Мой лучик света

В приюте «Вулз» был маленький сад. Точнее, садом это можно было назвать только с большой натяжкой – несколько чахлых деревьев, покосившаяся скамейка и полоска газона, который никто не поливал и не стриг. Летом здесь было пыльно, зимой – промерзло до самой земли, а осенью – грязно и сыро. Дети не любили этот сад. Воспитатели – тем более. Только Том Реддл приходил сюда каждое утро, когда приют ещё спал. Это было его время. Его место. Его убежище. Он любил тишину. Пустоту. Туман, который поднимался от земли и делал мир размытым, нечётким, почти нереальным – словно кто-то натянул меж мирами тонкую кисею, сквозь которую настоящая жизнь проглядывала едва-едва. В этом тумане Том чувствовал себя невидимым. Свободным. Таким, каким он хотел быть – никем не контролируемым, никому не подотчётным. Никакие воспитатели не смотрели на него с подозрением. Никакие дети не шарахались в стороны. Только он и холодное утро. И ещё здесь жили змеи. Небольшие, серые, почти незаметные среди камней и корней деревьев. Они не боялись Тома. Точнее, боялись, но по-особенному – не как другие дети, которые с криками разбегались при его приближении, а как те, кто чувствовал в нём силу и уважал её. Том разговаривал с ними. На своём языке – языке шипения и свиста, который он не помнил, где выучил, но знал так же хорошо, как английский. Он не задавался вопросом, откуда у него этот дар. Он просто принимал его как должное. В то утро было особенно холодно. Октябрьский туман стелился по земле, опутывая стволы деревьев белыми космами, скрывая дальний конец сада за молочной пеленой – казалось, мир заканчивается там, в двух шагах, а дальше только пустота и звёзды. Дыхание Тома вырывалось изо рта маленькими облачками пара, таяло в воздухе, не успев родиться. Он сидел на корточках у старого пня, вытянув руку вперёд. На его ладони лежал маленький камешек – гладкий, округлый, похожий на птичье яйцо. Рядом с ним, свернувшись в тугую спираль на подгнившем пне, лежала небольшая змея. Том назвал её Эйсом – ему нравилось, как это слово звучит на его языке. – Смотри, – прошипел Том на парселтанге. – Сейчас я заставлю его летать. Змея приподняла голову. Её чёрный раздвоенный язычок дрожал в холодном воздухе, пробуя его на вкус, словно сомневаясь. Она не верила. Камни не летают. Том улыбнулся – той хищной, почти жестокой улыбкой, которая появлялась на его лице, когда он делал что-то невозможное. Эта улыбка была его настоящей – не той вежливой маской, которую он надевал перед воспитателями, а той, что прорывалась наружу, когда мир на мгновение подчинялся ему. Он сосредоточился. Собрал всю свою волю в кулак. Направил её наружу. Заставил мир подчиниться. Камешек на его ладони дрогнул. Приподнялся на миллиметр. Завис на секунду, на две. А потом медленно, неуклюже поплыл вверх, описывая неровные круги – словно птенец, который только учится держаться в воздухе и ещё не верит в собственные крылья. Змея зашипела от восторга – тихо, почтительно, всем своим телом выражая удивление. Том чувствовал это – её уважение, её восхищение, её страх пополам с благоговением. Он делал невозможное. Он был сильным. Он был особенным. Камешек летал над его ладонью уже почти минуту, когда Том услышал шаги. Шаги были тихими, почти неслышными – чьи-то подошвы осторожно ступали по мокрой траве, стараясь не шуметь. Но Том слышал всё. Он всегда слышал всё. Это было вопросом выживания – знать, кто и когда приближается, чтобы успеть спрятать то, что нельзя показывать. Он резко сжал кулак – камешек с глухим стуком упал обратно на ладонь. Змея юркнула в траву, мгновенно растворившись среди пожухлых листьев и корней, будто её и не было. Том вскочил на ноги, развернулся, готовый защищаться – не физически, а так, как он умел лучше всего: холодным взглядом и ледяным голосом, заставлявшим людей чувствовать себя ничтожествами. И увидел Эмму. Она стояла