МЕНЯ ТРИЖДЫ ПРЕДАЛИ (спасенные огнем)

Спокойную тишину ночного царства, охватывающего бесконечные белые коридоры, комнаты и лестницы здания тренировочного военного центра, огласил раздражающий вой сирены. Будущие военные, проходящие здесь практику, не смотря на правила военной тревоги, даже не встали с кроватей и лишь некоторые проснулись и, недовольно ворча себе под нос, стали зажимать уши подушками. Каждую ночь одно и то же, и ведь эти чертовы учения даже не для них, а поспать все равно не получается. Никто из кадетов даже не задумывался над тем, для чего же включают сигнализацию, если им - единственным ученикам училища - поступил приказ не обращать внимания на противный звук. Откуда им было знать, что звук сирены уходил глубоко под землю, в закрытые катакомбы военного лагеря, обитые белыми железными пластинами и спрятанными за пуленепробиваемыми дверьми. В этих катакомбах не было выхода, не было окон, не было ни солнца, ни травы, ни неба. И серена предназначалась именно для тех, кто находился в этой тюрьме. Подобный проект пришел в голову директору тренировочного военного центра около двадцати семи лет назад. Уже взрослые военные, по его мнению, не могли усвоить и сделать того, чему не научили их в детстве. Директор - Алиер Вэлион Далер, был искренне уверен, что военное дело нужно вбивать в головы детей, а не взрослых, причем делать это так, чтобы в жизни учеников не было ничего, кроме войны. Идея была грандиозная, а проект обещал невероятные результаты, но правительство не одобрило, посчитав чрезмерно опасным и затратным. При мысли об этом Далер лишь усмехался, крайне довольный собой. Сколько бы ему не запрещали, а смотрите же, свой проект он все равно реализовал - около 4 тысяч квадратных метров, отведенных под воспитание будующих военных, шпионов и киллеров государства. Проблема была лишь одна - незаконность организации, которая впрочем-то не сильно смущала директора. Он был доволен и восхищен и собой, и своей работой, хотя получилось конечно не сразу и не все. Если проблемы с тихой и незаметной постройкой еще были не столь ужасающими, то вот как заставить слушаться детей, в наглую похищенных из знакомого мира и привычной жизни, пришлось поломать голову. Спасали лишь медикаменты. И все же он смог. Восторг своего лидера разделяли и подчиненные и преподаватели училища, чего нельзя было сказать о детях. О них вообще мало что можно было сказать. Пустые, ровные ряды практически одинаковых детей в белых военных комбинезонах с красной окантовкой и черных сапогах. Их глаза ничего не выражали, ведь детям было запрещено испытывать эмоции во время занятий и при преподавателях. Они ничего не помнили, ничего не знали, ничего не хотели кроме того, что было разрешенно. А разрешена была лишь война. Идеальная школа с идеальными учениками-кадетами. По крайней мере, так выглядело. Но как водится, даже среди идеальных детей есть один более безупречный, и один совершенно неправильный ребенок. Маленький кареглазый мальчик с непослушными светлыми волосами, задумчиво наблюдал за тем, как его сверстники идентичными бесшумными шагами бродили между столами по белоснежной столовой. На первый взгляд все было точно так же, как и всегда, но мальчика с самого утра преследовала навязчивая мысль, что что-то не так. Что-то не так с ним, с его жизнью, с этим местом, с этими преподавателями и детьми. Отвратительное чувство неправильности, неразрешенности. Раз, два. Раз, два. Раз, два. Четкие, выверенные звуки шагов, движений, стука вещей. Все было подстроенно под счет и такт. Постоянный белый цвет везде и всюду. Крики надзирателей и преподавателей. Звуки подзатыльников и ударов за мелкие проступки. За большие ошибки учеников куда-то уводили и больше мальчик их не видел. До этого дня его это мало волновало, но сейчас настырное ощещение буквально вопило, что это не правильно. За стол рядом с ним присел невысокий мальчик с уложенными рыжими волосами и веснушками, скрытыми за огромными оправами очков. Кивнув однокласснику, очкарик молча приступил к еде, отбивая ложкой осточертевший ритм. "Левой, правой. Левой, правой. Левой, правой" - прозвучало в голове светловолосого мальчишки саркастическое изменение звука. Мальчик не очень понял смысла заменения счета на названия сторон, но память упрямо прокручивала в голове странную фразу, совершенно