Цена правды: атомная чума

Сергей колебался, и это колебание становилось всё мучительнее. Он мерил комнату шагами, пытаясь заглушить тревогу, но мысли всё равно возвращались к одному и тому же. Слова прозвучали слишком чётко, слишком уверенно, и на миг это даже напугало его. «Я проанализировала данные. По моему анализу, проект „Атомное сердце“ запустят через пару лет. Мы должны остановить это». На секунду ему вспомнился ХРАЗ — его холодная логика, привычка раскладывать всё по полочкам, подавать вывод как нечто уже решённое. Но это сравнение возникло лишь как вспышка старого страха, не более. Сергей почти сразу сам устыдился этой мысли. Перед ним была не чужая сила, не очередной манипулятор и не чей-то агент. Перед ним был человек, который прошёл вместе с ним через слишком многое, чтобы теперь играть с ним в какие-то двойные игры. Он знал этого человека достаточно хорошо, чтобы уловить то, что пряталось за внешней собранностью. За точностью формулировок стояла не холодность, а тревога. Пытались говорить спокойно именно потому, что боялись. Если бы дали волю чувствам, голос просто дрогнул бы с первой же фразы. — Это не наша проблема, — сказал Сергей, скорее защищаясь, чем споря. Прозвучал усталый, но искренний ответ: — Серёж, это и есть наша проблема. Я не потому говорю так, что хочу тобой управлять. Я просто пытаюсь объяснить так, чтобы ты понял, насколько это серьёзно. Мне страшно. Я не хочу, чтобы всё повторилось. Не хочу снова видеть, как чужая самоуверенность ломает жизни и превращает катастрофу в «допустимый риск». Если мы можем что-то сделать сейчас и промолчим, я себе этого не прощу. В этих словах не было нажима. Не было чужой воли, спрятанной за правильными аргументами. Только страх, память о пережитом и упрямая честность человека, который не умеет оставаться в стороне, когда видит опасность. Сергей отвёл взгляд и тяжело выдохнул. Теперь он ясно слышал: вся эта расчётливость была лишь попыткой не сорваться, не дать эмоциям захлестнуть себя. На самом деле ею двигала не выгода, не чей-то приказ, а самая простая и тяжёлая вещь — искреннее желание уберечь его, себя и всех, кто мог оказаться под ударом. — Ладно, — тихо сказал он. — Поехали. И на этот раз, произнося это, он уже не сомневался.