Свидетель

Через час Ксандр вернулся. Она не слышала, как он подошёл — двигался бесшумно, как тень, будто ссоры никогда и не было, будто не кричал, не смотрел на неё глазами, полными ярости и страха. Райна сидела за столом, прижав ладони к остывшей кружке. Чай она не пила — просто держала, чувствуя, как керамика отдаёт последнее тепло, которое уже почти ушло, оставив только гладкую, чуть влажную прохладу. Пальцы затекли — она не меняла позу уже давно. Ксандр не спросил, можно ли войти — просто вошёл, будто имел на это право, будто её дом уже стал и его домом тоже. Сел напротив. Долго молчал. Она не знала, сколько прошло времени. Может, минута. Может, десять. Потом он сказал: — Машина уехала. Голос был ровным — тем самым профессиональным голосом, которым он докладывает обстановку, и она вдруг подумала, что, наверное, ему так легче. Легче говорить о фактах, чем о том, что произошло между ними час назад. Легче быть оперативником, чем человеком. — Номера я проверил, — продолжил он. — Пустышка. Угнана месяц назад. Райна подняла голову. Его лицо снова стало непроницаемым, как маска. В глазах — ни ярости, ни страха, только пустота. — То есть тот, кто за рулём, не хотел, чтобы его нашли, — сказала она. — Я связался с центром, — сказал он. — Они проверяют активность в районе. Пока ничего. — А мы что делаем? Райна увидела в его глазах то, чего он не мог скрыть, как ни старался. Не холод. Не цинизм. Просто изнеможение. — Ждём, — сказал Ксандр. Она отодвинула кружку и положила ладони на стол — пустые, открытые. Он посмотрел на них. Долго. Потом поднял взгляд на её лицо. Она не отвела глаз. И в этой тишине — не тяжёлой, не лёгкой, просто усталой — они сидели друг напротив друга, и между ними на столе лежали их руки — пустые, открытые, и то, чего нельзя было назвать, но нельзя было и игнорировать. Сколько это продолжалось — минута или меньше — она не заметила. Потом он отвёл взгляд первым — не резко, не испуганно, а просто потому, что не мог больше смотреть. Встал и вышел на улицу. Райна не боялась. Странно. После всего, что случилось она должна бояться. Но вместо страха в груди разливалось что-то другое. Злость. Холодная, спокойная, как сталь, которая только крепнет от ударов. Она вышла из дома. Ксандр сидел на скамье у её крыльца. Не спал — она видела это по тому, как его голова была поднята, как плечи напряжены, как он сидел не прислонившись, а прямо. Подошла ближе — не спеша, чтобы не спугнуть, чтобы услышал её шаги и успел решить, хочет ли он говорить. — Не спится? — спросил он, не оборачиваясь. — Тебе тоже, — ответила она. Присела на ступеньку, обхватив колени руками. Между ними — метр. Не много и не мало. Столько, чтобы видеть его лицо в полумраке, но не чувствовать его дыхания. Столько, чтобы говорить, но не касаться. — Я сегодня испугалась, — сказала она тихо. Голос был спокойным — она сама удивилась этому, потому что внутри всё ещё дрожало. — Не когда машину увидела. А когда ты… когда ты на меня накричал. Ксандр молчал. Смотрел на звёзды — или сквозь них. Его профиль был жёстким в полумраке. — Я думала, ты сейчас… не знаю. Ударишь? Уйдёшь? — Сглотнула — горло было сухим, как будто она не пила несколько часов. — Я испугалась не за себя. За тебя. Он повернулся к ней — медленно, через силу. Каждое движение давалось ему через боль. — Я не должен был кричать, — сказал он тихо. Голос был глухим, как будто он говорил в стену. — Сорвался. — Я знаю, — сказала она. — Просто… когда я увидел, что тебя нет на месте, я подумал… Он не закончил. Слова застряли в горле — Райна видела, как работает его кадык, как сглатывает. — Что меня уже убили, — договорила она. Не ответил. Но его пальцы — те, что лежали на коленях — сжались в кулак так, что костяшки побелели в свете звёзд. — Я не хочу так жить. Я лучше буду злиться, — сказала она. — Злость выжигает, — ответил он. Голос был ровным, но она слышала в нём что-то — не спор, нет, скорее предупреждение. — А страх — парализует. Я выбираю злость. Кивнул — один раз, коротко, как будто принимал решение. — Ты не боишься. — Боюсь, — ответила она честно, потому что врать ему сейчас, после всего, было бы глупо. — Но я не хочу, чтобы страх управлял мной. Он устало смотрел в небо. Потом сказал тихо, так, что она едва расслышала: — Я сегодня тоже испугался. Когда не снял трубку. Когда пришёл — а тебя нет. — Ты испугался за меня? Ксандр не