Правила дружбы и одно исключение

Ленинградский театр современного искусства пах так всегда — смесью старого дерева, гримерной пудры, машинного масла и едва уловимой сладости кулис, пропитанных потом и чужими судьбами. Этот запах въедался в одежду, в волосы, в легкие, и ни один актер уже не мог отличить его от воздуха. Алексей Гончаров, например, перестал замечать его еще в первый месяц, когда пришел сюда робким актером с чемоданом надежд и хроническим неуменьем выговаривать букву «р». Сейчас, спустя три года, он знал каждую половицу, каждую царапину на сцене и каждую дыру в графике репетиций. Но запах — запах оставался фоном, тихим напоминанием о том, что театр — живой организм, который дышит, даже когда пустеют кресла. В конце восьмидесятых театр был не самым престижным местом в городе, но и не последним. Сюда приходили зрители, которые понимали толк в настоящем искусстве — или хотели казаться такими. Здесь ставили Чехова, Островского, иногда рисковали с современной драматургией, которую Глумов потом перекраивал под себя, как старый пиджак на новую подкладку. Режиссер держал труппу в кулаке, и кулак этот был железным. Но актеры держались — ради сцены, ради аплодисментов, ради того самого момента, когда ты стоишь в луче софита и мир замирает. И никто не умел ловить этот момент так, как Марк Серебрянников. Он появился в театре почти в то же время, что и Гончаров, и его походка — уверенная, чуть раскачивающаяся, как у человека, который знает, что весь мир — это сцена, а он на ней главный герой — запомнилась всем с первого дня. Марк был красив той вызывающей, почти нахальной красотой, которая раздражает мужчин и сводит с ума женщин. Темные черные волосы, вечно падающие на лоб, острый подбородок и глаза, которые умели выражать всё — от презрения до восторга — в течение одной секунды. Он говорил громко, смеялся заразительно и терпеть не мог, когда его не слушали. И еще он терпеть не мог Алексея Гончарова. Алексей был всем тем, чем Марк презирал в людях: тихий, неуверенный, вечно заламывающий пальцы на репетициях и краснеющий, когда на него повышали голос. Он выговаривал «р» только к восемнадцати годам, и Марк узнал об этом на третий день своего пребывания в театре — и немедленно сделал это главной шуткой всех своих выступлений. «Гончаров, ты бы еще «л» забыл выговаривать, для комплекта». «Гончаров, твой Ромео будет не «Ромео», а «Ломео», идиот». Алексей закатывал глаза и заучивал тексты еще усерднее, будто надеялся, что талант заглушит насмешки. Но однажды случилось то, что Марк не учел. Они репетировали сцену из «Горе от ума». Марк играл Чацкого, Алексей — Репетилова. Роль небольшая, почти проходная, но Алексей вложил в нее столько отчаяния, столько нелепой, почти болезненной искренности, что Глумов остановил репетицию и сказал: «Серебрянников, учись у Гончарова. Он играет так, будто завтра умрет. Ты играешь так, будто завтра у тебя премьера. Это разные вещи». Марк взбесился. Но не потому, что его унизили при всех — он привык к критике. А потому, что в словах Глумова была правда. И эта правда раздражала сильнее любой несправедливости. В тот вечер он нашел Алексея в гримерке — тот сидел в углу, разучивал завтрашнюю сцену, шепотом, в полголоса, но с тем же надрывом, что и днем. Марк встал в дверях, скрестил руки на груди и долго молчал. Потом сказал: — Ты бесишь меня, Гончаров. Алексей поднял глаза, скептически смотря на своего коллегу. — И что мне с этим делать? Марк не нашелся, что сказать. Их дружба складывалась странно, будто из обломков двух разных кораблей, которые выбросило на один берег. Они не выбирали друг друга. Просто однажды Марк понял, что из всех актеров только Алексей не пытается ему подыгрывать, не ищет расположения, не льстит. Алексей спорил с ним. Алексей смеялся над его шутками, но только когда они действительно были смешными. Алексей мог сказать «Серебрянников, ты идиот» — и Марк не злился, потому что знал: это правда. Со временем Марк перестал называть его «Гончаров» с пренебрежением. Стал просто «Леша». Иногда — «Лёха». А еще позже обнаружил, что ищет его глазами в перерывах между репетициями, и если Леши нет, то сцена кажется пустой, даже когда на ней заняты все. Он, конечно, никогда бы в этом не признался. — Ты сегодня сам не свой, Серебрянников, — сказала ему вечером солистка балета Леночка, поправляя пуанты перед зеркалом. — Ты чего, влюбился, что ли? — В театр, в искусство, в Евгения Александровича. Выбирай любой вариант. Леночка засмеялась и ушла. А Марк остался сидеть на ящике с декорациями, грызть ноготь и думать о том, что Леночка, черт бы ее побрал, попала в точку. Он был сам не свой. И виноват в этом был Гончаров, который сегодня на репетиции улыбнулся ему — просто так, без причины, и Марк забыл текст. Забыл текст! Он, который помнил роли за месяц до премьеры! Но сейчас было не до анализа душевных терзаний. Сейчас был спор. Спор с танцорами — это всегда было рискованно. Балетные держались обособленно, как отдельный вид живых существ, которые говорили на своем языке, ели только в своей гримерке и терпеть не могли, когда актеры трогали их станки и ходили в первой обуви. Марк, конечно, и регулярно станки трогал и обувь не снимал. И регулярно получал по затылку пуантами. Сегодня он повздорил с Колькой Ветровым — премьером, мужиком с ногами как у журавля и характером как у бульдога. Колька сказал, что Марк ни черта не понимает в пластике. Марк сказал, что Колька ни черта не понимает в драматической игре. Колька предложил пари: Марк должен изобразить влюбленного без единого слова, без текста, только взглядами и жестами — и так, чтобы хотя бы один человек в театре поверил. — Ты даже себе не поверишь, — сказал Колька с уверенностью человека, который не проигрывал споры уже три года. — А на кого? — спросил Марк, уже понимая, что влип. — Выбирай сам. Любого в театре, хоть Глумова Марк хмыкнул. Глумову он мог сыграть всё что угодно — Глумов верил только в дисциплину, а не в чувства. Нет, нужен был кто-то другой. Кто-то, кто не ждет от него подвоха каждую секунду. Он перебирал в уме лица: Леночка — засмеется. Уборщица тетя Валя — не поймет. Смирнов — побежит докладывать Глумову. Оркестр — боже упаси. Оставался Гончаров. Алексей был идеальной мишенью. Он верил всему — Марк проверял. Можно было сказать ему, что сегодня отменили репетицию, и он уйдет домой. Можно было сказать, что Глумов его хвалил, и он обрадуется и улыбнется. Он был открытым, как блокнот с чистыми страницами, и Марк мог написать на этих страницах что угодно. К тому же, с Гончарова всегда было легко смеяться. Он смущался, отводил глаза, краснел — идеальная реакция. Марк представил, как будет изображать страсть, а Леша будет стоять, хлопать ресницами, не зная, куда деваться. Потом Марк расскажет об этом Кольке, и они посмеются. Потом Марк расскажет самому Леше — и тот, возможно, тоже посмеется. Или обидится. Но Леша никогда долго не обижался. Он был как дворовая кошка — шипит, но потом все равно приходит греться. — Выбрал, — сказал Марк, улыбаясь так, что Колька невольно отступил на шаг. — Гончарова. — Это нечестно! — нахмурился Колька. — Он же твой дружок. Он тебе поверит без всякой игры. — В том-то и дело, — Марк поднял указательный палец, как профессор на лекции. — Он мне верит всегда. А значит, проверить, поверит ли он сейчас, невозможно. Идеальный эксперимент. — Ты жульничаешь, Серебрянников. — Я актер, мне положено. Колька вздохнул, почесал затылок и протянул руку: — Идет. До завтра. Если Гончаров заподозрит неладное — ты проиграл. — А если поверит? — Марк пожал руку, крепко, с вызовом. — Тогда я месяц мою твою гримерку, — Колька скривился, будто речь шла о каторге. — И будешь называть меня «великим драматическим артистом Серебрянниковым», — добавил Марк, не удержавшись. — Иди ты на хуй. — Договорились. Они разошлись: Колька — в сторону балетного зала, Марк — к выходу на сцену. Вечерний театр жил своей скрытой жизнью. Где-то настраивали свет, где-то ругались костюмеры, где-то звучало фортепиано. Зал был пуст. Только дежурные лампы освещали первые