тут же сменилась глубокой печалью. Она подошла к Дилану и мягко коснулась его плеча. — Психика — удивительная вещь, Дилан. В момент катастрофы мозг цепляется за то, что считает самым безопасным и важным. Видимо, твоя фигура для него — это фундамент, на котором держалось всё остальное. Она посмотрела на его пакеты. — Ты забираешь его к себе? — Да. Скоро выписка, — Дилан шмыгнул носом, пытаясь скрыть нахлынувшие чувства. — Я... я мебель купил. Хочу сделать ему комнату. Чтобы он не чувствовал себя в клетке. Шерон грустно улыбнулась. Её спокойствие действовало на Дилана отрезвляюще, но слова били наотмашь. — Это благородно, Дилан. Но будь осторожен. Сейчас ты для него — не просто друг. Ты для него — весь мир. Буквально. Весь его прошлый опыт, все его чувства теперь сфокусированы на тебе одном. Это колоссальная нагрузка для тебя. Если тебе будет нужна помощь... как специалиста или просто как человека, который его знает... звони мне. — Спасибо, Шерон, — Дилан кивнул, чувствуя, как пакеты снова начинают резать руки. — Я... мне пора. Нужно всё успеть собрать. — Дилан, — окликнула она его, когда он уже сделал пару шагов. — Помни, что он — это всё еще он. Личность не стирается вместе с памятью, она просто уходит в тень. Тот Ло, который давал тебе клятвы в детстве, всё еще там. Просто помоги ему найти дорогу обратно. Дилан ничего не ответил, лишь крепче сжал ручки пакетов и пошел дальше. Слова Шерон о «колоссальной нагрузке» эхом отдавались в ушах. Он и сам это чувствовал. Но глядя на коробку со светильником, который светил «как на пшеничном поле», Дилан знал: он справится. Потому что, если Ло выбрал помнить именно его, Дилан не имеет права подвести. Дилан почти не видел дороги. Перед глазами всё еще стоял Ло — бледный, потерянный, с этим пугающе чистым взглядом, в котором отражался только он, Дилан. Пакеты с новым постельным бельем и коробка со светильником больно били по коленям, но он только прибавил ходу. Ему казалось, что если он не успеет подготовить квартиру до завтра, то всё рухнет. На углу, прямо у входа в переулок, Дилан на полной скорости врезался в кого-то крепкого. От удара он едва не отлетел назад, пакеты зашуршали, а одна из коробок едва не выскользнула из рук. — Эй! Полегче, — раздался знакомый, низкий голос. Дилан вскинул голову, тяжело дыша. Перед ним стоял Ричард. Тот уже не был в своей барменской жилетке, на нём была обычная темная куртка, но выглядел он так, будто сам только что вышел из-под обстрела. Ричард крепко схватил Дилана за локти, удерживая его на месте. — Дилан, тормози. Ты так себе шею свернешь раньше, чем Ло выпишут, — спокойно, но с заметной тревогой в голосе сказал Ричард. Дилан несколько секунд просто смотрел на него, пытаясь сфокусировать взгляд. — Рич... я... мне надо идти. Нужно всё собрать. Кровать привезут через час. Ричард не отпускал его. Он уже знал всё. Дилан общался с ним, захлебываясь в истерике, и Ричард был тем, кто выслушал весь этот бред про амнезию и «избирательную память». Ричард, который обычно был скалой спокойствия, в тот вечер впервые за долгое время разбил стакан в баре, просто услышав, что Ло его не помнит. — Я видел твои пропущенные, — Ричард заглянул другу в лицо, и его взгляд смягчился. — И я помню, что ты мне наговорил. Так... Он правда... совсем никого, кроме тебя? Или всё наладилось? Дилан сглотнул, чувствуя, как дрожат руки. — Совсем, Рич. Он смотрел на фотографии родителей как на незнакомцев из журнала. Он не знает, кто ты. Не знает про твой бар. Не знает, что он любит черничный пирог... — Дилан на мгновение зажмурился. — Он знает только, что я — Дилан. И что он мне верит. Ричард тяжело вздохнул, его пальцы на локтях Дилана сжались чуть сильнее. Он слишком сильно переживал за них обоих. Для него Дилан и Ло всегда были неразрывным целым, и видеть, как это целое превращается в «инвалида и его единственную опору», было невыносимо. — Это тяжелый груз, Дилан, — тихо произнес Ричард. — Быть единственной связью человека с миром. Ты уверен, что вывезешь это в одиночку? — А у меня есть выбор? — Дилан горько усмехнулся, и в его глазах снова блеснули слёзы. — Он дал клятву в семь лет, Рич. Сказал, что никогда меня не забудет. Я тогда поржал