Мой лучик света

Том ждал пять дней. Он приходил в сад каждое утро — затемно, когда приют ещё спал, когда туман стелился по земле, а холод пробирал до костей. Садился на свой старый пень, с которого были видны все дорожки. Смотрел на тропинку, ведущую от чёрного хода. Ждал. Она не приходила. В столовой он садился на своё место — в углу, спиной к стене, откуда видна была вся комната. Оглядывал скамейки, подоконники, дверь. Сара и Молли сидели с другими девочками, перешёптывались, иногда бросали в его сторону испуганные взгляды. Эммы с ними не было. На обед — тоже. На ужин — тоже. На второй день Том перестал искать её глазами. На третий — перестал надеяться, что она выйдет. На четвёртый он разозлился. Не на неё — на себя. На то, что она нужна ему. На то, что он не может просто взять и забыть. На то, что сидит в своей комнате, прижимается ухом к холодной стене и слушает тишину. За стеной было пусто. Не та пустота, когда человек спит или молчит. А та, когда человека нет. Когда комната пустует. Когда воздух не дрожит от дыхания. Том знал эту пустоту — он жил с ней девять лет, пока Эмма не появилась. И теперь она вернулась. На пятый день он не выдержал. Вышел в коридор. Остановился у её двери. Поднял руку, чтобы постучать — и опустил. Потоптался на месте. Развернулся. Ушёл в свою комнату. Постоял у окна. Вернулся. Как дурак. Как пёс, который ходит кругами у закрытой двери, ждёт, когда хозяин вспомнит о нём и выпустит. Он сел на пол у её двери, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Сидел так час. Два. Мимо прошла какая-то девочка из младших — круглолицая, с косичками — увидела его, охнула и быстро засеменила дальше, прижимая к груди старую куклу. В приюте все боялись Тома Реддла. Все, кроме Эммы. А Эмма сидела за дверью и молчала. Том встал. Дёрнул ручку. Дверь была не заперта. Он вошёл. В комнате было темно — шторы задёрнуты, свет не горел. Пахло пылью, старыми вещами и ещё чем-то — чем-то горьким, чужим, неправильным. Сара сидела на своей кровати, поджав ноги, и читала какую-то старую книгу — потрёпанный томик без обложки, похожий на тот, что всегда носила с собой Эмма. Увидела Тома — замерла, побелела, прижала книгу к груди, как щит. — Ты чего? — спросила она тоненьким, дрожащим голосом. — Выйди, — сказал Том. — Но я… — Выйди. Сара спрыгнула с кровати, выскочила в коридор, даже не закрыв за собой дверь. Том закрыл. Повернулся. Эмма лежала на своей кровати, свернувшись калачиком, лицом к стене. Она не спала — Том видел это по напряжённым плечам, по тому, как её пальцы сжимали край подушки, по тому, как она вздрагивала при каждом его шаге. На тумбочке, рядом с кроватью, лежал какой-то кулон — старый, потускневший, с тусклым камнем в оправе, на тонкой, почти истлевшей цепочке. Том никогда не видел его раньше. Он сел на край её кровати. — Эмма. Молчание. — Эмма, посмотри на меня. Она не двигалась. Только пальцы сильнее сжали подушку — так, что побелели костяшки. — Ты не виновата, — сказал Том. — Ты защищала себя. Защищала меня. Ты сделала то, что должна была сделать. Он заслужил. Каждый удар. Каждую каплю крови. Каждый всхлип. Эмма резко села. Её глаза были красными, опухшими — она плакала. Много. Долго. Почти всё время, что сидела взаперти. Но сейчас в них горело что-то живое. Злое. Отчаянное. Испуганное. — Не говори так! — выкрикнула она. Голос сорвался, стал хриплым и злым. — Не говори, что я не виновата! Я виновата! Я хотела его убить! Я представляла, как он перестаёт дышать! И мне это нравилось! Мне нравилось бить его! Нравилось, когда кровь текла по полу! Нравилось, когда он скулил подо мной, как побитая собака! Я — ужасный человек! — Эмма… — Молчи! — она закрыла уши руками. — Ты не знаешь! Ты не понимаешь! Это случилось снова! Снова, понимаешь? Я обещала себе, что такого больше не повторится! Я поклялась! А оно повторилось! Я снова та же! Я не изменилась! Я никогда не изменюсь! Никогда! Она запнулась. Слёзы потекли с новой силой — крупные, частые, неудержимые. — Я чудовище, Том. Настоящее чудовище. Меня никто не полюбит. Никто. Я даже себя не люблю. Я себя ненавижу. За то, что я делаю. За то, что мне нравится. За то, что я не могу остановиться. Никогда не могу. — Можешь. — Не могу! — она почти кричала. — Он назвал мою мать шлюхой. Сказал, что она была шлюхой. Что она родила меня от клиента. Что я такая же буду, как она. Что я уже такая. Что я сплю с тобой по ночам. Что ты меня трахаешь в темноте. Что я… — Я знаю, — перебил Том. — Я слышал. Я стоял рядом. — Я хотела вырвать ему язык, — сказала Эмма. — Хотела сделать так, чтобы он никогда больше не говорил. Не слова. Не звука. Ничего. Я видела его лицо — испуганное, жалкое, мокрое от крови и слёз. И мне хотелось сделать ещё больнее. Сильнее. Страшнее. Я