ряды, и кресла казались спящими животными, свернувшимися в мягкой темноте. Марк любил это время — когда театр ничей. Когда можно встать в центре сцены, поднять голову к черным колосникам и почувствовать себя единственным человеком во вселенной, который знает, что здесь происходит на самом деле. Он сел на край сцены, свесив ноги в партер, и задумался. Гончаров. Он выбрал Гончарова, потому что это было легко. Легко рассмешить, легко смутить, легко заставить поверить. Но что-то внутри — маленькое, непривычное, похожее на занозу — подсказывало Марку, что легко не будет. Что когда он посмотрит на Алексея в упор, попробует сыграть то, что никогда не играл, — текст забудется снова. Как сегодня на репетиции. — Глупости, — сказал Марк вслух. Голос гулко отскочил от стен, повторился эхом, и Марк передернул плечами, будто его окликнули. Он поднялся, отряхнул брюки и пошел к выходу. Завтра он докажет Кольке, что он лучший актер в этом театре. Завтра он сыграет влюбленного так, что Гончаров поверит. А потом они посмеются. И всё будет хорошо. Ведь всё, что между ними есть — это дружба. Самая обычная, немного странная, но дружба. И ничего больше. Правда ведь? Утро в театре начиналось не с кофе. Оно начиналось с голоса Глумова. Даже когда режиссер молчал — а молчал он редко — его присутствие ощущалось физически, как сквозняк из приоткрытой двери гримерки: вроде бы не холодно, но зябко. Евгений Александрович Глумов был человеком-функцией, театральным механизмом, который приводил в движение всё вокруг. Он ходил с тростью — последствие старой травмы, — но стучал ею так, что каждый удар отзывался в спинах актеров желанием вытянуться в струнку. Сегодня он стоял в центре сцены, покачиваясь с пятки на носок, и листал потрепанную папку со сценарием. Актеры, танцоры и музыканты рассредоточились по залу: кто-то сидел в креслах, кто-то стоял у стен, кто-то, как Марк, нагло развалился прямо на авансцене, свесив ноги в оркестровую яму. — Гончаров, — Глумов поднял глаза, не повышая голоса, но так, что его услышали все. — В сцене с Онегиным ты опять проваливаешь паузу. Ты не думаешь, ты ждешь. Это разные вещи. Кто тебя учил сценическому движению? Воробьев? Так я у Воробьева учился двадцать лет назад, и он меня учил думать на сцене. Ты думаешь? Алексей, стоявший у правой кулисы, замер — Я пытаюсь, — выдавил он. — Пытается он, — Глумов скривился, будто услышал фальшивую ноту. — Попытки не в счет. Есть результат. Покажи мне результат. Он перевел взгляд на Марка, и тот почувствовал, как что-то внутри сжимается. — Серебрянников, — сказал Глумов. — У тебя Чацкий вчера был похож на опереточного злодея. Ты играешь сатиру, а получается фарс. Сбавь. На две трети. — Так точно, — Марк приложил два пальца к воображаемому козырьку. — Сбавляю. — Остроумничать будешь в буфете, — отрезал Глумов, но в уголках его губ мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее усмешку. — Перерыв двадцать минут. Всем быть на местах. Он развернулся и зашагал к выходу — трость стучала размеренно, как метроном. Актеры выдохнули почти синхронно. Кто-то потянулся к термосу с чаем, кто-то — к пачке «Примы» без фильтра. Колька Ветров спрыгнул с балетного станка, который он оккупировал с утра, и подошел к Марку. — Ну что, великий драматический? — Колька говорил тихо, чтобы никто не слышал. — Готов проваливаться? — Я не проваливаюсь, — Марк поднялся, отряхнул колени. — Я играю. — Глумов бы поспорил. — Глумова здесь нет. Они переглянулись. Колька кивнул в сторону центра сцены, где Алексей все еще стоял у кулисы, перечитывая сценарий. — Давай, — Колька отошел к пятому ряду, уселся в кресло, закинул ногу на ногу. — Я смотрю. Марк глубоко вздохнул. Потом еще раз. Сердце билось ровно — он актер, он играет каждый день, что такого особенного в этом дурацком споре? Просто взгляды. Просто жесты. Просто поверить... Просто? Он прошелся по сцене, проверяя, как свет падает на доски. Утреннее солнце пробивалось сквозь высокие окна в заднике, и пылинки танцевали в лучах, как маленькие софиты. Марк