Прямо в бездну

***

Нил

      Сознание возвращалось к Нилу толчками, как будто кто-то рывками вытаскивал его из вязкой черной смолы. Первым, что он почувствовал, было тяжелое амбре. Не соль и пот Лисьей Норы, а стерильная, удушливая вонь антисептика и застарелого страха, въевшегося в бетон. Его нельзя было спутать ни с чем — так пахло Гнездо. Этот смрад был не просто неприятным — он работал как триггер, который заставлял шрамы на спине Нила гореть так, будто нож Лолы всё еще скользил по его коже. Этот аромат стерильности скрывал под собой миазмы старой крови и пота тысяч «воронов», которые ломались в этих стенах десятилетиями.       Нил почувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Вместе с ней во рту разлился приторно-сладкий, химический привкус — так умирали в венах остатки лекарств, которыми его накачали. Он попытался сглотнуть, но язык прилип к небу, покрытый липким налетом. Воздух в боксе был настолько сухим, что каждый вдох казался глотком мелкобитого стекла. Нил слышал, как в вентиляции что-то мерно пощелкивает, и этот звук напоминал ему скрежет зубов Мясника, когда тот выбирал нужный тесак. Гнездо не просто приняло его обратно — оно начало переваривать его заживо. Каждая клетка вопила: «Беги!», но мышцы, накачанные химией, были тяжелыми и бесполезными, как мокрый песок.       Нил с трудом разлепил веки, которые казались налитыми свинцом. Хирургическая белизна ламп пробивалась даже сквозь ресницы, выжигая сетчатку и провоцируя вспышки боли в висках. Тело отказывалось повиноваться. Руки и ноги ощущались как чужие, ватные придатки, прибитые к жесткой поверхности. Он чувствовал, как под спиной собирается холодный пот, превращаясь в липкую лужу, которая жгла свежие рубцы. Кожа на животе чесалась под слоем засохшей крови и технической грязи, оставшейся после корта, но ремни на запястьях лишали его даже милосердной возможности поскрести ногтями по металлу. Каждое сокращение мышц отдавалось влажным, чавкающим звуком — повязки на плече давно промокли насквозь, и Нил кожей ощущал, как его собственная плоть размякает, превращаясь в гниющую кашу под слоями марли.       Его горло пересохло до состояния наждачной бумаги. При попытке вдохнуть грудную клетку прошило острой болью — ребра, в которые впечатался ботинок нападавшего, напоминали о себе при каждом мизерном движении. Нил заставил себя сфокусировать взгляд. Сверху — низкий потолок с серыми подтеками. Справа — штатив с капельницей. Прозрачная трубка уходила под кожу его предплечья, вливая в вены ледяную апатию. Он видел, как жидкость мерно падает в резервуар. Капля за каплей. Они казались Нилу ударами метронома, отсчитывающего время до его казни. В месте, где игла входила в вену, кожа вздулась синим болезненным бугром.       Он чувствовал, как холодная дрянь расползается по сосудам, замедляя пульс до противоестественного ритма. Это не было успокоением — это была лоботомия на клеточном уровне. Рико не просто запер его — он влез ему под кожу, парализуя волю изнутри. Нил попытался дернуть прикованной к кровати рукой, чтобы вырвать иглу, но пальцы лишь едва дрогнули. Ощущение было таким, будто он пытается пошевелить горой. Седативные средства окутывали мозг липкой ватой, мешая сосредоточиться на ярости, оставляя место только для голого, беспримесного ужаса.       — Эндрю… — хрип, вырвавшийся из его рта, больше напоминал шелест сухих листьев.       Память обрушилась на него ледяным душем: открытые двери стадиона, зеленые точки лазеров, Кевин, осевший на пол как пустая оболочка, и хруст ломающихся костей Эндрю. Последний образ заставил сердце Нила пропустить удар. Паника, острая и первобытная, попыталась пробить кокон из седативных средств. Он рванулся, до хруста натянув кожаные ремни, которыми его запястья были прикованы к поручням кровати. Лязг металла о металл в этой тишине прозвучал как выстрел. Кожаные ремни были старыми, жесткими, впиваясь в запястья именно там, где пластиковые стяжки во время захвата содрали мясо до живого. Нил замер, глядя в белый потолок. Он вспомнил подвал своего отца и осознал страшную истину: здесь не будет Натана с его тесаками, здесь будет Рико с его хирургической точностью и жаждой абсолютного обладания. Он не был в больнице. Он был в инкубаторе. И Рико больше не прятался за дверями.       Повернув голову так сильно, как позволяла затекшая шея, Нил увидел, что он не один. Слева, за прозрачной перегородкой из армированного стекла, лежала фигура. Оранжевая джерси была разрезана, обнажая бинты на груди. Кевин. Он выглядел как труп, подготовленный к вскрытию. Повернув голову вправо, Нил увидел еще один бокс. Эндрю. Тот лежал абсолютно неподвижно, глядя в пространство мертвыми глазами, и его правая рука была заключена в массивную конструкцию из металла и гипса. В этот момент Нил понял: Рико не просто забрал их. Он выставил их как трофеи, любуясь своим триумфом через объективы камер, которые наверняка следили за каждым их вздохом.       Зрелище было невыносимым. Кевин, его единственный ориентир в этом виде спорта, теперь напоминал выпотрошенную рыбу, брошенную на лед. А Эндрю… Эндрю, который всегда был скалой, за которой Нил прятался от мира, казался воплощением тотального разгрома. Конструкция на его руке блестела в свете ламп, как экзоскелет какого-то мерзкого насекомого, вгрызшегося в живое мясо. Нил видел, как по подбородку Эндрю стекает тонкая нитка слюны — результат действия препаратов, — и эта маленькая, унизительная деталь била сильнее, чем вид сломанных костей. Они были не просто заперты. Их выставили напоказ в этом стерильном аду, превратив в экспонаты музея человеческих страданий, где Рико был единственным посетителем, имеющим право касаться экспонатов.