неожиданно вызывающую на его лице гримасу - расползающиеся в разные стороны уголки губ. Этот жест он знал - улыбка. Она всегда сопровождала незнакомое, но отчего-то приятное чувство. Вот только что это за жест, что за чувство?! Надзиратели никогда не рассказывали ни о чем таком, поэтому мальчик не знал и спрашивать не собирался - накажут. Хотя сейчас эти непонятные вещи казались правильнее, чем все его окружающее. - Кио, - послышался внезапный оклик очкарика, - ты чего? Мальчик поднял глаза на одноклассника и тихо ответил: - Ничего. Молчи, нам нельзя разговаривать. Завтрак длился ровно семнадцать минут и стоило этому времени истечь, все в ту же секунду поднялись и организованно направились к выходу. У них было около семи минут, чтобы дойти до классов и подготовиться к занятию. Кио, а именно так звали мальчика, шагал позади строя и сосредоточенно наблюдал за сверсниками. Его мучали воспоминания, взявщиеся непонятно откуда и рассказывающие ему слишком странные и сложные вещи. Себя он помнил лишь последний год, как и все в этом месте. Им нельзя было помнить о прошлом, нельзя было думать о прошлом, нельзя было знать. И это считалось совершенно правильным... Раньше. Хотя воспоминания у Кио были уже давно, но не все. Знания, которые ему не полагалось иметь, иногда приходили на ум, подсказывая, как называется незнакомый предмет в руках преподавателя или что такое улыбка. Иногда в голове вспыхивали целые картины и пейзажи, и Кио почему-то верил, что такие места существуют, хотя его мир был ограничен белыми непробиваемыми стенками. Кио знал наверняка, что где-то есть другая жизнь, а сегодня понял невероятную, запрещенную по всем параметрам, вещь: Он хочет в этот "мир"... Хочет увидеть непонятную зеленую штуку, которую память называла "травой", хочет посмотреть на "небо", "солнце", "речку", "город". Кио захотел понять многое и знал, если об этом узнают, его накажут. Накажут так же, как наказали всех тех, кого он больше не видел. Раз, два. Раз, два. Раз, два... До чего противный звук, а он и не замечал никогда! Недовольно поморщивщись, мальчик немного подумал, а потом, упрямо повторяя про себя собственный ритм, попытался вышагивать ногами его. Это было сложно. Вбитая в голову "программа" не желала переключаться и сталкивалась лбами с внутренним упрямством мальчишки, которое было в нем неограниченной дозой, и о котором Кио успешно забыл, как и обо всем остальном. Четкого ритма не вышло, но это уже не было двоичным маршем. Раз...раз, два...раз...раз, два, три...раз... Этот шаг сильно выбивался из общего строя и мальчик немного отстал, что впрочем никто не заметил. Надзиратели были уверены в силе лекарств, подчиняющих непослушных детей, поэтому плохо за ними следили. Необходимость выделится, быть личностью, не делать так, как все. То, что обычно является одним из главных составляющих человеского характера и то, что забрали у них надзиратели. Подчиняясь некому порыву, Кио упрямо продолжал выстукивать собственную дробь, пока не врезался в девчушку, резво марширующую впереди. - Ой - пискнула рыжеволосая девочка лет десяти, падая на пол и испуганно смотря на Кио. Она испугалась?! Испугалась? Кио казалось, что медикаменты душили все чувства в его одноклассниках, в том числе и испуг. А... нет! Сидит перед ним и таращится большими зелеными глазами, расширившимися от неожиданности. Мальчик встал как вкопанный, а девчонка резко пришла в себя и подскочив, рванула в толпу. - Чего встал? Ну! Вперед! Быстро! - пихнул Кио в спину один из надзирателей и мальчик быстро направился в нужный класс. До чего же учеба нудная вещь. Эту истину Кио знал, даже без памяти. Ну не нравилось ему, хоть головой о стенку бейся. И бу-бу-бу, и бе-бе-бе. Иногда казалось, что учитель сам не понимает о чем бубнит. Все вокруг сидели и муторно записывали, с совершенно одинаковыми лицами. Даже скрип ручек сочетался. Задумавшись о том, как это выходит, Кио заметил, что когда пытается контролировать этот процесс, звук выбивается из общего. Значит лекарства лишь заставляют подсознательно делать все по программе, которую впихивают в них учителя и надзиратели? - Кадет 121016. Что у вас с ручкой? - Раздался по аудитории голос преподавателя, с нотками угрозы. 