А что, если?..

Арсение ещë никогда в жизни, кажется, не было настолько дико тоскливо. Он сидел на диване в детской и смотрел, как Агнес, его, вроде как, официальная невеста играет с ребëнком – его, между прочим, сыном! – а в душé было как-то ужасающе пусто. Он мог бы встать, подойти и приобнять их, мог улыбаться сыну, мог взять на себя часть обязанностей по уходу за ним, мог поцеловать Агнес перед сном и даже, прости господи, заняться с ней сексом; но он не хотел. Конечно, Арсение любил их. Простой, приземлëнной, безыскусной любовью, в том плане, что он жил с этими людьми под одной крышей, понимал свою ответственность перед ними, доверял им и был готов заботиться о них, но... Он знал, что смертельно устал от этого. Потому что рядом не было его – Дана... Арсение также понимал, что он сам виноват. Это его твердолобость и желание мстить завели его так далеко, в ситуацию, из которой не было выхода – в семейную жизнь. Вот так, по-дурацки, Арсение хотел «повзрослеть», а вместо этого совершил глобальную и несусветную глупость. Долгое время ему было страшно признаться в этом даже самому себе, но, сидя вот так и отстранëнно наблюдая за картиной идиллического семейного счастья, он вдруг осознал, что хотел совсем не этого. И дело было не в том, что Агнес была плохой женой или неинтересной женщиной – она просто была не его человеком, при всех еë человеческих достоинствах. Он мог бы, наверное, откатить назад помолвку, но понимал, что сына уже никогда не денешь, да и свою репутацию в глазах поклонников ронять не хотелось. И потом – ради чего? Быть с Даном? Дан ведь был не глупым человеком – быстро понял, что в этот раз ссора должна стать их окончательной и бесповоротной точкой их расставания. Осознав всю серьëзность намерений возлюбленного, он отстранился, замкнулся в себе, потеряв свою гордую осанку, былой лоск и творческую энергию. И теперь Арсение не был уверен, захочет ли Дан его видеть, уж не говоря о том, чтобы принять назад в качестве партнëра. Одно дело – просто встречаться с девушкой назло Дану и совершенно другое – дать новому человеку появиться на свет. Из категории мести это уже перешло в самую настоящую подлость, и Арсение понимал, что он не имел права опускаться до такого. И, раз уж совершил все эти вещи – был обязан отвечать за последствия своих решений, как бы ни было тяжело. Он, правда, надеялся, что ему станет легче со временем, что его отпустит, но вместо этого тоска переполняла его. Каждая следующая секунда, проведëнная без Дана, стискивала его сердце только сильнее. Арсение задыхался от удушающего «семейного счастья», и все его силы уходили на то, чтобы скрыть это от своей во всех отношениях замечательной невесты. И от фанатов, конечно. Улыбаться в инстаграмме, танцевать в тик-токе и бравировать своим дурацким проектом, который он осмелился называть O-Zone, желая уязвить Дана побольнее, но Дан не то, что в суд его не вызвал за авторские права – даже лично не позвонил и не наорал. И Арсение мог только смотреть на то, как Дан хиреет и опускается на дно, и гадать: действительно ли можно так сдать всего за год от несчастной любви или есть какой-то катализатор, приведший его к нынешнему состоянию? Арсение не знал. Но очень хотел бы. Только как и откуда он мог бы добыть эту информацию? Если с Даном что-то не то, то он будет до последнего это скрывать – упрямства этому гениальному засранцу было не занимать. И уж тем более он не признается тому, из-за кого это произошло, будет бахвалиться и выплясывать на концертах в одежде, больше похожей на траурный мешок, а не на сценический костюм, оставляя Арсение в одиночестве гадать, что не так с Даном Бэланом. Арсение ощущал себя узником в этом красивом, даже роскошном семейном доме в Анталье, и вдвойне тосковал, понимая, что Дан тоже после мировых событий последних лет осел где-то здесь, в Турции – а они не могут встретиться, хотя в былые времена находили место и время для встречи, даже когда Дан работал в Штатах. И от того было ещë грустнее. В дверь позвонили. – Дорогая, ты заказывала курьера? – встрепенулся Арсение, выныривая