***

Эндрю

      Эндрю не приходил в сознание. Он просто включился, как неисправный монитор, транслирующий одну и ту же застывшую картинку: белый потолок, белые стены, белая пустота. Мир вокруг был слишком резким. Гул люминесцентных ламп вибрировал в костях, а звук капающей из капельницы жидкости ввинчивался в уши, как удары молотка по гвоздям. Каждая ворсинка на жесткой простыне колола спину, как тысячи микроскопических игл. Эндрю ненавидел это место за его чистоту, которая на самом деле была лишь слоем свежей краски поверх скотобойни. Он чувствовал запах капельницы — сладковатый, аптечный аромат смерти, который теперь стал частью его собственного дыхания.       Он не пытался рваться. Это было бы глупо. Эндрю неподвижно лежал, анализируя повреждения с холодным безразличием механика, осматривающего груду металлолома. Его правая рука, от запястья до локтя, была замурована в тяжелый кокон из гипса и металлических штифтов. Глухая, пульсирующая боль под повязкой подсказывала, что кости собирали долго и кропотливо. Эндрю чувствовал, как сталь штифтов холодит плоть где-то глубоко внутри, и от этого чужеродного присутствия его тошнило.       Он ощущал каждый миллиметр металла, вошедшего в скелет. Это не было просто лечением — это был архитектурный проект Рико внутри его тела. При малейшем вдохе штифты посылали в мозг вибрирующий, электрический сигнал боли, который невозможно было игнорировать. Он казался себе сломанным механизмом, который грубо пересобрали, не заботясь о том, будет ли он когда-нибудь снова функционировать. Внутри него теперь было нечто, принадлежащее Морияме, и это знание вызывало такое сильное омерзение, что во рту скапливалась горькая, вязкая слюна, которую он не мог выплюнуть. Рико не просто сломал ему руку; он ввинтил в него свое право собственности. Эндрю представил, как обломки его лучевой кости скрежещут о металл при малейшем напряжении мышц. Гнев внутри него больше не был горячим — он превратился в жидкий азот, который выжигал всё лишнее, оставляя лишь одну задачу: убить того, кто посмел его тронуть.       Но этот гнев был заперт в парализованной оболочке. Его руки всегда были единственным аргументом в диалоге с этим миром. Лезвия под повязками делали его неприкосновенным богом в любой подворотне. Теперь от этого бога остался лишь кусок пульсирующего мяса, пришпиленный к больничной койке. Он помнил влажный хруст собственных суставов под чужим берцем — этот звук въелся в подкорку, и теперь каждый глухой удар сердца воспроизводил его снова и снова. Эндрю был замурован в собственной голове, как в тесном гробу, вынужденный беспомощно наблюдать за тем, как его тело теперь живет по расписанию, написанному Мориямой.       Грязь этого места ощущалась физически. Чужая слюна на подбородке уже высохла, превратившись в стягивающую кожу корку, но Эндрю казалось, что он всё еще чувствует прикосновение тех немытых рук. Вязкий секрет медленно полз по шее, щекоча кожу и заставляя мышцы лица судорожно дергаться. Для любого другого это было бы пустяком, но для Эндрю, чья кожа всегда была неприкосновенной зоной, это было сродни медленному изнасилованию. Он чувствовал, как на губах засыхает липкий налет, пахнущий рвотой и железом. Его выставили здесь нагишом перед камерами, лишив даже права на элементарную человеческую опрятность. Он был экспонатом в анатомическом театре, и стерильный свет ламп просвечивал его насквозь, обнажая не только сломанные кости, но и его беспомощную, яростную душу.       