ответил. Отвёл взгляд — в сторону леса, в темноту, в никуда. — Я не хочу, чтобы это повторилось, — сказал он. Голос был глухим, будто говорил не ей, а себе. — Не хочу снова не успеть. — Не повторится, — сказала она. — Ты не знаешь, — ответил он, и в его голосе не было злости — одна горечь. — Знаю. — Она сказала это твёрдо, так, чтобы он поверил, даже если сама не была до конца уверена. — Потому что я здесь. И я не сдамся. Усмехнулся — не горько, как раньше, а почти тепло, как будто она сказала что-то, чего он не ожидал. — Упрямая. — А ты — параноик, — ответила она. Тишина снова накрыла их, но теперь она была другой. Не тяжёлой — усталой, но живой, как земля после дождя, когда воздух ещё влажный, но уже можно дышать полной грудью. — Ксандр. — Что? — спросил он, не глядя на неё. — Спасибо, что не ушёл. Он не ответил. Смотрел куда-то вдаль. Потом сказал тихо, почти нехотя, как будто вытаскивал из себя то, что не хотел показывать: — Я не хотел брать это дело. Она не поняла. Повернулась к нему, пытаясь разглядеть его лицо в полумраке. — Что? — Тебя. Твою защиту. — Она слышала, как он стискивает зубы, как слова даются ему с трудом. — Не хотел. Ксандр повернулся к ней — резко, будто принял решение, которое откладывал слишком долго, — и посмотрел прямо в глаза. В его глазах — горечь, и что-то ещё. Стыд? Сожаление? Боль? — Меня заставили. Сказали: «Не глупи, ты справишься». А я не хотел. Думал, ты сама откажешься. Испугаешься. Скажешь «нет». И я буду свободен. — Но я не отказалась. — Не отказалась. — Он усмехнулся горько. — И теперь я здесь. И ты здесь. И я не знаю, что хуже — снова не успеть или… привыкнуть к тому, что ты рядом. Сердце пропустило удар — один, два, три. Даже не заметила, перестала ли она дышать или просто не чувствовала, как воздух входит в лёгкие. — Ты привык? — Голос сел — она не узнала его, такой тихий, такой чужой. — Неважно, — сказал он. — Ксандр. — Неважно. Иди спать. Она не двинулась с места. — Ты поэтому огрызался? В начале? Чтобы я сама ушла? Он молчал. Но его молчание было громче любых слов. — Поэтому, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. И он остался бы один, в своей пустой квартире, со своим пистолетом и своими кошмарами. А она не испугалась. Не ушла. Не сказала «нет». И теперь он застрял — между долгом и чем-то, чему не хотел давать имя. — Я не уйду, — сказала она тихо. — Знаю. Звёзды были мелкими, бледными, ещё не набравшими силу, но уже светили — робко, неуверенно. — Иди спать, — повторил он. — Завтра рано вставать. Райна встала. Ноги были ватными, но она заставила себя идти ровно, не оборачиваясь. Зашла в дом. Дверь закрылась тихо — не хлопнула, как в прошлый раз, а притворилась почти без звука, как будто боялась потревожить тишину, которая осталась на крыльце. Прислонилась к двери спиной. Сердце колотилось — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. В ушах стучало — ровно, монотонно. Она закрыла глаза. Завтра рано вставать.

***

Утро началось не с привычного. Райна открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. В доме было пусто — не той напряжённой тишиной, которая давит на уши, а той, пустой, которая бывает, когда ты одна и знаешь, что никто не войдёт, но всё равно прислушиваешься к каждому шороху. Встала — пол был холодным, босые ступни обожгло, и она пожалела, что не надела носки, — и пошла на кухню. Кофе, заваренный с вечера, стоял в термосе — ещё тёплый, горький, жидкий. Налила две кружки. Одну взяла себе, вторую приготовила для него. Поставила на подоконник и выглянула в окно. Ксандр стоял на её крыльце. Прислонившись плечом к перилам, лицом к лесу, к восходу, который только начинал разливаться по небу бледно-розовым, ещё робким, не набравшим силу. Вышла на крыльцо. Дверь скрипнула — тихо, но в утренней тишине этот скрип показался ей оглушительным, — и он повернул голову. Не резко, как обычно, а плавно, как будто знал, что она выйдет, и ждал. — Спал? — спросила она, протягивая кружку. — Нет, — ответил он. Взял кружку и сделал глоток, не торопясь, не обжигаясь, будто температура не имела значения. — Ты сегодня не идёшь в библиотеку, — сказал он. Голос был ровным, но в нём не было командной ноты — только усталая констатация факта, как будто он уже всё решил и не собирался обсуждать. — Почему? — спросила Райна, хотя ответ знала. — Машина. — Он сделал ещё глоток, посмотрел на неё поверх