Плети и лотосы

Все, что Дурьодхане нужно, чтобы подчинить Юдхиштхиру, является самой сутью жизни Юдхиштхиры, а вся жизнь Юдхиштхиры – дхарма. Произнеси это слово – и получи послушного, покорного, исполнительного раба, кто и слова против не скажет, считая, что все происходящее с ним – правильно, а ему нужно всего лишь терпеть, подчиняться и не роптать. Дурьодхана так бы не смог и утром с ложа встать. В его мире все хаотично, в то же время упорядоченно, разбросанно, в то же время собранно, всего слишком много, но в то же время слишком мало. Его мир – это вечное движение, даже все равно – куда. Мир Юдхиштхиры – покой и затхлость понятия, которое только портит нормальное течение жизни со всеми ее сюрпризами. Жизнь Дурьодханы – эволюция путем революции, жизнь Юдхиштхиры – эволюция путем полного подчинения, медленная, подобная болоту с лотосами, красивая, но лишь снаружи, когда внутри все давно смирилось и живет по привычке. Но каждый умудряется существовать в своей стихии и подчиняться своим правилам. И прямо сейчас Юдхиштхира подчиняется Дурьодхане. * Дурьодхана сидит на тахте, лениво прихлебывая из чаши вино. Он сыт, тщательно омыт, но слегка раздражен. Ему не хочется ни есть, ни пить – вино нужно лишь для легкого успокоения нервов и для расслабления разума. - Принц Дурьодхана, к Вам… - стражник, едва взглянув на него, скрывается за дверями, пропуская мимо себя вперед новую игрушку принца. Славную игрушку, послушную, со связанными руками и таким выражением лица, как будто для него нет ничего приятнее, как только явиться в покои принца в таком виде и принять свою судьбу. Что и говорить – святоша, чуть не фыркает Дурьодхана. Праведник. В самом деле – скажи ему одно слово и получи мученика, готового ради дхармы отдать жизнь. Но жизнь Юдхиштхиры Дурьодхане не особо нужна, зато нужна его гордость, его смирение, его тело, наконец. - Подойди, - тихо приказывает Дурьодхана, отставив чашу и облизнув губы. Юдхиштхира подходит так, как будто собирается сесть вкушать сладчайшие ладду или модаки, а не прислуживать самим собой принцу. На его лице лишь легкая полуулыбка, в глазах – теплота и неподдельная любовь, а все тело – как здоровое крепкое животное, готовое лечь у ног господина и принимать ласки или порку. Тело Юдхиштхиры Дурьодхане нравилось всегда – крепкое, ладное, сильное, подтянутое. Тело воина, даже если тому было всего шестнадцать лет. Теперь Юдхиштхира намного старше. Намного. Намного и сильнее. Но у него все то же выражение лица, все та же теплота во взгляде, вера в то, что в каждом человеке есть стремление к дхарме. До дхармы Дурьодхане нет никакого дела. Но есть – до тела Юдхиштхиры. Юдхиштхира бос и облачен лишь в дхоти, на нем нет ни серег, ни ожерелий, ни браслетов, нет даже брахманского шнурка – Дурьодхана не настолько смел, чтобы осквернить то, что дорого и ему самому. Зато на Юдхиштхире есть крепкая веревка, связавшая его руки. Впрочем, как думает Дурьодхана, такому святоше веревка не нужна – напомни про дхарму и он сам пойдет, куда угодно, сделав, что угодно. - Ближе, - коротко бросает Дурьодхана, нетерпеливо подавшись чуть вперед всем телом, подтаскивая Юдхиштхиру к себе поближе за веревку. Тот не сопротивляется и подходит почти вплотную, глядя сверху вниз. – Святоша, - все-таки фыркает Дурьодхана, легко развязав веревку одной рукой. – Сядь ко мне на колени, - приказывает он, чуть разведя ноги для собственного удобства. Юдхиштхира осторожно и аккуратно садится на его бедро и слегка обхватывает Дурьодхану за плечи. Его поза не слишком удобная, слишком шаткая, но он находит свое положение удобным настолько, насколько позволяет приказ принца. Дурьодхана вдыхает запах своей игрушки – Юдхиштхира чисто омыт, благоухает магнолиями, его волосы еще чуть влажноваты после омовения, но Дурьодхана даже рад этому. Ему нравятся чистые игрушки. Лила началась уже с того момента, когда Дурьодхана приказал Юдхиштхире приходить в его покои только чисто омытым и гладко выбритым – вид лишних волос на теле оскорблял его чувство прекрасного. Дурьодхана придерживает Юдхиштхиру за талию, второй рукой проводя по его гладкой груди – тело и правда на ощупь как шелк, ни одного лишнего волоска, но чтобы убедиться в шелковистости, Дурьодхана опускает руку сразу на дхоти Юдхиштхиры, подтягивая ткань и находя скрытый шелком упругий стебель лингама. Это второе условие принца, хотя Юдхиштхира мог бы явиться в любом состоянии и Дурьодхана не сказал бы ни слова против. Его такое вообще не интересует, хотя упругость стебля – признак