12, 10, 16 буквы алфавита. КИО... Что?! - Нет, у меня все хорошо, - слегка замешкавшись, ответил мальчик. Собственный код казался чужим и ненужным. У людей нет кода. Есть что-то другое, вроде тех букв, которыми дети неформально заменяли цифры. Удар. Кио покачнулся, но устоял, подставляя ладонь под алые капли, капающие с разбитой губы. Ручка улетела куда-то под парту, а учитель как ни в чем не бывало продолжил урок. Никто даже не убернулся. Это наказание, это норма. Так и должно быть. Наверное... Подстроиться под общий ритм не получалось. Чем больше Кио старался, тем нахальнее скрежет его ручки о бумагу выделялся из другого. Громкого и идентичного. - 121016, - прошипел под конец урока, выведенный из себя, преподаватель и, схватив Кио за руку, дернул и потащил за собой. Мальчик не сопротивлялся, боясь еще чем-то выдать тот факт, что не то чтобы обычный кадет проклятого центра. По коридорам его тащили долго и Кио уже с усмешкой подумал, что препод сам потерялся в идентично одинаковых стенах. Этот злой смех был очень приятным и глубинно знакомым чувством, будто раньше мальчик только и делал, что над учителями ржал. И больше не хотелось стеснятся этих эмоций. Больше не возникало сомнений, что эти чувства верные, правильные, настоящие. Но почему же их блокируют? Да разве они имеют право? Садисты недоделанные. Что такое "садисты", Кио понятное дело и в душе не чаял, но слово было красивым и очень подходящим, и мальчик сделал для себя вывод, что это очень плохие люди. В душу прокралось пламя боя и противоречий, а в детской головке витали все более боевые и возмущенные мысли, поэтому мальчик не заметил момента, когда учитель, наконец справившись с ориентацией коридоров, подтащил его к большой железной двери с надписью "Директор тренировочного центра А. В. Далер". Не стучась, преподаватель распахнул дверь и с порога завопил, расписывая ничего не понимающему мужчине за столом, какой "этот" мальчик странный. Высокий статный мужчина с характерными серебринками в волосах внимательно выслушал рассказ препадавателя о странно пишущей ручке и взгляд его становился все более хмурым. На всякий случай Кио вытянулся по стойке смирно и уставился в стену. Он здесь не при чем. Он обычный. Шагает в такт, пишет со всеми, ест ровно за 17 минут. Ничего такого. Как все. Как все. Как все... Точно? Чем дольше Кио повторял это у себя в голове, тем меньше сам верил в собственную ложь, а потому плюнув на глупые попытки выдать желаемое за действительное, мальчик с любопытством осмотрел кабинет. Все интереснее, чем в стенку пялиться, да и это "желаемое", желали все вокруг, кроме самого Кио. Большой кабинет все в тех же белоснежных тонах. Напротив двери - стол и два кресла, справа электрический камин и книжные шкафы, слева кофейный столик. Обычный кабинет... Через чур обычный, ведь стол располагался рядом с окном. С окном! Тем окном, которых казалось не было и быть не могло в подземном бункере. Вывод напрашивается один - они не под землей... Не в бункере! Постояв пару секунд в попытке сдержать любопытство, мальчик все же не выдержал и сделал пару шагов поближе к столу, чтобы хоть немного посмотреть за манящее стекло окна. Названий того, что увидел, мальчик не знал. Смог вспомнить лишь "траву" и "птицу", нагло скачущую по зеленистому газону. Но и это было просто великолепно. Настолько великолепно, что даже дыхание захватило. Не сравнить с бесконечными белыми стенками. - Нравится? - Вырвал его из раздумий голос директора. Мягко говоря, странный голос. В нем, а точнее в его интонациях, умудрились поместится одновременно настороженность и наигранная любезность. Будто реально понравиться хотел. И все же Кио не сомневался, этот страшный человек понял... Понял, что с Кио не так, но до сих пор не попытался избавится. И это странное заигрывание в голосе, словно с ребенком, а не с собственным провинившимся кадетом. Хотя собственно, а в чем мальчик виноват? Да ни в чем, и скрывать это не имеет смысла. Кио покосился на учителя, притащившего его сюда, намекая, что в присутствии подобных личностей и слова не скажет. Учитель поджал губы, но повиновался жесту директора, последующему после этого. Учитель вышел. Переведя дыхание, Кио собрал воедино всю наглость, которая умудрилась сохранится в его дурной башке и не кануть в небытие под влиянием медикаментов. После этого он тихо, но уверенно произнес: - Мне с вами как марионетка говорить, или все же как человек с человеком поболтаем?