над ним... А он взял и исполнил её буквально. Стер всё, чтобы оставить место только для меня. Как я могу его бросить после этого? Ричард молча забрал у Дилана два самых тяжелых пакета. — Я помогу тебе всё собрать. Один ты до утра провозишься, а тебе нужно хоть пару часов поспать, иначе Ло испугается твоего вида завтра. Дилан хотел было возразить, но Ричард уже развернулся в сторону его дома. — И не спорь. Я бармен, я умею слушать, но я еще и твой друг. Если Ло меня забыл — ладно. Мы познакомимся заново. Я приготовлю ему тот самый кофе, от которого он всегда морщился, и, может, мышцы вспомнят раньше, чем голова. Дилан пошёл следом, чувствуя, как часть невыносимой тяжести свалилась с плеч. Ричард шел рядом — спокойный, надежный, и Дилан в сотый раз за день подумал о том, что Ло выбрал правильный якорь, но без таких людей, как Ричард, этот якорь просто утянул бы их обоих на дно. — Спасибо, Рич, — прошептал Дилан. — Молчи уже, — отозвался Ричард, не оборачиваясь. — У нас впереди целая ночь сборки мебели «для чистого листа». Пошли. Вечерние тени удлинялись, ложась на асфальт длинными неровными полосами. Дилан и Ричард шли молча, нагруженные пакетами, и только шуршание пластика нарушало тишину. Ричард намеренно замедлил шаг, давая другу возможность прийти в себя, но Дилан, казалось, провалился в глубокий колодец собственных воспоминаний. Глядя на свои мозолистые пальцы, привыкшие к гитарным струнам, Дилан вдруг отчетливо почувствовал запах нагретой солнцем пшеницы и услышал шорох сухих колосьев. Ему снова было двенадцать. * Пшеничное поле колыхалось под легким ветром, словно золотое море. Двенадцатилетний Дилан сидел на примятой траве, щурясь от яркого заката. Рядом послышалось тяжелое сопение — Ло тащил по узкой тропинке какой-то огромный, нелепый предмет, завернутый в старое одеяло. — Ты что там волочишь? — буркнул Дилан, не оборачиваясь. — Опять какую-то бродячую кошку нашел? Ло, раскрасневшийся и взмыленный, с грохотом уронил ношу прямо перед Диланом. Одеяло сползло, обнажая потрепанный, видавший виды гитарный чехол. — Это тебе, — выдохнул Ло, вытирая пот со лба рукавом. — Держи. Дилан замер. Он осторожно коснулся пальцами замка, расстегнул его и увидел старую гитару. Корпус был в мелких царапинах, одна струна отсутствовала, но для Дилана она в тот миг сияла ярче солнца. — Зачем? — Дилан поднял на друга ошеломленный взгляд. — Ло, ты спятил? Она же кучу денег стоит! Где ты их взял? — Копил, — просто ответил Ло, усаживаясь рядом. — Помнишь, месяц назад мы гуляли у музыкального магазина, и ты сказал… ну, просто обронил, что хотел бы попробовать? — Я просто сказал! — Дилан вскочил, чувствуя, как к горлу подступает странный жар. — Я один раз ляпнул, а ты… ты на сухарях, что ли, сидел ради этого? Дурак ты, Ло! Полный идиот! Зачем?! Ло лишь тихо рассмеялся, подтягивая колени к подбородку — его любимая поза. Его глаза светились той самой добротой, которая никогда не менялась. — Ну и пусть дурак. Зато теперь ты будешь играть. Обещаешь, что научишься? Дилан осторожно взял инструмент в руки, провел пальцем по дереву. Он чувствовал себя самым важным человеком во вселенной, потому что кто-то — этот невыносимо самоотверженный мальчишка — услышал его мимолетное желание и превратил его в реальность. — Обещаю, — прошептал Дилан, ударив по струнам. Раздался нестройный, дребезжащий звук, но Ло восторженно захлопал в ладоши. — Здорово! — воскликнул Ло. — Играй еще! Я буду слушать тебя всегда. * Дилан споткнулся на ровном месте, и Ричард вовремя подхватил его под локоть, не давая выронить пакеты. — Эй, ты чего? Совсем из реальности выпал? — негромко спросил Ричард. Дилан тряхнул голвой, отгоняя золотой свет пшеничного поля. В горле стоял колючий ком. Тогда, в двенадцать, Ло отдал всё, что у него было, чтобы исполнить мечту Дилана. Он слушал его первые неуклюжие аккорды часами, под этим самым небом. — Он всегда так делал, — хрипло произнес Дилан, глядя перед собой. — Всегда ставил меня в центр своего мира. Гитара, те дурацкие клятвы… Он строил свою жизнь вокруг меня, Рич. А теперь… теперь я должен построить жизнь для него. С нуля. Ричард промолчал, но его хватка на плече Дилана стала чуть крепче. Он тоже