из своих тяжëлых мыслей. – Нет, дорогой, – пропела Агнес. – Сходи, проверь, пожалуйста, кто это. Арсение с большим удовольствием поднялся – он был рад размяться, лишь бы не смотреть на невесту с сыном, испытывая жесточайшие угрызения совести, но он не знал, что ещë сильнее заголосит его совесть, когда он откроет дверь, потому что на пороге стояла самая неожиданная гостья, какую только можно было представить. Конечно, Арсение знал эту женщину, несмотря на то, как она изменилась за двадцать с лишним лет: несмотря на то, что годы никого не щадят, она смогла сохранить красоту и грацию, и добрые глаза, которых Арсение так пугался в юности: он очень боялся увидеть в них боль и огорчение, которое бы неизменно появилось в них, если бы она узнала о их с Даном любви. Ведь она была его матерью. Людмила Бэлан, откинув свои длинные светлые волосы за плечо, перешагнула порог и произнесла полушëпотом: – Привет. Можно пройти?.. – Конечно, – Арсение посторонился, закрывая за ней дверь и стараясь игнорировать мондраж в конечностях. – Здравствуйте. Ээээ... Чем обязан? – Я бы не хотела, чтобы кто-то из твоих домашних меня видел, – также негромко отозвалась она, сжимая в руках маленькую сумочку. – У меня к тебе серьëзный разговор... Мы можем прогуляться? Арсение нервно почесал подбородок. – Эээ... Да, одну секунду. Он заглянул в детскую: – Родная, я совсем забыл что назначал встречу одному приятелю. Мы хотим пройтись, ты не против? – Давай, удачи, – махнула рукой Агнес, и Арсение, вернувшись в прихожую, переобулся, накинул жилетку и приглашающим жестом открыл Людмиле дверь. Они вышли на улицу и некоторое время передвигались молча – Арсение засунул руки глубоко в карманы и опустил голову, хмурясь и кусая губы. Людмила тоже выглядела смурной и печальной, и Арсение с замиранием сердца ждал, пока она заговорит – и даже примерно представлял, сколько нелестного она может сказать ему, человеку импульсивному, который так жестоко накинулся на еë сына в одном из интервью трëхлетней давности. Людмила вздохнула: – Поздравляю тебя с сыном. Сколько ему уже? Арсение удивлëнно вскинул голову, глядя на печальное лицо немолодой женщины перед собой. – Год с небольшим. Спасибо, – ответил он – и снова замолчал, не зная, что ещë сказать. – Теперь ты тоже родитель. И понимаешь, как это непросто: смотреть, как растëт в этом мире частичка тебя. Ты, наверняка, хороший отец. Ты хочешь дать ему всë самое лучшее, любуешься его улыбкой, не спишь, когда его колики в животе мучают, и хочешь, чтобы он был здоров и счастлив. Но потом осознаëшь, что однажды он будет плакать не от колик, а от первых детских неудач, потом – от боли предательства. И что потом, возможно, он будет болеть чем-то пострашнее вздутия, и это разбивает тебе сердце. Ты хочешь сберечь его, но понимаешь, что не властен над бедами этого мира. Признайся, Сеня – это страшно? – Кхм... – Арсение стушевался. – Вы приехали поговорить со мной о сложностях родительства? – Именно об этом, мой дорогой мальчик, – ответила Людмила горько, отводя глаза. – Когда-то я точно также носила на руках своего маленького сына, видела его первые шаги и умилялась его улыбке... А теперь передо мной сидит больной мужчина, в котором я едва узнаю́ своего любимого мальчика, и признаëтся в страшных вещах, которые никакая мать не хотела бы слышать от своего ребëнка. Он говорит... Что он подсел на наркотики и... Что это из-за... Человека, в которого он влюблëн, но который не смог простить ему его ошибок. И моя жизнь, как матери, раскалывается надвое. Мне хочется приласкать и успокоить моего мальчика, но он ничего не хочет слышать и продолжает медленно убивать себя. Людмила всхлипнула, прижав ладонь к глазам, и Арсение стало ужасно, просто дичайше стыдно. – Я тоже старалась дать ему всë самое лучшее, – произнесла она сдавленно, вытирая слëзы. – Я надеялась, что мой сын обретëт не только славу и популярность, но и свой уголок тихого, семейного счастья. Встретит красивую девочку, будет, как и мы в своë время, растить своих детей, но... Арсение втянул голову в плечи. Его собственная мама