в трёх шагах от него, на краю туманной лужайки, закутанная в слишком большое пальто, которое явно было с чужого плеча. Её мышиные волосы растрепались от утреннего ветра, щёки покраснели от холода – и на этом бледном лице особенно ярко горели глаза, серые и спокойные, как вода в глубоком озере. Она не выглядела напуганной. Она выглядела так, будто ждала этого момента – будто вставала затемно и шла сюда не бог весть зачем, а именно за этим: застать его врасплох, увидеть то, что он прячет ото всех. – Ты чего здесь делаешь? – спросил Том резче, чем планировал. Внутри ёкнуло. Она видела. Она видела камешек. Она видела, как он летает. И теперь этот секрет, который он так долго хранил, больше не принадлежал только ему. – За тобой наблюдаю, – спокойно ответила Эмма. Ни тени смущения, ни попытки оправдаться – просто констатация факта. – Ты приходишь сюда каждое утро. Мне стало интересно, зачем. – Подглядывать нехорошо, – Том скрестил руки на груди, пытаясь выглядеть выше и внушительнее. Но внутри всё дрожало. Он ненавидел, когда кто-то вторгался в его личное пространство. Ненавидел, когда кто-то видел то, что он делал в одиночестве. – Я не подглядывала, – Эмма покачала головой. – Я просто хотела понять. Почему ты всегда один. Почему все тебя боятся. И почему ты не злой – просто… другой. Том усмехнулся, но усмешка вышла кривой, натянутой, как старая резинка. Ему захотелось сказать что-то колкое, что-то, что разрушит этот странный момент, поставит её на место, напомнит, кто он и кто она. Но слова застряли в горле. – Ты меня совсем не знаешь. – Я знаю достаточно, – ответила Эмма. И сделала шаг вперёд. Том не отступил. Он никогда не отступал. Он стоял на месте, глядя, как она приближается, чувствуя, как его привычное ледяное спокойствие даёт трещину. Никто – слышишь, никто – за все девять лет его жизни не подходил к нему так близко по своей воле. Люди приближались к Тому только в двух случаях: когда не знали, кто он, или когда хотели проверить, правда ли он такой страшный, как о нём говорят. Оба варианта заканчивались одинаково – страхом и бегством. Но Эмма не боялась. И не бежала. Она подошла совсем близко – ближе, чем кто-либо подходил к нему за последние годы, – так близко, что Том почувствовал запах её дыхания: утренний холод и что-то сладкое, будто она тайком сосала леденец перед тем, как выйти. И подняла руку. На её ладони лежал маленький бумажный журавлик. Оригами. Аккуратно сложенный, с загнутыми крыльями и острым клювом. Том видел такие раньше – некоторые дети складывали их на скучных вечерних занятиях, чтобы убить время. Но этот был другим. Эмма сделала его сама – это было видно по крошечным неровностям сгибов, по тому, как бережно были подогнуты края. Она вложила в него что-то своё. Какую-то часть себя. – Смотри, – сказала Эмма тихо, почти шёпотом. И отпустила журавлика. Бумажная фигурка не упала на землю. Она повисла в воздухе – точно так же, как минуту назад висел камешек над ладонью Тома. Её крылья дрожали, словно она была живой – словно маленькое бумажное сердце билось где-то там, внутри сгибов и складок. Эмма дунула на неё – нежно, почти ласково, – и журавлик медленно, неуклюже поплыл вверх. Том замер, забыв дышать. Он видел, как бумажные крылья трепещут на холодном утреннем ветру, как свет, пробивающийся сквозь туман, делает фигурку почти прозрачной – будто она соткана из света и воздуха. Журавлик был прекрасен в своей нелепой, неестественной красоте. Невозможен. Так же невозможен, как летающий камень. Как говорящий со змеями мальчик. Как девочка, которая не боится никого и ничего. Журавлик описал круг над их головами, качнулся влево, потом вправо, словно выбирая путь. И начал снижаться. Медленно. Плавно. Прямо к Тому. Он сам не заметил, как протянул руку. Пальцы сами собой раскрылись, ладонь повернулась вверх – приглашая, принимая, почти моля. Журавлик коснулся его