Каждая секунда под этими объективами заживо сдирала с него невидимую броню, которую он выстраивал с самого детства. В Гнезде не было слепых зон. Рико наверняка сидел где-то по ту сторону экрана, препарируя его взглядом, упиваясь тем, как безжалостно обнажена чужая уязвимость. Эндрю казалось, что стерильный, вымороженный воздух бокса заползает ему прямо в легкие, кристаллизуясь внутри ледяной коркой. Это было абсолютное, клаустрофобное удушье, от которого нельзя было спастись, потому что даже кислород в этой комнате принадлежал врагу.       Стеклянная стена слева отделяла его от Нила. Джостен за стеклом выглядел абсолютно опустошенным, и от одного взгляда на него по зубам Эндрю пробегала ломота. Ему хотелось орать, чтобы Джостен замер, чтобы перестал показывать, насколько он разбит, но голос Эндрю был заперт в онемевшем горле. Глядя на Нила, он видел не «бегунка», а зеркало собственного провала. Обещание, которое он дал, теперь валялось на полу стадиона вместе с его ножами. Гнездо высасывало из них жизнь, заменяя ее химической апатией, и Эндрю впервые за долгие годы почувствовал не страх, а нечто гораздо хуже — ледяное осознание того, что они уже перевариваются в желудке этого чудовища. Эндрю видел, как Джостен пришел в движение: судорожный рывок, глухой скрип натянутой кожи, остекленевший взгляд.              «Идиот, — подумал Эндрю, даже не шевельнув губами. — Не шевелись. Не давай им то, чего они ждут».       Он хотел бы подойти и сломать Нилу челюсть, лишь бы тот перестал так откровенно транслировать свой страх. Каждое движение Нила в этих ремнях было пощечиной — напоминанием о том, что Эндрю проспал волков. «Я защищу тебя от всего», — это безмолвное обещание теперь гнило вместе с его раздробленной рукой. Он не мог защитить даже себя от унизительной влажной дорожки, катившейся к ключицам. Это было не просто поражение. Это было планомерное уничтожение. Джостен рвался в ремнях, пытаясь доказать самому себе, что он еще жив. Эндрю же знал правду: они сдохли в ту секунду, когда погас свет на стадионе. Все эти годы Миньярд продавал свою жестокость в обмен на иллюзию контроля. Он считал себя монстром, который держит на цепи других чудовищ. И вот теперь настоящий монстр просто пришел и забрал свои игрушки, показав, чего на самом деле стоит защита Эндрю. Ничего. Ноль. Звенящая, мертвая пустота. Смотреть на то, как от животного ужаса ломается Нил, было физически больно — словно кто-то медленно проворачивал ржавый скальпель под ребрами самого Эндрю, заставляя его глотать собственную бесполезность.       За глухой серой стеной напротив раздался звук. Неторопливая, уверенная поступь. Кевин в соседнем отсеке заскулил, даже не открывая глаз. Животный, инстинктивный звук, от которого у Эндрю внутри всё вымерзло. Он сжал здоровую левую ладонь в кулак так сильно, что ногти пробили кожу, и эта крошечная, собственная боль стала единственным честным моментом в этом стерильном аду. Шоу начиналось. Шаги за стеной становились громче, и вместе с ними через вентиляцию в бокс вползал запах дорогого одеколона, смешанный с озоном. Этот запах был предвестником катастрофы. Эндрю заставил свои глаза оставаться мертвыми, пустыми зеркалами. Если Рико хотел увидеть в них сломленного зверя, он получит лишь холодную бездну. Но внутри, под слоями гипса и подавленной воли, Эндрю чувствовал, как его сердце бьется о ребра, словно пойманная птица, которой вот-вот свернут шею.

