out of tune

В одной из аудиторий старой консерватории сидел парень и наигрывал на гитаре негромкую мелодию. Его шершавые от мозолей пальцы медленно перебирали струны, извлекая мягкие, чуть приглушённые звуки, а взгляд оставался сосредоточенным и внимательным, будто он прислушивался к каждому оттенку звучания. В этом состоянии он напоминал настороженного кота, уловившего малейшее движение в тишине. Мир вокруг словно перестал существовать, оставив только его, инструмент и музыку, в которой он растворялся без остатка. Это хрупкое равновесие разрушил внезапный чих. Парень недовольно прикрыл глаза и с раздражением произнёс: — Нико, ты либо сейчас же покупаешь лекарства от аллергии, либо выметаешься. — У меня аллергия на твою игру, — Ван лениво перевёл на него взгляд и усмехнулся, в его голосе сквозила привычная насмешка. — Юма, хватит уже, пошли на перекур. Накакита лишь нахмурился и продолжил играть, словно нарочно не обращая внимания на замечание, хотя пальцы его стали двигаться чуть резче. — У тебя разве нет репетиции сегодня? Николас устало выдохнул и тихо выругался себе под нос, вспомнив о том, что его ждёт. Репетиция означала ещё два часа в замкнутом пространстве с людьми, чьё присутствие он переносил с трудом. — Забыл, — неохотно признался он. — Ладно, пойду. Только не сотри себе пальцы в кровь, а то потом будешь мне приставку пачкать. — Нечего уже стирать, а твоя приставка и так древнее мамонтов. Ван хрипло и беззаботно рассмеялся, после чего покинул компанию лучшего друга. Коридоры консерватории встретили его привычной пылью и приглушённой тишиной. На стенах висели портреты выпускников и известных композиторов, и все они смотрели вперёд с одинаково серьёзными, почти надменными выражениями лиц. Николас невольно подумал, что его собственный портрет среди них выглядел бы нелепо и совершенно не к месту. Подойдя к нужной аудитории, он уже собирался открыть дверь, но остановился, услышав голос преподавателя. — Ыйджу, может, тебе стоит сменить произведение? Николас замер и прислонился к двери, невольно прислушиваясь. — У тебя не получается Рахманинов. — Но, профессор, до экзамена осталось всего несколько месяцев, — в голосе Бёна отчётливо звучало напряжение, — я играю без единой ошибки. Преподаватель выдержал паузу, прежде чем ответить: — Ошибок нет, но нет и эмоций. Ты хочешь попасть в оркестр, а значит, должен выбрать что-то более надёжное. Репетиция окончена. После этих слов наступила тишина, которая показалась особенно тяжёлой. — Но Ван ещё не пришел, — из уст парня эта фамилия звучала с особой ненавистью, которую почувствовать могли только ее обладатель и тот, кто ее произносит. — Он сыграет, я знаю. Бён не двигался, и в этот момент все годы, которые он посвятил музыке, словно потеряли смысл, превратившись в бесполезный груз, от которого невозможно избавиться. В голове сразу же зазвучал голос отца — навязчивый, строгий, не терпящий возражений. «Ты не станешь великим, если не сыграешь Рахманинова». «Не разочаруй меня на выпускном экзамене». Эти слова звучали снова и снова, вытесняя здравый смысл. Паника медленно, но неотвратимо заполняла тело, сжимая грудь и не давая сделать полноценный вдох. Он вспомнил, как просыпался среди ночи в холодном поту и, не приходя в себя до конца, бросался к инструменту, чтобы снова проигрывать выученное, боясь забыть хотя бы одну ноту. Бён стиснул зубы, подавляя подступающие ругательства, потому что находиться в этой комнате становилось невыносимо, а взгляд на фортепиано вызывал почти физическое отвращение. Резко поднявшись, он ударил по клавишам с такой силой, что их след отпечатался у него на пальцах, после чего стремительно направился к выходу. Открыв дверь, он почти сразу столкнулся с Николасом, задев его плечом. — Наш идеальный впервые облажался? — вскрикнул Ван вслед, поправляя свой пиджак после такого нежеланного столкновения. Ему бы, по-хорошему, стоило придержать язык за зубами, но до чего же приятно было наблюдать за разъярённым от проигрыша выскочкой. Ыйджу поначалу никак не отреагировал и продолжил идти вперёд, однако его шаги быстро стали неровными, словно он терял контроль над собственным телом. Мысли в голове звучали слишком громко и беспорядочно, не давая сосредоточиться, голос отца был везде. Он провёл рукой по лицу и с силой сжал переносицу, будто пытался удержать себя от окончательного срыва. Через несколько секунд он остановился, его взгляд казался странным и пугающим, потому что в нём одновременно присутствовали и напряжение, и пустота.  Он то цеплялся за лицо Николаса с пугающей точностью, то будто проходил сквозь него, не находя точки опоры. Николас сначала не понял, что именно изменилось, однако очень быстро почувствовал, что перед ним уже не просто раздражённый человек. В этом взгляде было нечто гораздо более опасное — состояние, в котором контроль почти утрачен. Ыйджу резко сократил расстояние между ними, и тот не успел среагировать, как оказался прижатым к стене. Удар о стену вышел достаточно сильным, чтобы на мгновение выбить воздух из лёгких. Пальцы Ыйджу вцепились в ткань его пиджака и резко дёрнули вверх, воротник рубашки впился в шею. — Закрой рот, ты ничего не знаешь, — произнёс он тихо, но в этом голосе чувствовалась настоящая угроза. — Ни о музыке, ни о том, сколько это стоит. Его глаза были слишком широко раскрыты, и в них не было чёткой эмоции, только хаотичное смешение злости, страха и агонии, которая заполняла всё его тело. Николас по привычке хотел колко ответить, но слова застряли у него в горле, потому что в какой-то момент он ясно понял, что это уже не обычная перепалка. Перед ним стоял человек, который мог перейти границу. Это было больно. И до одури больно.  — Я тебе их переломаю, — прошипел Ыйджу, бросая взгляд на его пальцы. — Все по одному. Хватка ослабла лишь на мгновение, но почти сразу переместилась выше, и пальцы коснулись его горла, но не сжимали, словно что-то невидимое мешало Бёну сделать это. Ван резко напрягся, его тело инстинктивно попыталось освободиться, пальцы судорожно сжали чужую руку. Дыхание стало слишком громким, будто тело Вана пыталось вдохнуть как можно больше кислорода на случай, если его действительно начнут душить. В этот момент страх перестал быть абстрактным и стал абсолютно реальным, потому что Николас впервые допустил мысль о том, что Ыйджу действительно может причинить ему вред.  Ыйджу не сразу отреагировал, словно не до конца осознавал, что делает, однако через несколько секунд его пальцы дрогнули, и он резко отдёрнул руку, как будто только сейчас понял происходящее. Он посмотрел в глаза Николаса и увидел в них искренний страх и панику. Бён отвел взгляд. — Больше не смей говорить что-то в мою сторону, — глухо сказал он, избегая прямого зрительного контакта. Ыйджу больше не обернулся и быстро покинул здание консерватории, словно пытался убежать не столько от места, сколько от самого себя. Николас остался стоять у стены, тяжело дыша и постепенно приходя в себя, ощущая жжение в горле и неприятное, призрачное ощущение чужих пальцев на коже. Но в его голове крутилось не бесконечное «почему этот псих еще не в смирительной рубашке?», а другой вопрос, слишком по-идиотски сочувственный в их ситуации. Кто его до этого довел?