пальцев. Сел на них. Замер. Сердце Тома пропустило удар. А потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев – так сильно, что он испугался, что Эмма услышит этот стук. Никто и никогда не делал для него ничего подобного. Никто не показывал ему свою силу так открыто, так доверительно, так красиво. Это было не демонстрацией превосходства – как у него самого. Это был подарок. Просто подарок. – Как ты это сделала? – спросил он, и голос сел, охрип, стал каким-то чужим, незнакомым. В этом голосе не было льда. Не было контроля. Был только чистый, неприкрытый восторг, от которого Тому захотелось провалиться сквозь землю от стыда. Эмма улыбнулась. Той улыбкой – тёплой, спокойной, от которой у Тома внутри каждый раз что-то переворачивалось. Словно кто-то зажигал в его промёрзшей груди маленькую свечу. – Я такая же, как ты, Том, – сказала она. – Просто я долго не знала. Вернее, знала. Но боялась проверить. Моя семья – они все такие, и я выросла в мире, где это нормально. Но когда я сбежала… я думала, что потеряла всё. Что больше никогда не смогу. А потом увидела тебя и поняла – если ты не боишься, то и мне нечего бояться. Она помолчала. Ветер шевелил её волосы, бросал пряди на лицо, но она не убирала их – просто смотрела на Тома сквозь эту мышиную завесу. Потом добавила тише, почти не слышно: – Мне нужно было убедиться. Что я не одна. Что есть кто-то ещё. Кто-то, кто понимает. Том смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова. В груди разгоралось что-то большое и горячее, чему он не знал названия. Как будто пламя, которое он так долго прятал – свою силу, свою злость, свою тьму, – вдруг превратилось во что-то другое. Во что-то, что не жгло. Что грело. – Откуда ты знаешь про это? – спросил он наконец. – Про… ну, про всё это. Про то, что мы умеем. Эмма опустила глаза. Помялась. Том видел, как она борется с собой, решая, сказать или нет – как будто внутри у неё тоже были двери, которые она боялась открывать. – Моя семья… была такой, – ответила она, подбирая слова осторожно, будто по битому стеклу. – Все. Родители, бабушки, дедушки – сколько я себя помню. Мы живём в своём мире, скрытом от обычных людей. Моя мать могла делать такое, что ты даже представить себе не можешь – заставлять вещи двигаться, изменять их, создавать свет из ничего. А отец… отец был обычным, но он любил её. И она его. – Могла? – переспросил Том, уловив прошедшее время. – А теперь? Эмма покачала головой. – Как видишь я больше не живу с ними. Просто. Без подробностей. Том знал этот тон – он пользовался им сам, когда не хотел отвечать на вопросы. Он мог бы надавить. Мог бы выведать правду, вытянуть из неё каждое слово, заставить рассказать всё, до капли. Но что-то остановило его. Может быть, выражение её лица – спокойное, но такое хрупкое, будто она вот-вот рассыплется, если сказать не то слово. – Почему? – спросил он всё равно. Не потому, что хотел сделать больно. А потому, что хотел понять. Эмма долго молчала. Смотрела на журавлика, который всё ещё сидел на ладони Тома, на его бумажные крылья, на его острый клюв. Потом сказала тихо, почти шёпотом – так тихо, что слова едва долетели сквозь утренний туман: – Я не хочу об этом говорить. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом – когда мы будем далеко отсюда, когда никого вокруг не будет, когда я смогу смотреть на звёзды и не бояться, что они рухнут на меня. Просто поверь – я сбежала. Сама. Пешком, ночью, через лес, когда все спали. И не жалею ни об одном шаге. Том кивнул. Он не понимал, как можно сбежать от семьи – он мечтал о семье, о том, чтобы кто-то забрал его отсюда, каждый день с тех пор, как себя помнил. Но во взгляде Эммы было что-то такое, что заставило его промолчать. Боль. Такая же глубокая, как у него самого. Только спрятанная не подо льдом, как у него, а под тишиной – под этой странной, спокойной, почти безмолвной тишиной, которую