кружки. — Пока не выясню, кто это был, ты сидишь дома. Райна хотела возразить — открыла рот, готовясь сказать, что не может сидеть дома, что у неё работа, что она не будет прятаться из-за какой-то машины, — но посмотрела на его лицо. Усталое. Напряжённое. С тенями под глазами, которые стали темнее за одну ночь, со складкой между бровями, которая не разглаживалась, даже когда он пил кофе. И передумала. — Хорошо, — сказала тихо. Без спора. Он удивился — она увидела это по тому, как дрогнули его брови, как замер на секунду, будто не поверил своим ушам. Не ожидал. Наверное, готовился к спору, к тому, что Райна будет кричать, доказывать, настаивать, — а она сказала «хорошо», и он не знал, что с этим делать. — Позвони, — сказал после паузы. — Скажи, что заболела. Кивнула, зашла в дом, набрала номер библиотеки. Голос миссис Уильямс был обеспокоенным — «Ой, Анна, что случилось?» — но Райна сказала, что голова разболелась, что она, наверное, простудилась, что отлежится денёк, и всё будет хорошо. Слова выходили ровно, спокойно, как будто она действительно болела, а не пряталась от чёрной машины с тонированными стёклами. Положила трубку, выдохнула и вернулась на крыльцо. — Что теперь? — спросила она. — Я проверю каждый угол в этом городе, — сказал он. Голос стал твёрже — в нём появилась та командная нота, которую она знала по первым дням, когда он был просто охранником, а не человеком. — Найду эту машину. — А я? — Сидишь дома. Двери заперты. Никому не открываешь. — А если это будешь ты? Замер на секунду, потом сказал: — Три коротких стука, пауза, потом два. Запомнила? — Запомнила, — ответила она. И действительно запомнила — как будто эти удары уже отстучали у неё в сердце, оставив след, который не сотрётся. Ксандр проверил оружие — она видела это краем глаза: как его пальцы скользнули по затвору, как вынул магазин, проверил, вставил обратно. Всё быстро, привычно, почти незаметно. Он встал. — Ксандр. Повернулся к ней. В его глазах не было цинизма — того защитного слоя, который надевал, как бронежилет, когда не хотел показывать, что чувствует. Не было усталости — той, которая делала его лицо старше, чем оно было на самом деле. Просто смотрел на неё — открыто, без защиты, без масок, — и она поняла: он боится. Боится не найти ту машину. Боится не успеть. Боится, что это будет последний раз, когда он её видит, и даже не сможет попрощаться, потому что не умеет прощаться, он умеет только уходить. — Я вернусь. Сиди дома. И ушёл. Не обернулся. Не сказал «до вечера». Просто развернулся и пошёл — быстрым шагом, с рюкзаком за плечами, с пистолетом под курткой, с лицом, которое снова стало непроницаемым, как маска. Она не смотрела ему вслед. Зашла в дом, закрыла дверь — та щёлкнула. Ключ от его дома лежал в кармане. Она сжала его в ладони — металл был холодным, но под пальцами он быстро нагревался, становясь тёплым, почти живым. Он ушёл. А она осталась ждать. Час. Пустая улица, тёмные окна его дома. Два. Время потеряло смысл, растянулось, стало тягучим. Каждая минута длилась вечность. Каждая секунда отдавалась в висках. Дорога молчала. Три. Она набрала номер. Длинные гудки. Один, два, три, четыре, пять. Тишина. Сбросила. Попыталась снова — те же гудки, та же тишина. «Где ты?» — думала она, глядя в темноту, которая наползала на улицу, стирая очертания домов. Солнце село. Она не заметила, как. Просто стало темно, а его всё не было. Райна не выходила. Он сказал — ждать. И она ждала. Наступила та особенная, глубокая темнота, которая бывает только в маленьких городах. В доме напротив не зажёгся свет. Окна оставались чёрными, пустыми, мёртвыми — ни движения, ни тени, ни намёка на то, что внутри есть кто-то живой. Возможно, он не вернётся сегодня. Возможно, не вернётся никогда. Она не знала — и не могла знать, потому что Ксандр не брал трубку, не отвечал на сообщения, не появлялся из-за поворота с рюкзаком за плечами и усталым лицом. Он просто исчез — как тень, как дым, как человек, которого она, возможно, придумала, чтобы не сойти с ума от одиночества. Но она не боялась. Бояться было поздно. Не потому, что была уверена, что он вернётся. Не потому, что надеялась. А потому, что больше ей ничего не оставалось. Бежать было некуда. Прятаться — незачем. Она не знала, вернётся ли он, найдёт ли машину, что будет дальше. Но одно было ясно: она будет ждать. Потому что больше ей ничего не оставалось.