умерла очень давно, когда ему самому едва ли исполнилось восемнадцать – и ещë поэтому он так стремился стать «нормальным». Завести семью – жену и детей – просто чтобы не разочаровать свою любимую маму, хотя умом и понимал, что ей уже в лучшем случае всë равно, а в худшем – что еë просто нет, и никто не наблюдает за ним с небес. Но Людмила была не гипотетической матерью-призраком, а живой мамой, которая видела, как еë сын пускается во все тяжкие. Людмила резко обошла Арсение и остановилась, решительно глядя ему в глаза. – Дан сказал, что любит тебя, как обычно мужчина любит женщину. Что всë, что с ним происходит – это из-за тебя. Я не верила, Сеня, правда, не верила. Я думала, это наркотики изменяют его сознание, но он раз за разом говорил одно и то же, и я поняла, что должна выяснить – так ли это. Поэтому я здесь. – Вы уверены, что хотите знать правду?.. – слабым голосом переспросил Арсение, стараясь не смотреть на Людмилу. – Да. Пожалуйста. Арсение сглотнул, набираясь смелости. – Это правда, – произнëс он после небольшой паузы. – Мы... Были вместе с самой юности... Вместе – я имею в виду... Что у нас... Всë было... – Не хочу знать подробности. Но я тебя поняла, – в голосе Людмилы звучало разочарование. Они так и продолжали молча стоять друг против друга, пока она снова не нарушила эту неловкую тишину. – Так значит, мой сын по мальчикам... – Нет, – возразил Арсение надтреснуто. – Нет, я... Был у него единственным. В смысле... Остальные были девочки. Как и у меня. Но... Простите. Я не знаю, как объяснить это. Или как исправить. Простите, пожалуйста. – Получается... В любом случае... Если я хочу, чтобы он перестал употреблять эту дрянь, мне придëтся смириться с тем, что он любит мужчину. Что ж, – Людмила выпрямилась. – Я постараюсь. Как я уже сказала, я, как мать, желаю ему только лучшего. И если так для него будет лучше – так тому и быть. Арсение даже периферическим зрением видел, как тяжело даëтся Людмиле это осознание, и как стойко она принимает «ненормальность» своего сына, как бы ей ни было больно. – Тогда следующий вопрос: а ты? Ты-то его любил? Уж кто бы ни был возлюбленным моего сына, я бы желала ему, чтобы его чувства были взаимны. Арсение перевëл на неë взгляд, набираясь смелости сказать то, что боялся озвучить даже сам себе: – Да... Любил. И сейчас, наверное, тоже... Так люблю, как только это возможно, и... Да, это я виноват. Наркотики, говорите... – Арсение печально хмыкнул. – А я... Пью... Тоже вот, докатился. Людмила ещë некоторое время стояла, замерев, а потом достала из своей маленькой сумочки смартфон и начала что-то внимательно читать или считать – Арсение видел, как беззвучно шевелились еë губы. – Значит, так, – произнесла она твëрдо, убирая гаджет. – Сейчас ты возвращаешься домой и собираешь свои вещи. Я сниму себе номер на ночь, а завтра утром приеду за тобой и отвезу тебя к Дану. У вас будет пару дней, чтобы прекратить этот порочный круг, договорились? Какими вы там методами будете решать между собой, отношения выяснять – я не знаю. Но я хочу, чтобы по итогу этой встречи мой сын слез с наркотиков. Ты меня услышал? В еë голосе появились даже угрожающие нотки – точь-в-точь мама-медведица, защищающая своë дитя. Арсение понимал, что перечить этой женщине сейчас опасно – отчаявшаяся и вынужденная принять горькую, неудобную правду, она была не в лучшем состоянии для споров. – Да, – сказал Арсение покорно. – До завтра. И, ээээ... Спасибо. *** Арсение смотрел в окно автомобиля, на проносящиеся мимо турецкие пейзажи – Людмила везла его к своему сыну – и с содроганием размышлял о грядущей встрече с бывшим возлюбленным. Арсение не представлял, что надо будет сказать или сделать, чтобы убедить Дана бросить наркоту. И не знал, хочет ли Дан их воссоединения, захочет ли снова быть вместе – во всех смыслах, как говорил Арсение Людмиле. А также пытался переварить непростые чувства, что испытывала сидевшая сейчас за рулëм женщина. Она решилась приехать, она смогла принять ситуацию, даже несмотря на то, что ей она не нравилась. Как бы сам Арсение отреагировал, если