она носила в себе как тяжёлый груз. – Ты знаешь, что это называется? – спросила она, кивнув на журавлика. – То, что мы умеем. – Магия? – предположил Том. Он слышал это слово раньше – в сказках, которые иногда рассказывали воспитатели, чтобы успокоить маленьких детей перед сном. Но всегда считал его выдумкой. Утешением для слабых. – Магия, – подтвердила Эмма. В её голосе не было сомнений – только твёрдая, как камень, уверенность. – Волшебство. Для таких, как мы, есть специальные школы. Места, где нас не считают странными. Где учат контролировать эту силу. Самая известная – Хогвартс. В Шотландии, на скале, о которую разбиваются волны Северного моря. Мои родители там учились. И их родители. И почти все в нашей семье. Том нахмурился. – Если твоя семья волшебники, почему ты здесь? В приюте? Почему ты не с ними? Эмма отвела взгляд. – Я сказала – не хочу об этом говорить. – Ты говорила про школу, – сменил тему Том, чувствуя, что наткнулся на стену, которую не пробить. – Туда можно попасть? Из приюта? – Можно, – голос Эммы снова стал твёрдым, будто она переключила какой-то внутренний рычаг. – В одиннадцать лет каждому ребёнку магов приходит письмо. С совой. Даже тем, кто живёт среди обычных людей, как мы. В письме написано, что тебя зачисляют в школу – на какой факультет, когда начинаются занятия, что нужно взять с собой. Нужно просто дождаться первого сентября и доехать до Лондона, до вокзала Кингс-Кросс. Там есть платформа девять и три четверти. Нужно просто пройти сквозь стену, и ты окажешься там – на платформе, где стоит поезд до Хогвартса. – Сквозь стену? – Том приподнял бровь. Это звучало безумно даже по его меркам. – Просто взять и пройти? Не разбежаться? Не закрыть глаза? – Просто пройти, – Эмма пожала плечами. – Как сквозь дверь. Только немножко верить в то, что она откроется. Магический мир полон таких странностей – моя мать говорила, что самое трудное в нём не перестать удивляться. А самое простое – принять, что мир больше, чем кажется. Том замолчал. Обдумывал. Наблюдал. Она не выглядела сумасшедшей – по крайней мере, не более сумасшедшей, чем он сам. Она выглядела… уверенной. И эта уверенность передавалась ему, просачивалась сквозь его ледяную броню, как вода сквозь трещины в плотине. – А разговаривать со змеями? – спросил он. – Это тоже часть магии? Эмма подняла на него глаза. В них загорелся какой-то новый огонь – Том не понял, удивление это или восхищение, но этот огонь обжёг его изнутри, заставил сердце биться быстрее. – Ты умеешь разговаривать со змеями? Том кивнул. Нехотя. Словно вытаскивал из себя что-то очень личное, очень хрупкое, что могло разбиться от неосторожного слова. Но кивнул. – Это очень редкий дар, – сказала Эмма, и её голос стал тише, серьёзнее, почти благоговейным. – В магическом мире почти никто не умеет этого делать. Это называется парселтанг. Древняя магия – настолько древняя, что сейчас мало кто помнит, откуда она взялась. Моя мать рассказывала о нём, когда я была маленькой. Она говорила, что таких волшебников боятся и уважают одновременно, потому что парселтанг часто передаётся по наследству. Это значит, что в твоём роду были великие, очень могущественные волшебники. Может быть, даже основатели Хогвартса. Может быть, кто-то из них – твой предок. Том слушал, затаив дыхание. Великие волшебники. Древняя магия. Наследство. Он. Он мог быть кем-то больше, чем сирота из приюта, больше, чем «странный мальчик», которого боятся даже воспитатели. Он мог быть особенным даже среди волшебников. Эта мысль ударила его под дых, как кулак, и оставила после себя не боль – только жаркое, пульсирующее чувство, похожее на голод. – Ты правда в это веришь? – спросил он. Голос сел, превратился в хрип. Он ненавидел себя за эту слабость, но ничего не мог с собой поделать. Слишком долго он был никем. Слишком долго ему внушали, что он – мусор, ошибка, проклятие. И