Без свободы

Железный лязг за спиной прозвучал как приговор, хотя адвокат и твердил, что это лишь «временная мера». Три месяца. Девяносто дней в аду за грех, который я не совершал. Воздух здесь был другим — тяжелым, пропитанным запахом дешевого хлора, пота и застарелого отчаяния. Мои пальцы, привыкшие держать кисть и палитру, теперь судорожно сжимали казенную серую робу. Я чувствовал себя нелепо. Слишком хрупким, слишком «чистым» для этих стен, исцарапанных чужой злостью. — Шевелись, куколка, — процедил конвоир, толкая меня в спину. Вдоль коридора, за решетками, пробуждался зверь. Свист, улюлюканье, сальные шуточки — я старался смотреть только в бетонный пол, боясь встретиться взглядом с теми, кто уже давно забыл, что такое свет. Я видел их тени: татуированные руки, шрамы, оскалы. Для них я был всего лишь свежим куском мяса, невинной овечкой, которую занесло в волчью яму. Казалось, стоит кому-то просто дунуть в мою сторону, и я рассыплюсь в пыль. — Камера 402, — дежурный равнодушно открыл замок. — Удачи, парень. Она тебе понадобится. Я переступил порог, и звуки коридора мгновенно стихли, сменившись звенящей, почти осязаемой тишиной. В углу, на нижней койке, сидел человек. Чон Чонгук. Имя, которое даже охранники произносили с опаской, едва слышным шепотом. Он не двигался, лишь смотрел в окно, забранное массивной решеткой. Свет луны ложился на его широкие плечи, подчеркивая черноту татуировок, которые змеями взбирались по шее к самому подбородку. Я замер у двери, боясь даже вздохнуть. По тюрьме уже поползли слухи: «Мальчишка не доживет до рассвета». Я и сам в это верил. Мое сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, Чонгук слышит этот нарастающий ритм. Он медленно повернул голову. Его взгляд — холодный, пронзительный, лишенный всяких эмоций — прошил меня насквозь. Я ждал удара. Ждал, что он встанет и покажет, почему его считают самым жестоким зверем в этом заповеднике боли. Но Чонгук лишь окинул меня коротким взглядом с ног до головы и... отвернулся обратно к стене. — Твое место сверху, — бросил он низким, вибрирующим голосом. И всё. Никакой агрессии. Никакого насилия. Он просто наблюдал. Я чувствовал его присутствие кожей, когда забирался на жесткие нары. Он сидел внизу, неподвижный, как скала, и эта тишина пугала меня больше, чем крики в коридоре. Почему он меня не тронул? Утро не принесло облегчения. Стоило нам выйти на прогулку во внутренний двор, как я кожей почувствовал недоумение толпы. Заключенные переглядывались, тыкали в мою сторону пальцами. — Смотри-ка, живой, — шептались за углом прачечной. — Чон сдал назад? Или этот малый с гнильцой внутри, раз Дьявол его не сожрал? Но тюрьма не прощает слабости. Если лидер не поставил на колени, это попытаются сделать те, кто метит на его место. В обеденном зале ко мне притерся крупный мужчина с сальным лицом и сломанным носом. Он преградил мне путь к столу, обдав запахом гнилых зубов. — Эй, неженка, — он протянул руку, чтобы схватить меня за плечо. — Расскажи, чем ты так ублажил Чонгука, что он оставил тебя целым? Может, и нам перепадет? Я отпрянул, чувствуя, как внутри закипает липкий, парализующий ужас. Здесь не было адвокатов, не было красок, не было правды. Здесь была только сила. Я оглянулся в поисках защиты, но увидел лишь холодную спину Чонгука в другом конце зала. Он не собирался мне помогать. Он просто смотрел. Его взгляд говорил: «Выживай сам, если хочешь дождаться своего правосудия». В этот момент я понял: три месяца — это не срок. Это целая жизнь, которую мне придется отвоевывать каждый божий день, если я не хочу превратиться в тень среди этих бетонных плит. Жестокость здесь не знает границ, и сегодня мой первый урок выживания начался. Справишься ли ты, Тэхён? Или сломаешься раньше, чем откроются ворота?