бы Ваня однажды пришëл к нему, уже взрослый парень (которого Арсение было сложно себе представить, держа на руках вчерашнего кабачка) и сказал, что влюблëн в мужчину?.. Наверное, отнëсся бы довольно спокойно, но вряд ли бы радовался больше или также, как если бы объектом симпатий сына стала девочка – как минимум, потому что на своëм опыте знал, насколько проще в отношениях с женщинами. Их даже не придëтся скрывать, хотя... Нынешнее поколение, возможно, совершенно иначе относится и к гласности подобного рода связей. Как бы там ни было, сказал себе Арсение обречëнно, он был не лучшим отцом и сейчас, так что требовать от себя полного взаимопонимания с сыном в будущем, наверное, будет бессмысленно. Они притормозили около огромного многоквартирного дома – с высокими потолками, паномрамными окнами и пентхаусами. Где-то там, за одной из тонированных стекляшек, высотой в три с лишним метра, окружëнный роскошью, которая не снилась даже Арсение, медленно убивал себя легендарный певец, композитор и продюсер. И от этого контраста становилось просто жутко. – Номер квартиры помнишь. Вот ключи – не знаю, в каком он там состоянии, заметил ли вообще, что сутки прошли... Не знаю, сможет ли открыть, – сказала Людмила, морщась. – Так что иди. Иди-иди, и помни, я буду вечером в воскресение около семи. Арсение нервно кивнул и уже хотел попрощаться и направиться в сторону подъезда, но Людмила вдруг положила ему руку на плечо и посмотрела на него в упор: печально, пронзительно, но с каким-то новым уважением во взгляде, и Арсение заметил влажный блеск невыплаканных слëз в материнских глазах. – Присмотри за ним. Пожалуйста. – Обещаю, – ответил Арсение искренне. – Я ведь тоже... Люблю его и желаю ему только лучшего. Она с тяжëлым вздохом отпустила Арсение и отвернулась к машине, и, уже заходя в подъезд, Арсение услышал сдавленный всхлип и глухой удар, как если бы Людмила, рыдая, пнула колесо автомобиля. Больно было всем. И Арсение думал о том, что это он виноват – но теперь был полон решимости всë исправить. Только не знал, как... – Мам? – услышал Арсение знакомый голос из глубины квартиры, едва щëлкнул замкóм и переступил порог. И сердце резко забилось где-то в горле. Арсение на ватных ногах стал двигаться на голос. – Мам, помощь нужна? Собравшись с духом, Арсение заглянул в комнату, откуда доносился этот самый родной на свете звук голоса Дана Бэлана. – Привет, – сказал он просто. Его собственные связки не слушались, выдавая хрип вместо спокойного тона, которым Арсение хотел поприветствовать возлюбленного. Дан валялся на диване, но резко сел, увидев гостя на пороге. – Ты была права, – прошептал Дан загнанно. – Похоже, у меня всë-таки начались галлюцинации... И Арсение, разглядывая его, такого тощего, дрожащего и беспомощного, больше не мог сопротивляться: подошëл к дивану и сел прямо на пол, к ногам Дана, обхватывая его за талию и ласково приговаривая: – Нет, нет, это не глюки, это правда я. Я, Арс, я пришëл к тебе... Чëрные глазищи Дана, и без того выглядевшие безумными на его худом лице, расширились ещë больше. – К-как?.. Голос Дана надломился, и Арсение ощутил, как что-то болезненно сжимается в его груди. Он несколько долгих секунд смотрел, не отрываясь, на этого небритого, неряшливого мужчину, трясущегося так, словно он находился на грани истерики, и пытался осознать: это его, только его, Арсение, вина. Это он довëл возлюбленного до такого состояния. И он не знал, что сказать или сделать, потому что очевидно было, что такое прощать нельзя, и такую вину никак не загладить, но, пока он лихорадочно соображал, как бы успокоить Дана, из его ноздри потекла тонкая струйка густой тëмно-красной крови, спускаясь на губу. Дан словно бы и не заметил этого, всë ещë шокированно глядя на своего визитëра. Арсение засуетился: пошарив в карманах джинсов, он извлëк пачку бумажных носовых платков и, торопливо выудив один, прижал его к носу Дана. – У тебя кровь, – пояснил он, когда Дан вздрогнул и попытался отстраниться – впрочем, не слишком активно. – Ерунда, – отмахнулся Дан. – Вовсе нет! У тебя