вот сейчас эта девочка с мышиными волосами и бумажным журавликом на ладони говорила ему обратное. – Верю, – твёрдо сказала Эмма, и в её глазах не было ни капли сомнения. – Потому что я вижу тебя, Том. Не того, кого боятся другие. Не маску, не лёд, не монстра. А настоящего. И настоящий ты – сильный. Очень сильный. Сильнее, чем сам знаешь. Сильнее, чем кто-либо из нас. Они замолчали. Туман медленно рассеивался, открывая серое небо, чахлые деревья, грязную траву – весь этот неприглядный, убогий мир, который они оба ненавидели. Приют просыпался – где-то вдалеке хлопнула дверь, послышались голоса, запахло горелой кашей из кухни. Их утреннее убежище таяло на глазах, как сон, который рассеивается с первыми лучами солнца. – Том, – сказала Эмма тихо, оглянувшись на окна приюта, за которыми уже начали мелькать силуэты проснувшихся детей. – Сегодня ночью. После отбоя. Ты сможешь выбраться? – Зачем? – спросил он настороженно, хотя сердце уже подсказывало ответ. – Встретимся на крыше, – Эмма кивнула в сторону здания, наверх, где над серой крышей торчали трубы и слуховые окна. – Там есть старый люк на чердаке – за прачечной, его почти никто не замечает, потому что он заставлен коробками. А с чердака можно вылезти на крышу через слуховое окно. Никто туда не ходит – боятся высоты и сквозняков. Будем только мы. Я покажу тебе звёзды. Настоящие – не те, что видны отсюда, из сада, когда всё небо затянуто тучами. Расскажу больше. Про Хогвартс. Про магический мир. Про то, что я знаю. – А ты расскажешь, почему сбежала от родителей? – спросил Том. Не потому, что хотел сделать больно – просто ему нужно было знать. Нужно было понять, можно ли ей верить до конца. Эмма отвела взгляд. На мгновение Том увидел в её лице то, чего никогда не видел раньше, – страх. Не перед ним. Перед чем-то внутри себя. – Не сейчас, – сказала она шёпотом. – Может быть, когда-нибудь потом. Когда я смогу рассказывать об этом без слёз. Но не сейчас. Прости, Том. Просто поверь мне. В этом одном. Том кивнул. Он понимал – у каждого есть тайны. У него их было больше, чем у большинства взрослых. И если она не готова открыться, он подождёт. Это было странно – не давить, не использовать слабость против неё, а просто… подождать. Но с ней почему-то хотелось быть другим. – Хорошо, – сказал он. – Сегодня. На крыше. После отбоя. Эмма улыбнулась – той тёплой, спокойной улыбкой, которую Том видел всего несколько раз и которую уже научился ждать, как ждут рассвета после долгой ночи. Всё утро и весь день Том ходил сам не свой. На скучных занятиях не мог сосредоточиться – вместо того чтобы переписывать с доски нудные правила, он смотрел в окно и видел летящего бумажного журавлика. За обедом не чувствовал вкуса еды – каша была пресной, но он жевал её механически, даже не замечая, что Молли уставилась на него с открытым ртом (она никогда не видела, чтобы Том Реддл сидел за одним столом с другими детьми, пусть даже на другом конце). В общей гостиной он не читал – просто сидел в своём углу, сжимая в кармане тот самый бумажный журавлик, который взял с собой, когда они расставались, и не выпускал его до самого вечера. Он думал о ней. О её спокойных глазах, в которых не было страха. О её словах: «Ты особенный даже среди волшебников». О её силе – такой же, как у него, но другой. Мягкой. Тёплой. Не разрушающей, а созидающей. Она делала бумажного журавлика и заставляла его летать – не для того, чтобы кого-то напугать или доказать своё превосходство. А просто так. Чтобы поделиться чудом. Он не привык, чтобы кто-то говорил ему такие вещи. Не привык, чтобы кто-то смотрел на него с восхищением, а не с ужасом. Не привык, чтобы кто-то протягивал руку – не для того, чтобы ударить или оттолкнуть, – а просто так, по-соседски. Чтобы быть рядом. И он не знал, что с этим делать. Но знал одно – он не хотел, чтобы это заканчивалось. Наконец наступил вечер. Приют