того, что Юдхиштхира смирился со своей участью игрушки, наложника и раба. Дурьодхана слегка мнет стебель и два крупных ореха под ним, наблюдая за выражением лица Юдхиштхиры. Тот старается дышать размеренно, смотрит куда-то в сторону, но Дурьодхана видит ответную реакцию его тела – заострившиеся соски. Дурьодхана считает, что даже эта часть мужского тела обязана быть эстетически красивой, как у него самого, как у Юдхиштхиры, наконец, как у друга Карны. У женщин грудь создана для кормления ребенка и любовных лил с мужем, грудь мужчины никакого функционала не имеет, но это не значит, что она не должна быть красивой, как считает Дурьодхана и перемещает обе руки на эти чудные соски, слегка пощипывая их и растирая пальцами. Его послушная игрушка молчит и дышит уже не так размеренно, как прежде. Но Дурьодхана делает все это не для него, а только для себя. Ему приятно видеть красивого раба, что способен наслаждаться любыми ласками, которыми его награждают. Дурьодхана молча откидывается на спинку тахты, утягивая Юдхиштхиру за собой, и когда тот ложится спиной ему на грудь, по-хозяйски щиплет соски Юдхиштхиры, оглаживает жадными ладонями крепкое тело и сжимает лингам, что твердеет под пальцами еще сильнее. Нужно совсем немного времени, чтобы развязать слабый узел на дхоти Юдхиштхиры, но не до конца, а так, чтобы можно было запустить внутрь руку и ощутить горячую кожу и отсутствие волосков. Это прихоть принца – он сам предпочитает укорачивать все лишнее, но у своей игрушки хочет чувствовать и видеть только гладкость. Дурьодхана ласкает горячий стебель лингама Юдхиштхиры и играет с бутоном, размазывая по нему проступивший сок, опускает руку ниже, к устрице, внутри которой скрыта жемчужина, за которой ныряет каждый, кто любит наложников, второй рукой пощипывая сосок Юдхиштхиры. Так играть можно долго, но Дурьодхана чувствует, что его желания начинают преобладать над раджасом его раба. - Встань, - приказывает он тихо. Юдхиштхира отпускает его шею и поднимается. Дхоти держатся на одной молитве и Дурьодхана не спешит их стаскивать полностью, наслаждаясь видом развратного раба. Юдхиштхира действительно хорош собой. Может быть, он не такой сладкий красавец, как Накула, его красота другая, более спокойная, но именно этот покой Дурьодхана и любит нарушать. Он стегал плетью эту спину, пытаясь заставить своего раба кричать, надевал на эту шею золотой ошейник и сидел на своем рабе, как на троне, держась за ошейник и шлепая его по ягодицам, он, наконец, давил рабу на плечи, вынуждая того встать на колени и с наслаждением врывался в его горло своей ваджрой – Юдхиштхира смиренно принимал все, что с ним делали и даже если ему было немного больно, он старался только тихо стонать, чем пробуждал больший раджас в своем мучителе. Дурьодхана слишком расслаблен и ленив, чтобы шевелиться, но ему хочется позабавиться, поэтому он подтягивает Юдхиштхиру к себе за руку, вынуждая того подойти так близко, что Дурьодхана упирается лицом в его лингам. Дурьодхана обхватывает его обеими руками и трется о шелк щекой, зная, что щетина, выросшая за день, будет ощутима нежной кожей лингама даже через ткань. Юдхиштхира молчит, но слегка вздрагивает, когда чувствует уколы жестких волосков на своей мужской гордости. Дурьодхана запускает в его дхоти обе руки и стискивает ягодицы, ртом присасываясь к бутону прямо через шелк. И – да-а-а! – это ощущение нежной кожи в руках, соль и мускус на языке, запах чистого возбужденного  тела буквально заставляют Дурьодхану рычать от нетерпения. Еще одно мгновение и дхоти летят на пол, открывая глазам принца великолепный стебель лотоса с темно-розовым бутоном на нем. Стебель гладкий, горячий, бутон готов вот-вот распуститься, а под этим великолепием – мешочек с двумя орехами, такой же гладкий, горячий, налитой, а между ягодиц – пещера чудес, куда Дурьодхана запускает средний палец, одновременно заглатывая бутон и стебель до самых орехов, закрыв глаза и отдаваясь ощущениям. Но и эту лилу он не желает продолжать слишком долго, считая, что польза раба не в том, что ублажают его, а в том, что это его обязанность – ублажать господина. Говорить ничего не нужно – Дурьодхана надавливает Юдхиштхире на плечи, побуждая того встать на колени и заняться развязыванием узла на его дхоти. Миг – и Юдхиштхира всасывает бутон, как спелую ягоду. Дурьодхана едва сдерживается, чтобы не закричать в голос, но это слишком просто и быстро, поэтому, дав себе некоторое время распалиться еще сильнее, он поднимает Юдхиштхиру, разворачивает