кровотечение! И... Боже, какой ты худой! – Арсение не вполне понимал, что он несëт, но это хотя бы создавало иллюзию нормального разговора, потому что, по правде говоря, им не о чем было говорить – наверное. А Арсение вдобавок не очень-то и хотелось подбирать слова, пытаться как-то оправдаться – он желал лишь обнять Дана, прижать его к себе крепко-крепко, и никуда больше не отпускать. – Тебе надо поесть! – Не хочу, – отозвался Дан, качая головой. – Ты должен! Ты так долго не протянешь! – настаивал Арсение. – Я не хочу... – Дан сглотнул и вдруг стыдливо отвëл глаза. – Есть то, что не приготовлено... Тобой. Арсение тихо хихикнул, хотя ему было совершенно невесело. Из горла рвался ещë один шальной смешок, но Арсение сдержал его, понимая, что этот порыв смеха быстро перерастëт в слëзы, и он просто разрыдается от избытка эмоций. Ощущение Дана здесь, рядом, его запаха, его лица под пальцами, сжимающими салфетку – это уже было слишком много сразу после той удушающе-уютной чистоты и правильности его собственного дома, где Арсение ждала невеста... – Тогда пойдëм. Я думаю, у тебя найдëтся что приготовить? – спросил Арсение, поднимаясь на ноги. – Макароны? Сыр? Яйца? Гречка? Рыба? – Только зелëная гречка, – просипел Дан. – И тыквенные семечки. И... Кажется, мама приносила слабосолëную сëмгу... Арсение судорожно вздохнул: вот же зожник-наркоман! Но вслух ничего не сказал, просто потянул Дана за собой, и вскоре они очутились на огромной красивой кухне с мраморными столешницами. Усадив возлюбленного за стол, Арсение принялся искать крупу и посуду, но Дан встал и подошëл к Арсение ближе, кладя ему руку на плечо и заставляя повернуться к себе. – Так всë-таки. Как ты сюда попал? – переспросил он, жадно разглядывая Арсение, словно боясь, что он сейчас исчезнет. – Твоя мама привезла меня сюда, – признался Арсение. – Она... Очень беспокоится за тебя, Дан. И хочет, чтобы я присмотрел за тобой. – Не стóит. Я не хочу отнимать твоë время, – пробормотал Дан неуверенно. – Она... Сказала мне кое-что. Что ты подсел на наркоту. Это правда? Арсение уже видел по лицу Дана, что это действительно так, но хотел, чтобы Дан сам признал это. – Правда. – Твоя мама хочет, чтобы ты слез. – Знаю. Но я не могу. – Ты должен! Посмотри на себя... Ты медленно убиваешь себя, и ради чего? Ради кайфа? Но ведь этот кайф – не настоящий! – Арсение всплеснул руками. – Я знаю, – Дан пожевал губы. – Но мне не остаëтся ничего другого... Повисла пауза. – Это... Из-за меня? – напрямую спросил Арсение, разрывая тишину. – Да. Простой ответ резанул по сердцу ножом. Боль от осознания всего этого ужаса была практически невыносимой. Так они и стояли, друг напротив друга, переваривая собственную дурость, которая раз за разом приводила их обоих в состояние саморазрушения – и в комнату, в которой эта боль разливалась в воздухе, повисая над головами влюблëнных дамокловым мечом. Не в силах больше выносить это напряжение, Арсение хотел было повернуться к плите – совесть не позволяла ему смотреть в глаза любимому человеку, которого он безжалостно доводил до самоуничтожения – но Дан сказал вдруг тихо: – Не уходи... Арсение порывался уточнить, что ему придëтся побыть здесь пару дней, потому что мама Люда будет только к вечеру воскресения, но прикусил язык: он ведь понимал, что речь не об этом. Как бы ему ни было совестно – Дан нуждался в нëм... Взяв себя в руки, Арсение вновь обернулся на Дана, шагнул к нему, и Дан прикрыл глаза, демонстрируя своë безговорочное доверие, представая перед возлюбленным во всей своей уязвимости и сломленности. И Арсение не мог больше сдерживаться: осторожно коснулся колючей щеки, давая время уйти от прикосновения, запрокинул голову и поцеловал Дана в дрожащие, сухие губы. Дан тут же ответил, прижимаясь теснее, ластясь к телу Арсение почти умоляюще. И пусть Арсение не знал, что будет дальше, не знал, что им теперь делать друг с другом, но точно понимал: больше он таких ошибок не допустит. Так что, когда поцелуй распался, он сказал истово: – Не уйду. И Дан благодарно всхлипнул, роняя свою тяжëлую голову на плечо Арсение.