погрузился в серый, тяжёлый сон. Миссис Коул обошла коридоры, проверяя свет, и удалилась в свою комнату, откуда через полчаса послышался громкий храп. Сара за стенкой уже сопела в подушку – Том слышал её тоненькое, свистящее дыхание, иногда прерывающееся всхлипами (ей опять приснился кошмар). Молли в соседней комнате кашляла во сне. Том ждал. Не сигнала – Эмма не подавала сигнала, наверное, боялась, что стены слишком тонкие и их могут услышать. Он просто лежал на своей узкой кровати, прислушиваясь к каждому шороху, и ждал, пока тишина вокруг станет полной, абсолютной, почти осязаемой. Потом тихо встал, натянул поверх пижамы старый драный свитер – тот самый, что был на нём в саду, пахнущий туманом и землёй, – и выскользнул в коридор. Дверь в комнату Эммы и Сары была приоткрыта – ровно настолько, чтобы в щель мог пролезть свет из коридора. Сара спала, разметавшись на кровати, её косички торчали в разные стороны, рот был приоткрыт. А Эмма стояла у двери, уже одетая, с завязанными волосами, сжав под мышкой старое одеяло – видимо, чтобы укрыться на холодной крыше. Её глаза в полумраке казались почти чёрными, но Том знал – они серые. Спокойные. Тёплые. Она подняла на него глаза и улыбнулась. – Я знала, что ты придёшь, – прошептала она так тихо, что Том прочитал скорее по губам, чем услышал. Они добрались до чердака через прачечную – ход, о котором не знал никто из воспитателей, потому что дверь была заставлена старыми коробками с рождественскими украшениями, которые никто не открывал годами. Эмма действовала уверенно – видимо, бывала здесь не раз. Она ловко вскарабкалась на какой-то ящик, подтянулась, толкнула слуховое окно – оно со скрипом поддалось, впуская внутрь струю холодного ночного воздуха, – и выбралась наружу. Том последовал за ней без колебаний. Крыша была покатой, скользкой от ночной росы и опасной. Том оценил расстояние до земли – достаточно, чтобы сломать шею, если оступиться. Но Эмма, похоже, уже бывала здесь раньше – она уверенно пересекла опасный участок, держась за выступающий кирпич, и села на плоский выступ у печной трубы, с которого открывался вид на весь приют: на чахлый сад, на тёмный лес вдалеке, на бескрайнее, усыпанное звёздами небо. – Садись рядом, – позвала она, похлопав по холодному камню. – Не бойся, я ни разу не упала. – Я ничего не боюсь, – ответил Том и сел рядом. Не слишком близко – на расстоянии вытянутой руки. Но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло её тела сквозь холодный ночной воздух – оно было слабым, едва заметным, но оно было. Внизу спал приют. Серый, равнодушный, чужой – ничей. А здесь, на крыше, под огромным звёздным небом, они были вдвоём. И Том впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким. Казалось, звёзды смотрели только на них, а ветер приносил запахи далёких, неведомых миров, о которых он даже не смел мечтать до сегодняшнего утра. – Рассказывай, – сказал он, глядя на россыпь звёзд над головой. – Про Хогвартс. Про всё. Я хочу знать. И Эмма рассказала. Она рассказывала про замок на скале – такой огромный, что в нём можно заблудиться на неделю. Про движущиеся лестницы, которые меняют направление, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Про говорящие портреты, которые сплетничают друг с другом и дают советы, если вежливо попросить. Про потолок Большого зала, который повторяет небо – настоящее небо, со звёздами и облаками. Про факультеты – Гриффиндор для храбрых, Пуффендуй для верных, Когтевран для умных, Слизерин для амбициозных и хитрых. Она рассказывала про зелья, которые лечат любые болезни, – и про те, которые могут убить быстрее яда. Про палочки, которые выбирают волшебника, – и ни одна палочка не подойдёт другому. Про квиддич – игру, в которую играют на мётлах, где мячи летают быстрее мысли, а победа зависит от смелости и хитрости. Про министерство магии, которое управляет всем этим