любил эту сцену — она была его домом, его полем боя, его единственным местом, где он не притворялся. Ирония судьбы: на сцене он был честнее, чем в жизни. — Леша, — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — Иди сюда. Алексей поднял голову от сценария. В его взгляде было удивление — Марк редко называл его по имени без подколки. — Зачем? — Поговорить надо. — О чем? — О театре. О жизни. О смысле бытия. Иди, не бойся, я не кусаюсь. Алексей недоверчиво приблизился. Он двигался осторожно, как человек, который ожидает подвоха — и был совершенно прав. Марк подождал, пока Леша встанет в двух шагах от него, и сделал шаг вперед. Ближе. Так, чтобы видеть зрачки. Так, чтобы слышать дыхание. — Ты чего? — Ничего, — Марк улыбнулся той улыбкой, которую репетировал перед зеркалом в гримерке — мягкой, чуть грустной, без капли ехидства. — Просто смотрю. — На что? — На тебя. Алексей замер. Это была та самая пауза, о которой Глумов говорил утром, — живая, настоящая, наполненная смыслом. Только сейчас смысл был не театральный. — Ты заболел? — осторожно спросил Алексей. Марк рассмеялся — и тут же оборвал себя. Нет. Не так. Он должен играть, а не смеяться. Он собрал все свое мастерство, всю свою технику, все уроки Глумова и Воробьева и всех остальных, кто учил его быть разным. — Может быть, — сказал Марк тихо. — А может быть, я наконец-то выздоровел. Он поднял руку и медленно, очень медленно, провел пальцами по воздуху рядом с лицом Алексея — не касаясь, но так близко, что Леша невольно задержал дыхание. — Ты... — Алексей сглотнул. — Ты чего творишь? — Играю, — честно ответил Марк. — А ты не мешай. — Я не мешаю. Я просто... не понимаю. — А ты не понимай. Ты смотри. Марк сделал еще шаг. Теперь между ними было меньше полуметра. Он наклонил голову, вглядываясь в лицо Алексея так, будто видел его впервые — не коллегу, не друга, не мишень для шуток, а кого-то совсем другого. Кого-то, кто имел значение. И в этот момент — совершенно неожиданно для самого себя — Марк понял, что значение и правда есть. Он не играл. Мысль пришла внезапно, как удар током. Марк почувствовал, как кровь приливает к щекам — он, который не краснел даже на премьерах, когда забывал слова и приходилось импровизировать. Он стоял на сцене, глядя на Алексея Гончарова, и сердце билось не как у актера перед выходом, а как у человека, который только что понял что-то важное. — Марк? — голос Алексея дрогнул. — Ты... ты правда заболел? У тебя температура? — Просто заткнись на секунду. Он закрыл глаза. Сделал вдох. Открыл. Алексей стоял перед ним — растерянный, смущенный, со своим вечным сценарием в руках, с рыжеватыми кудрями, которые вечно падали на лоб, и с этим его взглядом — честным, открытым, беззащитным. И Марк вдруг понял, что смотрит на него так уже не первый раз. Просто раньше он называл это по-другому. «Привычка». «Дружба». «Просто Гончаров, с которым не страшно быть собой». А сейчас нечем было прикрыться. Ни сценарием, ни шуткой, ни маской. — Леша, — сказал Марк, и голос его сел — по-настоящему, без актерского надрыва. — Я сейчас сделаю одну вещь. Ты не пугайся. — Какую вещь? — Алексей попятился, но Марк не позволил — мягко взял его за запястье. — Ты обещал не пугаться. — Я ничего не обещал! — Тогда потерпи. Марк наклонился и коснулся губами его лба — легко, почти невесомо, как реквизитор ставит пометку на полях сценария. Поцелуй длился секунду, не больше. Но для Алексея она растянулась в вечность. Он стоял, не дыша, не двигаясь, с широко раскрытыми глазами. Сценарий выпал из рук и шлепнулся на доски — звук получился громким, как выстрел в тишине. — Ты... — Алексей поднял руку и коснулся своего лба, будто проверяя, не приснилось ли ему. — Лоб, — поправил Марк. — Я поцеловал твой лоб. Это разные вещи. — Это не разные вещи! — Актерская терминология, Гончаров. Ты просто не разбираешься. — Я разбираюсь! — Алексей покраснел так, что даже уши стали бордовыми. — Ты... ты... зачем?! Марк хотел сказать «по спору», но слова застряли в горле. Потому что это была ложь. Сейчас, в