Твой человек

Жарко. Аказа сонно открыл глаза, посмотрел в сторону светлого прямоугольника окна. Ветер колыхал лёгкую штору, но пусть август и перевалил за середину, воздух даже после ночи оставался тёплым и влажным. До утренней прохлады придётся ждать, наверное, ещё больше месяца, впрочем, Аказа не жаловался: всё лучше, чем холод. Спать больше не хотелось, как и подниматься рано в свой законный выходной. Он с удовольствием потянулся, проверил время на телефоне и перевернулся на другой бок. Кёджуро спал спиной к нему, мерно дыша. Аказа с минуту рассматривал светлые, спутавшиеся после ночи пряди волос и широкую спину, а затем разобрался со сбившимся лёгким покрывалом и придвинулся вплотную. Обнял Кёджуро со спины и прижался тесно, кожей к коже. Какой же он был горячий! Казалось, вместо крови по венам у него бежал огонь, и Аказа обожал это живое тепло, тянулся к нему как заговорённый. С их первой встречи Кёджуро – яркий и заметный – вызывал ассоциации с пламенем и закатным солнцем, но сказать ему об этом Аказа решился не сразу. Зато позже, когда понял, что его откровения нравятся и смущают, ни в чём себе не отказывал. – Пожалуйста, скажи мне, что сейчас не шесть утра. Рассеянный, чуть хриплый со сна голос Кёджуро вернул в реальность, и Аказа беззвучно засмеялся, провёл носом по его шее. – Нет, уже за семь. Можешь ещё поспать, – он прижался губами к нежной коже под ухом, глубоко вдохнул. Кёджуро повернул голову удобнее, подставляясь под ласку. – Какой тут уже сон, – с насмешкой возразил он. Завёл руку назад, сжал бедро Аказы – и размеренное дыхание сбилось мгновенно, разогнав по телу искры желания. До отношений с ним Аказа не верил, что в сексе всё может быть вот так: когда нет места сомнениям и неуверенности, когда желание и настроение человека рядом считываются без слов. А если слова и нужны, то их совсем не страшно произнести. Кёджуро развернулся лицом, обнял, легко куснул доверчиво открытую шею. Его возбуждённый член прижался к ноге, и Аказа безотчётно расплылся в улыбке: до того его чертовски радовала – можно даже сказать делала счастливым – эта ответная отзывчивость. Кёджуро и сам часто был инициатором близости, не стеснялся ни показывать свои желания, ни говорить о них, но в самом начале отношений предупредил, что не заводится с пол-оборота, что нежности и объятия нужны ему как воздух. Аказа никакой проблемы в этом не видел, хотя позже спросил, не пошутил ли Кёджуро: словно в противовес своим же словам, он мгновенно реагировал на самые обычные прикосновения и поцелуи, и этим неизменно приводил Аказу в восторг. Может быть, они просто идеально подходили друг другу? Облизнув ладонь, Аказа опустил руку между их телами и сомкнул пальцы на члене Кёджуро. Поводил по стволу неспешно, с оттяжкой и сообщил: – Я сам всё сделаю. Кёджуро понял правильно и устроился так, чтобы было удобнее: придвинулся ближе, закинул ногу на бедро Аказы, обнял одной рукой за плечи. Его тепло и запах окружили коконом, и Аказа не удержался: облизнул выступающую ключицу, прихватил зубами кожу пониже. Кёджуро шумно выдохнул над головой, сказал: – Аказа. Ни у кого больше не получалось так произносить его имя: чаще всего оно звучало коротко и резко, как удар, а когда говорил Кёджуро, Аказу словно оборачивали мягким мехом. Он довольно хмыкнул, прижал свой член к члену Кёджуро и стал дрочить им обоим. Было не слишком удобно, но всё своё они взяли ночью, так что такой ленивый утренний секс Аказе очень даже нравился. Кёджуро, судя по участившемуся дыханию, тоже. Возбуждение медленно разгонялось по крови, но, когда Аказа ускорил темп, свернулось в паху: искрящееся и невыносимо приятное, оно горячо пульсировало и миг спустя взорвалось чистым удовольствием. Аказа зажмурился, вздрагивая от острого наслаждения, которое усиливала крепкая хватка Кёджуро и его тихий, едва слышимый стон. Отдышавшись, он открыл глаза и смотрел, как смешивается их сперма, пачкая ладонь – бесконечно восхитительное зрелище. Как и Кёджуро в его постели. Аказа хотел его едва ли с первого взгляда, и спустя почти три года отношений пыл ничуть не угас. Опрокинув Кёджуро на спину, Аказа перегнулся через него к низкому столику возле кровати. Взял стоявшую там коробку салфеток и по-быстрому привёл себя в порядок, не идеально, но до утреннего душа сойдёт. Занявшись Кёджуро, он чувствовал на себе его взгляд, внимательный и благодарный. Между ними не было места смущению, и Аказа прямо посмотрел в ответ. – Иди сюда, – попросил Кёджуро. Несколько слов, улыбка, прикосновение широкой ладони и Аказа, закончив, с готовностью устроился у него под боком. Обнял поперёк груди и едва не замурчал от удовольствия, ощутив пальцы Кёджуро на затылке. Хорошее утро, и день мог бы быть таким же. Они бы переждали жару, пообедали вдвоём, а вечером вышли бы погулять по темнеющим дорожкам парка. Но, как там говорят: каждая радость имеет тень? – Я сегодня к родителям, помнишь? – Угу. Вот оно. Мог бы и не напоминать, забывчивостью Аказа не страдал. Он молчал, ощущая под щекой размеренное биение чужого сердца. Ни расспрашивал, ни предлагал свою помощь, ни злился, проверяя Кёджуро на прочность – все эти сценарии они уже прошли. Он держался за его обещание когда-то взять Аказу с собой и смирился с тайнами. Почти. Всё же в такие дни как сегодня любопытство и – что ещё хуже – сомнения выводили Аказу из равновесия. Почему его держат на расстоянии? Неужели не доверяют? Или это какая-то проверка? И что вообще там происходит на самом деле? В тихом районе на окраине Токио, в храме на холме. Знал Аказа немного. Кёджуро рассказал, что в их семье поколениями существует традиция помогать в храме с уборкой и некоторыми обрядами. Раз в два-три месяца он уходил после завтрака и возвращался ранним утром следующего дня.  