миром, скрытым от глаз обычных людей, – огромное здание под землёй, где работают сотни волшебников, чтобы обычные люди никогда не узнали правду. Она рассказывала спокойно, уверенно, как о чём-то знакомом и родном, потому что для неё это и было родным. Её голос лился, как река – тихо, ровно, завораживающе. Том слушал, не перебивая. Впервые в жизни он не анализировал, не проверял на ложь, не искал скрытые смыслы. Он просто впитывал. Как губка. Как земля впитывает дождь после долгой засухи. Как будто ждал этого всю жизнь. – Ты говорила, что вся твоя семья такая, – сказал он, когда она сделала паузу, чтобы перевести дыхание. – Значит, ты родилась в этом мире. В волшебном. И ушла оттуда добровольно? Эмма помрачнела. Её лицо в свете звёзд стало бледнее обычного – почти призрачным. – Я не хочу об этом говорить. – Знаю, – Том не отступал. Что-то гнало его вперёд – не жестокость, нет. Желание понять. – Но мне нужно знать, Эмма. Ты веришь в то, что рассказываешь. Ты говоришь об этом так, будто это правда – и я почти поверил. Но если это правда, если есть целый мир, где тебя не считают странной, – зачем ты здесь? В приюте? Среди обычных людей, которые не понимают тебя и никогда не поймут? Ты могла бы быть там. С ними. Эмма долго молчала. Смотрела на звёзды. На тёмный лес вдалеке, чернеющий на фоне светлеющего неба. На трубы приюта, торчащие из крыши, как старые, забытые всеми памятники. – Потому что иногда семья – это не то место, где тебе рады, – сказала она наконец, и голос её был тихим, как шелест листьев под ветром. – Иногда там хуже, чем в любом приюте. Иногда люди, которые должны любить тебя больше всех, смотрят на тебя так, будто ты ошибка. Будто твоё рождение – это проклятие, которое они вынуждены нести. Она замолчала. Том видел, как дрожит её подбородок – от холода или от слёз, он не понял. Он не умел различать такие вещи. Никто не учил его. – Ты поэтому сбежала? – спросил он. – Поэтому, – кивнула Эмма. – Я не хочу говорить подробностей, Том. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь, когда всё это останется далеко позади. Но я не жалею. Ни дня. Ни часа. Ни минуты. Даже когда я голодала, даже когда меня били старшие дети в первом приюте, даже когда мне казалось, что я умру под забором где-нибудь в Лестере – я не жалела, что ушла. Том молчал. Он смотрел на её профиль – острый подбородок, впалые щёки, длинные ресницы, подрагивающие на ветру. И чувствовал, как что-то большое и тяжёлое внутри него понемногу отпускает. Как будто она сказала что-то, что он знал всегда, но не мог выразить словами. – Ладно, – сказал он. – Не сейчас. Но когда-нибудь ты расскажешь мне всё. До конца. – Когда-нибудь, – согласилась Эмма, и в её голосе появилась едва заметная улыбка. – Может быть. Они сидели на холодной крыше, укрытые одним старым одеялом на двоих – оно было узким, рваным, почти не грело, но Тому почему-то казалось, что теплее ему не было никогда. Эмма прижималась плечом к его плечу – случайно или нарочно, он не понял, но отодвигаться не стал. Ветер шевелил её мышиные волосы, закручивал их в тонкие пряди и бросал на лицо. Том смотрел на неё и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Лёд таял. Не весь, не быстро – слишком много лет он выстраивал эти стены, чтобы они рухнули в один момент. Но они таяли. По капле. С каждым её словом, с каждым взглядом, с каждым движением её тонких пальцев, которыми она задумчиво теребила край одеяла. – Эмма, – сказал он тихо, когда небо на востоке начало сереть, а звёзды потускнели, готовясь уступить место новому дню. – А если Хогвартс не пришлёт письмо? Если всё это – просто сказки, которые ты сама себе придумала, чтобы было легче жить? Если никакого волшебного мира нет? Эмма повернулась к нему. Посмотрела в глаза – долго, внимательно, так, что Том почувствовал себя маленьким и прозрачным, словно она видела его насквозь. – Тогда мы