***

Кевин

      Кевин Дэй не приходил в себя. Кевин Дэй просто перестал существовать. В отличие от Джостена, который всё еще отчаянно барахтался в сетях инстинкта самосохранения, и Миньярда, чья ненависть могла плавить сталь, Кевин сдался. Его разум схлопнулся в черную, засасывающую воронку, оставив снаружи только дрожащую оболочку. Он лежал на боку, свернувшись в позу эмбриона, и даже не пытался открыть глаза. Ему не нужно было смотреть, чтобы знать, где он. Удушливый запах хлорки, въевшегося пота и застарелой крови безошибочно рисовал в его темноте стены Гнезда. Стены, которые впитали столько его криков, что теперь, казалось, сами источали их.       Кевин дышал мелкими, рваными глотками, словно воздух в боксе превратился в кислоту, разъедающую легкие. Его тело больше не принадлежало ему — оно стало податливым куском плоти, реагирующим на заученные триггеры боли. Слюна смешивалась с холодным потом на жесткой простыне, но он не пытался вытереть лицо. Зачем приводить в порядок вещь, которую собираются растоптать? В его сжавшемся, темном мире сопротивление Нила и Эндрю казалось жалкой, абсурдной шуткой. Они не понимали. Никто не может пережить Короля. Они все были уже мертвы, просто их сердца по какой-то нелепой ошибке еще продолжали качать кровь.       Его левая кисть — та самая, которую он собирал по осколкам ради призрачного будущего, — теперь ныла тупой, тяжелой болью. На стадионе на нее наступили специально. Кевин знал это. Он физически ощущал, как кости под кожей снова сместились, превратив его главную ценность в бесполезный, гниющий придаток. Но внутри не осталось ни ярости, ни жалости. Экси закончилось. Его жизнь закончилась. Осколки костей терлись друг о друга при каждом микроскопическом содрогании мышц, посылая по нервам волны тошнотворной, пульсирующей агонии. Но эта боль казалась ему правильной. Заслуженной. Кевин воспринимал свою распухшую, посиневшую плоть не как травму, а как клеймо. Экси вырвали из него с корнем, оставив на месте души зияющую, кровоточащую яму. Без клюшки в руках он был ничем — просто биологическим браком, ошибкой, которую Рико милосердно пришел исправить. Часть Кевина хотела отгрызть эту мертвую руку, словно попавший в капкан зверь, лишь бы больше не чувствовать тяжести своего окончательного провала.       Он не думал о Лисах. Не вспоминал Ваймака. Любая надежда была стерта, как мел с доски. В его голове осталась лишь одна абсолютная, доминирующая истина: Король вернул свою собственность. Шаги за серой стеной приближались. Эта уверенная, тяжелая поступь... Кевин знал этот ритм лучше, чем стук собственного сердца. Каждый шаг Рико Мориямы отдавался эхом в его позвоночнике, заставляя мышцы рефлекторно содрогаться. Этот мерный грохот перекраивал его ДНК. С каждым ударом каблука о бетон Кевин стремительно деградировал, превращаясь из уверенного в себе нападающего обратно в забитого подростка из подвалов «Эвермора». Его мозг, годами дрессированный терпеть насилие, сейчас предательски выделял больной эндорфин абсолютного подчинения. Быть вещью Рико казалось невыносимо страшным, но до одури знакомым. Это оставалось единственной ролью, в которой Кевин знал, как выживать: стать ничем, стать пылью, стать хрустом ломающихся под тростью костей. Когда скрип подошв замер прямо перед темным стеклом, Кевин инстинктивно вжал голову в плечи, ожидая удара, который расколет его череп. Из его горла вырвался хрип — тонкий, прерывистый, захлебывающийся скулеж забитой собаки. Это было выражение полного, безоговорочного подчинения. Игрушка Номер Два лежала на полу, готовая к тому, чтобы ее окончательно сломали.