хотела, чтобы он запомнил меня навсегда. Чтобы снилось по ночам. Чтобы… — Чтобы он боялся тебя? — закончил за неё Том. Эмма замолчала. Посмотрела на него. В её глазах плескалось что-то — может быть, надежда. Может быть, страх. Может быть, удивление от того, что он так её понимает. — Да, — прошептала она. — Чтобы он боялся меня. — Так же, как боялся ты? — Я не боюсь тебя, — сказал Том. — Почему? — Потому что я такой же. Она покачала головой — резко, почти судорожно. — Ты не такой. Ты держишь себя в руках. Ты не срываешься. Ты не бьёшь лежачего. Ты не… — Срываюсь, — сказал Том. — По-другому. И не так сильно. Но ты не знаешь меня так хорошо, как думаешь. Эмма замолчала. Отвернулась к стене. Сжалась в комок. Том сидел на краю её кровати и смотрел на неё. На вздрагивающие плечи. На пальцы, сжимающие край подушки так сильно, что побелели костяшки. На кулон на тумбочке — старый, потускневший. Ему стало интересно. Жутко, холодно, голодно интересно. Она сказала: «Это случилось снова». Снова. Значит, первый раз был до неё. До приюта. До того, как она появилась здесь. Может быть, до того, как она сбежала от родителей. Может быть, даже до того, как она научилась говорить. Том хотел спросить. Очень хотел. Язык чесался. Но он сдержался — впервые в жизни не потому, что надо было сохранить контроль, а потому, что Эмма плакала. Сотрясалась в тихих, беззвучных рыданиях, которые разрывали грудь изнутри, и он понял: сейчас не время. Сейчас нужно другое. — Вставай, — сказал он, поднимаясь. — Куда? — спросила Эмма, не поворачиваясь. — Ко мне. Здесь Сара вернётся. Мешать будет. Она молчала. Потом медленно, очень медленно, будто каждое движение причиняло боль, повернулась к нему. — Зачем тебе это? — Затем, что ты не можешь оставаться здесь одна. А я не могу оставаться там один. Иди. Эмма посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнула. Том взял её за руку — она не сопротивлялась. Провёл по коридору мимо нескольких детей, которые шарахнулись в стороны, увидев его. Открыл дверь своей комнаты. Впустил её. — Садись, — сказал он, указывая на кровать. — На пол холодно. Эмма села на самый край. Сжалась в комок — поджала колени к животу, обхватила их руками. Вся напряжённая, готовая сорваться в любую секунду. — Том, — сказала она тихо. — Мм? — Ты правда не считаешь меня монстром? — Правда. — Почему? — в её голосе прорвалось отчаяние. — Почему ты не боишься меня? Почему не презираешь? Почему не прогоняешь? Другие бы прогнали. — Потому что если ты монстр, то я тоже монстр, — сказал Том. — И тогда мы — два монстра. А в одиночку монстрам скучно. И грустно. И холодно. Она не ответила. Сжалась ещё сильнее. Том сел рядом с ней — не касаясь, но близко. Смотрел в стену. В комнате было тихо. За окном смеркалось — ноябрьский день умирал быстро, нехотя, оставляя после себя серые сумерки и холод. Она плакала ещё долго. Тихо, почти беззвучно — только плечи вздрагивали и иногда вырывался сдавленный всхлип. Том не утешал. Не лез с советами. Не говорил, что всё будет хорошо. Просто сидел рядом. Дышал. Ждал. Когда слёзы кончились, Эмма легла — на край его кровати, свернувшись калачиком, лицом к стене. Том накрыл её одеялом — единственным, которое у него было. Потом сел на пол, прислонился спиной к кровати и закрыл глаза. Она уснула под утро. Том слышал, как её дыхание стало ровным и глубоким. Как тело расслабилось. Как пальцы разжались. Он не спал. В голове крутились мысли — тяжёлые, липкие, как смола. «Это случилось снова». Значит, первый раз был до него. До приюта. Может быть, даже до того, как она сбежала. Может быть, поэтому она сбежала. Может быть, её обижали там, где она должна была быть в безопасности. Может быть, тот, кто должен был любить её, сделал ей больно. Так больно, что она сорвалась. Ударила. Или ударили её — и она дала сдачи. Или не дала. Или дала, но поздно. Том чувствовал отвращение. Липкое, холодное, тошнотворное — как жаба, которая сидит на груди и не хочет уходить. Не отвращение к ней. Никогда к ней. Отвращение к тому, что кто-то мог сделать ей больно. Кто-то, кого она, может быть, любила. Кто-то, кто должен был любить её. Сделал больно. Обидел. Сломал. Так, что до сих пор боится себя. Так, что до сих пор считает себя чудовищем. Кто это был? Когда? Где? Почему? Том хотел спросить. Очень хотел. Но он промолчал. Впервые в жизни — не потому, что так было выгодно, и не потому, что так было безопасно. А потому, что она заслужила хотя бы одну ночь без вопросов. Он сидел на полу, слушал её дыхание и смотрел в темноту. И где-то глубоко внутри, там, где он обычно ничего не чувствовал, шевельнулось что-то тёплое. Что-то, чего он не умел называть. Что-то, что он решил не трогать — пока что. Утро всё равно наступит. А там будет видно.