найдём другой путь, – сказала она твёрдо, и в её голосе не было ни капли сомнения. – Мы сильные, Том. Мы справимся. Вместе. Слово «вместе» ударило его под дых. Никто никогда не говорил ему «мы». Никто никогда не включал его в свою жизнь, не предлагал вместе что-то делать или вместе что-то преодолевать. Он всегда был один – и привык быть один, научился выживать в одиночку, не доверять, не открываться, не надеяться. Но сейчас, глядя на эту странную, тихую девочку с мышиными волосами и бумажным журавликом в кармане, он вдруг понял, что не хочет возвращаться в своё одиночество. Не хочет снова быть только собой. Он хочет быть «вместе». – Хорошо, – сказал он, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются вверх. – Вместе. Эмма улыбнулась. И в этой улыбке было что-то такое, от чего Том почувствовал себя почти счастливым. Впервые за девять лет. Они просидели на крыше до самого рассвета. Говорили о магии, о будущем, о том, каким будет их мир, когда они выберутся отсюда. Эмма рассказывала про Хогвартс – каждый раз что-то новое, что Том тут же впитывал и запоминал: устройство экзаменов, систему штрафов и наград, подземелья Слизерина и башню Когтеврана, запретную секцию библиотеки, куда можно пробраться только под мантией-невидимкой. Том иногда рассказывал про себя – не всё, не главное, но что-то, что он не рассказывал никому. Про то, как он впервые заставил чашку двигаться, когда никто не видел – ему тогда было шесть, он разозлился на воспитательницу и чашка просто взорвалась у неё в руках. Про то, как он понял, что отличается от других – он всегда знал, но первые годы думал, что это проклятие. Про змей – как он нашёл Эйса в саду, раненного кошкой, и выходил его, хотя никто не учил его ухаживать за рептилиями. Когда небо на востоке начало светлеть, разливаясь персиковым и розовым, когда первая утренняя звезда погасла, а на смену ей пришло солнце – ещё невидимое, но уже подсвечивающее горизонт тонкой золотой полосой, – они спустились обратно. Том проводил Эмму до её двери, она улыбнулась ему на прощание – той самой улыбкой, которую он теперь, кажется, узнавал бы из тысячи, – и скользнула в комнату, где всё ещё спала Сара. Том вернулся в свою комнату, лёг на кровать и долго смотрел в потолок. Он слышал через стену, как Эмма тихо раздевается, как скрипят пружины кровати, когда она ложится. Слышал её дыхание – ровное, спокойное, как у человека, который наконец-то нашёл то, что искал. И впервые за долгое время Том Реддл заснул не с мыслью о побеге, не с планами мести, не с ненавистью к этому серому миру. А с простой, тёплой, почти невозможной мыслью: завтра он снова увидит её. И это самое главное. А через стенку, на своей кровати, Эмма лежала в темноте и улыбалась – не той улыбкой, которую показывала всем, а той, которую прятала глубоко внутри, для себя самой. Она чувствовала, как под рёбрами разливается тепло – слабое, хрупкое, как бумажный журавлик, но живое. Она знала, что сделала правильный выбор, когда подошла к нему в саду. Она чувствовала это с самого первого взгляда – ещё тогда, когда они только встретились в коридоре приюта, и он посмотрел на неё своими ледяными глазами, а она не отвела взгляд. Том Реддл был особенным. И она была права. Когда первые лучи солнца пробились сквозь мутное стекло и легли золотыми полосами на выцветшие обои, когда в коридорах зашаркали шаги проснувшихся воспитателей и зазвенели ложки в столовой, готовясь к завтраку, – где-то там, за окном, продолжал течь обычный, серый, приютский день. Но для двоих детей, которые нашли друг друга в этом выцветшем мире, он стал началом. Не истории – они ещё не знали, во что это выльется. Не приключения – они ещё не понимали, какие испытания ждут их впереди. А чего-то большего. Чего-то, что не укладывалось ни в какие слова, ни в какие книги, ни в какие самые смелые мечты. Начала чего-то, что изменило их. Навсегда.