к себе спиной и заставляет его сесть к себе на колени, буквально сгибая его так, чтобы удобно было только себе, зубами прихватив его сосок. Это довольно больно, Дурьодхана знает по себе, но ему все равно. Он кусает сморщившуюся плоть, лижет, прихватывает губами лишь для того, чтобы Юдхиштхира издал хоть какой-то звук, но тот упрямо молчит, хотя его лингам ясно дает понять, что его обладатель готов излиться. Однако, Дурьодхана этого не желает, поэтому меняет свое положение на тахте, устраивается поудобнее, перемещает Юдхиштхиру и медленно, осторожно, но решительно входит в его тело, широко раздвинув ноги. Ощущения невероятные! Внутри горячо, гладко, скользко, узко… но и этого слишком мало, чтобы удовлетвориться послушным рабом. Сделав всего с десяток движений внутрь устрицы, Дурьодхана ссаживает с себя Юдхиштхиру и побуждает того подняться коленями на тахту и прогнуться в спине. Да! Вид покорного раба, его сильных плеч, красивой линии спины, мышц на руках, потрясающих бедер и напряженных ягодиц побуждает Дурьодхану оседлать его, как лошадь, и, не дожидаясь, пока тот привыкнет к такой позе, пуститься вскачь, держась за его бедра и подаваясь вперед своими изо всех сил. Но и такое положение слишком опасное тем, что лила рискует закончиться слишком быстро, поэтому Дурьодхана запускает пальцы одной руки в волосы Юдхиштхиры, тянет его на себя, вынуждая встать только на колени, и обхватывает его руками за грудь, одновременно и притягивая к себе, и находя точку опоры для себя, продолжая двигаться в его теле. Дурьодхана скорее полагается на чутье, чем на ощущения, когда Юдхиштхира готов вот-вот исторгнуть семя, поэтому Дурьодхана слегка замедляется, но ненадолго, лишь для того, чтобы изогнуться самому, дотянуться до горячего бутона лингама Юдхиштхиры, обхватить его всей ладонью, а после провести ей по всему стволу вверх-вниз несколько раз. И… вот оно! Юдхиштхира издает протяжный тихий стон, но не изливается, а сжимается внутри тела так, что Дурьодхана закатывает глаза и двигается с такой скоростью, как будто опаздывает. В самом деле, опаздывает. Опаздывает замедлиться и изливает семя глубоко внутри тела своего раба, заглатываясь воздухом. Пару мгновений он тяжело дышит, содрогаясь, затем вытаскивает лингам из Юдхиштхиры и сползает на пол, переворачивая свою игрушку так, что Юдхиштхира падает спиной на тахту и раздвигает ноги, открываясь перед Дурьодханой, который припадает к его лингаму и накрывает его ртом, ускоренно работая обеими руками на стебле и поджавшихся орехах, при этом глядя на лицо Юдхиштхиры и его тело, и наконец-то пожиная плоды своего труда, когда Юдхиштхира напрягается всем телом, запрокидывает голову и мертвой хваткой вцепляется в тахту, изливаясь в рот Дурьодханы с отрывистыми громкими стонами. Но Дурьодхане мало и этого. Дав Юдхиштхире немного времени прийти в себя, он вводит в его тело два пальца и находит драгоценную жемчужину, которую осторожно трет и спустя некоторое время доводя лилу до финала. Юдхиштхира уже не стонет – хрипит, как загнанная лошадь на последнем дыхании, все его тело дрожит, соски становятся острыми, как наконечники стрел, лингам, уже теряющий свою крепость, извергает новую порцию семени Дурьодхане в рот и Юдхиштхира бьется, как рыба на берегу, пока Дурьодхана всеми силами и одной рукой удерживает его на тахте. Семени так много, что Дурьодхана не успевает проглотить все, часть стекает по его подбородку и капает на грудь, когда тот понимает, что лила завершена и раджас утолен – Юдхиштхира повержен полностью и настолько, что теперь у него точно не осталось ни единой мысли о дхарме и адхарме, даже если в покои войдет его мать, Владыка или царь. - Поцелуй меня, - требует Дурьодхана тихо, и Юдхиштхира приподнявшись, наконец, сев, сползает на пол и, обхватив Дурьодхану за шею, запустив пальцы в его волосы, целует так, что Дурьодхана забывает, что он весь в семени, Юдхиштхира тоже, что если хоть одна живая душа узнает, что принц творил правой рукой, ему самому несдобровать, но его это уже не волнует. Он добился того, чего хотел – его послушная игрушка снова не смогла сдержать стон. Святоша или нет, а Юдхиштхира всегда проигрывает и на поле боя, и на ложе. - Твоя дхарма – всегда делать то, что я захочу, - шепчет Дурьодхана в губы Юдхиштхиры. – И если я хочу, чтобы ты стонал – ты будешь стонать. Если захочу, чтобы ты кричал – ты будешь кричать. Юдхиштхира не отвечает, но в душе соглашается со словами Дурьодханы. Такова его дхарма – подчиняться, хочет он того или нет. И он хочет.