***

      Тишину разорвал щелчок. Гудение люминесцентных ламп над их головами внезапно изменило тональность. Серая стена напротив их боксов, которая казалась сплошным бетоном, вдруг пошла рябью и стала полупрозрачной. Это было «умное» стекло. По ту сторону находилась просторная, погруженная в полумрак смотровая комната. Рико Морияма стоял в самом центре, небрежно прислонившись плечом к стене, с наполовину пустым стаканом воды со льдом в руке. А прямо перед ним, в глубоком кожаном кресле, сидел Тэцудзи. Хозяин тяжело опирался обеими руками на свою неизменную черную трость. Лицо старика оставалось бесстрастным, но Рико сиял. По его расслабленной позе было ясно: за пленниками наблюдали уже давно. Осознание того, что каждое их судорожное движение, каждый вздох и попытка подавить панику всё это время транслировались как развлекательное шоу, вызывало физическую тошноту. Рико не просто запер их — он лишил их даже права на уединение в собственной агонии. Они были не пленниками. Они были препарированными крысами в стеклянном лабиринте, чьи мучения смаковали под звон льда в дорогом стакане. Рико отставил стакан и медленно похлопал в ладоши. В скрытых динамиках этот звук отозвался оглушительным эхом.       — Поразительно, — голос Рико был бархатным, тихим и пропитанным абсолютным, болезненным триумфом. — Вы действительно думали, что убогая конура в Южной Каролине сможет спрятать вас? Что вас защитят какие-то жалкие договоренности? Рико сделал шаг к стеклу, и в тусклом свете его глаза блеснули фанатичным, пугающим огнем. — Главная ветвь моей семьи уважает только две вещи: силу и безупречный результат, — произнес он, и в его тоне скользнуло то самое высокомерие человека, который считает себя неприкасаемым. — Мой брат любит правила, но еще больше он любит победителей. Когда я брошу к его ногам кубок чемпионов и ваши растоптанные амбиции, его не будет волновать, как именно я это получил. Он увидит лишь то, что Король взял свое. Победителей не судят. А я никогда не проигрываю. Он перевел взгляд на Эндрю. Миньярд смотрел на него сквозь армированное стекло не моргая, сжав челюсти так, что на скулах заходили желваки. — Ты мнил себя их щитом, монстр, — Рико склонил голову набок. — Но купить начальника безопасности вашего стадиона стоило дешевле, чем заправить мой самолет. Он сам обесточил генераторы. А дальше... Восемь наемников. Безликих, дорогих профессионалов. Им понадобилось ровно пятнадцать секунд в темноте, чтобы вколоть транквилизатор тебе в шею, пока ты пытался понять, кого из своих питомцев прикрывать первым. Твоя защита всегда была иллюзией.       Эндрю не дрогнул. Рико ждал от него вспышки бессильного гнева, животного рыка или попытки вырваться, но получил лишь ледяную, пустую бездну в ответ. Миньярд ничего не забыл. Да, его обошли в темноте, да, его накачали химией, но Рико совершил фатальную ошибку — он оставил его в живых. Эндрю смотрел сквозь стекло, маниакально высчитывая точный угол наклона шеи Короля и прикидывая, сколько килограммов давления потребуется, чтобы переломать ему позвонки даже рукой, закованной в гипс. Это больше не было защитой. Это стало вендеттой.       