помнил ту гитару. Помнил, как Дилан не выпускал её из рук, пока пальцы не начинали кровоточить — просто чтобы не подвести Ло. — Ты построишь, — уверенно сказал Ричард. — У тебя есть фундамент. Он забыл факты, Дилан, но он не забыл чувство. Гитару он купил не потому, что так было в списке дел, а потому, что чувствовал, что тебе это нужно. И сейчас он пойдет к тебе, потому что чувствует, что с тобой — безопасно. Они дошли до подъезда. Дилан посмотрел на свои окна на четвертом этаже. Там было темно и пусто. Но завтра, когда он зажжет тот золотистый светильник, это место должно стать для Ло чем-то большим, чем просто квартира. Оно должно стать его памятью. — Пойдём, — Дилан первым шагнул в подъезд. — У нас много работы. Нужно сделать так, чтобы, когда он проснется, он не просто узнал мое лицо, а почувствовал, что он — дома. Даже если не помнит, что это. * Через шесть часов непрерывной работы квартира преобразилась. Исчез холодный минимализм холостяцкого логова Дилана — теперь здесь повсюду были мягкие фактуры, теплый свет и уют. Ричард, пошатываясь от усталости, повесил на стену последнюю полку и тяжело выдохнул. — Готово, — Ричард обвел взглядом комнату. — Теперь это похоже на дом, а не на операционную. Дилан сидел на полу, прислонившись спиной к новому шкафу. Его руки были в пыли, в волосах запуталась древесная стружка, а глаза покраснели от недосыпа. Он лишь молча кивнул. — Иди спать, Ди, — Ричард поднял его за плечо. — Тебе нужно хотя бы два часа тишины. Я закрою дверь. Утром заскочу, помогу с вещами. Когда за другом щелкнул замок, Дилан не дошел до кровати. Он просто рухнул на свежезастеленный диван, уткнувшись лицом в подушку. Сон накрыл его мгновенно, вырывая из реальности и унося туда, где не было больничных коек и запаха антисептика. * Ему снова семь. Солнце стоит в зените, раскаляя воздух до предела. Пшеничное поле кажется бесконечным океаном золота, колосья тихо шумят, переговариваясь между собой под легким дуновением ветра. Дилан лежит в самой гуще колосьев. Его голова покоится на груди маленького Ло, как на самой удобной подушке в мире. Он чувствует, как мерно вздымается грудная клетка друга, и слышит его сердцебиение. Ло перебирает пальцами волосы Дилана, осторожно, словно боясь спугнуть этот момент. — Дилан? — тихо шепчет Ло. — Ты спишь? — Пытаюсь, — ворчит Дилан, не открывая глаз. Ему так тепло и уютно, что не хочется даже шевелиться. Ло замолкает на секунду, а потом его голос становится странно серьезным, совсем не по-детски торжественным. — Знаешь, я тут подумал... Мы же вырастем, станем старыми. Но я снова даю тебе клятву. Здесь, на нашем поле. Дилан приоткрывает один глаз, глядя на подбородок Ло снизу вверх. — Ты опять? — бурчит он. — Ага. Я обещаю, что никогда тебя не забуду. Что бы ни случилось, даже если мир перевернется. Твое имя, твое лицо... я всегда буду их помнить. Клянусь, Дилан. Сердце под ухом Дилана на мгновение ускоряет бег. Ему становится неловко от такой искренности. Он чувствует, как краснеют щеки, и, чтобы скрыть смущение, он лишь сильнее прижимается щекой к груди друга. — Ой, да неси ты бред дальше, Ло, — бормочет Дилан, закрывая глаза. — Все всё забывают. Вырастем — и не вспомним, как это поле выглядит. Хватит болтать ерунду, дай поспать. Ло ничего не отвечает. Он просто продолжает гладить Дилана по голове, а его сердце под ухом Дилана звучит так уверенно, будто оно само и есть эта клятва. Навсегда. * Дилан резко вздрогнул и сел на диване. В комнате было светло — утреннее солнце пробивалось сквозь шторы, заливая новую мебель золотистым светом, точь-в-точь как во сне. Он сидел неподвижно, прижимая руку к груди, словно всё еще пытаясь почувствовать тот ритм сердца из сна. — Это был не бред... — выдохнул он в пустоту, и голос его дрогнул. — Ты правда не забыл. Даже когда забыл себя. Дилан встал, чувствуя странную, болезненную легкость. Клятва, данная на пшеничном поле, прошла через годы, через аварию, через тьму амнезии и вывела Ло к нему. Он подошел к зеркалу, плеснул в лицо холодной водой и посмотрел на свое отражение. Настало время ехать. Настало время доказать Ло, что его клятва была не напрасной. — Я еду, Ло, — прошептал он, хватая ключи. — Пора домой.