эту секунду, он не думал о Кольке, не думал о пари, не думал ни о чем, кроме того, как Алексей смотрит на него — испуганно, но без отвращения. Без насмешки. Без желания убежать. — Захотелось. Повисла тишина. Зал молчал — но в зале был не только пустой партер. Марк краем глаза заметил, что в креслах сидят люди. Не только Колька. Леночка с двумя балеринами. Скрипач из оркестра. Трое актеров второго плана, которые всегда делали вид, что им все равно. Все они смотрели на сцену, и в их взглядах было что-то, похожее на... ожидание? — Это что, спектакль? — спросила Леночка громким шепотом. — Не знаю, — ответил кто-то из актеров. — Но Серебрянников еще никогда так не играл. Он перевел взгляд на Алексея. Тот все еще стоял, прижимая ладонь ко лбу, и выглядел так, будто его только что переехала телега с декорациями — жив, но в шоке. — Ты врешь, — выдохнул Алексей. — Ты... ты просто шутишь. Это шутка. Марк, скажи, что это шутка. — А если не шутка? Алексей открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Мы друзья! — Это мешает? — Да! Нет! Я не знаю! — Алексей провел рукой по волосам, взлохматив их еще сильнее. — Ты... ты всегда так делаешь. Ты сначала что-то делаешь, а потом думаешь. А я не могу так. Мне нужно знать. Мне нужно понимать. А тут... Он замолчал. Марк ждал. — А тут я ничего не понимаю, — закончил Алексей жалобно. Марк не выдержал и улыбнулся. — Ты всегда все понимаешь, Гончаров, — сказал он. — Просто не всегда готов в этом признаться. Алексей посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде было всё: недоверие, надежда, страх и еще что-то, чему Марк не смог найти название. Но он знал это чувство. Он сам его только что пережил. — Я... — начал Алексей. — Не порти момент. Дай насладиться. — Чем насладиться? — Тем, что я наконец-то сыграл что-то стоящее. — Ты сыграл? Марк хотел ответить, но не успел. Потому что сзади раздались аплодисменты. Колька Ветров стоял в пятом ряду и хлопал. Громко, искренне, с такой силой, что ладони должны были покраснеть. К нему присоединилась Леночка — сначала неуверенно, потом все громче. Потом скрипач. Потом актеры. Потом кто-то из оркестра засвистел. — Браво, Серебрянников! — крикнул Колька. — Я проиграл. Месяц мойки гримерки! Марк обернулся. Впервые в жизни он не знал, что сказать. Не было реплики. Не было остроты. Не было позы. Рядом стоял Алексей — красный, растрепанный, сбитый с толку, но все еще не ушедший. Не убежавший. Не отвернувшийся. — Это был спор? — спросил Алексей тихо, чтобы никто не слышал. Марк посмотрел на него. Потом на аплодирующий зал. Потом снова на Алексея. — А ты как думаешь? Алексей молчал долго. Так долго, что Марк уже начал жалеть о своем вопросе. Потом Леша сделал то, чего Марк совсем не ожидал. Он улыбнулся. Не смущенно, не вынужденно, не из вежливости. А по-настоящему — тепло, неуверенно, но искренне. — Я подумаю, — сказал Алексей. — И потом скажу. — Когда потом? — Когда сам пойму. Марк кивнул. Это было честно. Занавес, конечно, не опустился. Глумов еще не объявил конец перерыва. Но в этот момент на сцене происходило что-то важнее любого спектакля. Что-то, что не вошло ни в один сценарий. Колька все еще хлопал. К нему присоединились уже почти все, кто был в зале. Марк стоял в центре сцены, чувствуя, как ладони горят — не от аплодисментов, а от того, что он только что сделал. — Перерыв окончен! — раздался голос Глумова из динамиков. — Все на места. Актеры зашевелились. Кто-то засмеялся, кто-то покачал головой, кто-то уже строил планы, как пересказать эту сцену тем, кто ее пропустил. Марк и Алексей остались стоять друг напротив друга. — Мы еще поговорим? — спросил Алексей. — Обязательно. Алексей засмеялся — нервно, но уже легче. Поднял с пола сценарий, отряхнул его и пошел к кулисам. В динамиках снова щелкнуло. — Серебрянников, — голос Глумова был спокойным, почти равнодушным. — Ты на сцене один. Это не монолог. Найдите себе партнера. Марк посмотрел туда, где только что скрылся Алексей. Улыбнулся. — Уже нашел, — прошептал он. И пошел за кулисы.