Тэцудзи в кресле чуть шевельнул руками, и трость издала глухой стук о пол. Кевин за стеклом дернулся, издав судорожный всхлип, и попытался закрыть голову здоровой рукой, словно этот звук уже дробил его кости. Тэцудзи не произнес ни слова, но его тяжелый, мертвый взгляд давил сильнее, чем любые угрозы Рико. В глазах старика не было ни садистского блеска, ни торжества — только холодное раздражение владельца, чей инвентарь посмел выйти из строя. Для Хозяина они больше не были людьми. Они были бракованными вещами, которые следовало жестоко и методично отбраковать. И Кевин, съежившийся на полу, был живым доказательством того, что от этого взгляда невозможно защититься. — Вот видишь, — Рико улыбнулся так широко, что это стало похоже на оскал. — Кевин единственный понимает, как устроен реальный мир. Он знает, что Хозяин всегда возвращает свою собственность. Рико поднял маленький пульт, но перед тем, как нажать на кнопку, он впился темным, пробирающим до внутренностей взглядом прямо в лицо Нила. — Добро пожаловать в настоящий «Эвермор», Натаниэль. Это имя хлестнуло наотмашь, как удар плети, выбивая из легких остатки кислорода. В одну секунду, одним словом Рико стер "Нила Джостена" — парня, у которого была команда, защита и призрачный шанс на будущее. На этой кушетке остался только Натаниэль Веснински — сын Мясника, обреченный сгнить в подвалах, чья кровь и жизнь изначально принадлежали клану Морияма. Иллюзия свободы снова рухнула, оставив после себя лишь голый, первобытный ужас. Шрамы под больничной рубашкой Нила внезапно вспыхнули фантомной болью, словно их заново вскрыли ножами Натана. Рико не просто запер их в Гнезде — он швырнул Нила обратно в тот подвал в Балтиморе, из которого невозможно было выбраться. Он рванулся вперед с такой нечеловеческой силой, что ремни впились в запястья до крови. Горячие, липкие капли потекли по коже, но физическая боль была ничем по сравнению с удушающим осознанием вины. Он дал Эндрю обещание остаться, заставил Кевина поверить в победу, но в итоге просто затащил их всех прямо на эшафот. — Здесь нет Лисов, которые могли бы вас спасти, — продолжил Рико. — С этого момента ваши тела и ваши жизни принадлежат мне. И я буду ломать вас до тех пор, пока вы сами не начнете умолять меня собрать вас заново. Стекло снова стало непроницаемо-серым. Свет в боксах погас, оставив их в абсолютной, глухой темноте. Наедине со знанием, что за этой стеной за ними наблюдают те, кто их уничтожил. Теперь, без визуального якоря по ту сторону стекла, темнота ощущалась тяжелой и плотной, словно на крышку их общего гроба начали методично сбрасывать сырую землю. Лишенные возможности даже встретиться взглядами, они оказались заперты каждый в своем персональном аду. Единственным, что теперь связывало их в этой абсолютной черноте, были звуки: прерывистые, захлебывающиеся всхлипы Кевина, сбитое, паническое дыхание Нила и мерный, издевательский стук капельниц. Они находились в нескольких метрах друг от друга, но еще никогда не были так бесконечно, пугающе одни.