Ночь, насколько удалось выяснить Аказе, он тоже проводил в храме. В знак доверия Кёджуро не стал скрывать место, где находится святилище, но взял с Аказы слово не приходить туда без приглашения. Слово-то Аказа дал, но вот только держать его оказалось сложнее, чем он себе представлял. Разомлевший под рукой Кёджуро, ласково перебирающей его волосы, Аказа думал обо всём этом, не зацикливаясь на какой-то одной мысли. Он знал, что позже, когда останется сам, те начнут доставать его как приставучие насекомые: сколько не отмахивайся, возвращаются снова. Но это потом, а сейчас можно лежать рядом и наслаждаться проведённым вместе временем. Аказа шумно вздохнул, и Кёджуро, пошевелившись, чмокнул его в макушку. Перевернулся, подмял под себя и, крепко обняв, попросил: – Не сердись. – Я не, – в ответ Аказа оплёл его руками и ногами, прижался губами к коже шеи, продлевая момент близости. Он правда не сердился, но от радостного настроение было далеко. – Кто первым в душ? – Давай я, – сказал Кёджуро, но все равно оставался рядом, не разжимая объятий. Тогда, нехотя разомкнув хватку, Аказа отпустил его первым. *** Эти посетители сразу обратили на себя внимание: шумная и весёлая компания появилась в суши-баре, выбрала круглый стол в углу и расселась по мягким диванам. Пятеро парней и три  девушки были не похожи на офисных коллег, зашедших расслабиться пятничным вечером после работы: у половины из них волосы были выкрашены в цвета, из-за которых нанимателей копаний хватил бы удар. Хотя Аказа такие эксперименты оценил, он сам сменил цвет волос не раз, неожиданно остановившись на розовом. Когда Даки принесла заказ на выпивку, разнообразие той оказалось под стать необычной группе: пиво, джин-тоник, хайболл, саке и юзу сауэр. Перед тем, как начать делать коктейли, Аказа снова посмотрел в сторону углового стола. Любопытное всё-таки сборище: что-то неуловимое отличало их от остальных, но сходу сложно было сказать что именно. Вот если бы понаблюдать подольше, тогда возможно… Он сбился с мысли, встретившись взглядом с одним из сидевших. Тот смотрел в упор, чего обычно избегают незнакомые друг другу люди, но без вызова, со спокойным вниманием. Ярко-красная худи и пламенеющий цвет волос тут же вызвали ассоциации с огнём, солнцем и осенними листьями. Аказа не только не отвёл глаз, но ещё и улыбнулся в ответ. Не дожидаясь реакции, отвернулся и занялся заказом. Работая барменом, он иногда развлекался тем, что пытался угадать какие отношения связывают людей, заказывающих у него выпивку, но в этом конкретном случае серьёзно завис. Детки богатых родителей, занимающиеся примерно ничем? Не то. Туристы, добравшиеся до Токио? Тоже нет. Почти всегда клиенты хотя бы раз да осматривали оценивающе зал и других присутствующих, но эти были сосредоточены исключительно друге на друге. Между ними витала та общность, которая бывает у людей связанных общим делом. Может, актёры? Составив напитки на поднос, Аказа кивнул Даки и, пока она относила заказ, снова глянул на заинтересовавших его посетителей. Между теми были смех и радость, и ему вдруг остро захотелось оказаться рядом, став частью этого круга. Странное желание, учитывая, что видел он их впервые и абсолютно ничего о них не знал. Будто почувствовав его неотвязное внимание, тот примечательный парень тоже посмотрел в ответ, и нужно было быть совсем деревянным, чтобы не ощутить вспыхнувшую искру взаимного интереса. Аказа деревянным не был. Такие переглядки были хорошо понятны и, будь он не на работе, он бы не побоялся подойти, заговорить первым. Уверенности ему было не занимать, вот только он взял себе за правило не флиртовать с клиентами: его и так слишком часто путали с личным психологом, потенциальным парнем и чёрт знает, кем ещё. Для себя Аказа решил, что на работе место только для работы, но сейчас впервые хотелось сделать исключение. Вечер шёл своим чередом, взгляды пересеклись не раз, и Аказа непроизвольно уже стал было придумывать способ завязать знакомство. Закончив с очередным заказом, он посмотрел в сторону входной двери – та как раз закрылась за высоким блондином. Группа за столом поредела, и Аказа помедлил лишь несколько секунд. – Я сейчас, – предупредил он Гютаро, подменявшего его иногда за стойкой. Он вышел в зал через кухню, пересёк его быстрым шагом и распахнул дверь наружу. Вечерняя улица встретила шумом голосов, огнями и тёплым воздухом. Аказа ступил на тротуар, метнул взгляд вправо. Никого. Влево – и вот они. Двое стояли возле окон бара, но того, с огненными волосами, с ними не было. Неужели упустил? Не давая себе времени на раздумывания, Аказа подошёл ближе, выдохнул под прицелом двух пар внимательных глаз и спросил: – А где?.. – поводил рукой по воздуху, пытаясь подобрать верное сравнение. – С вами был. Такой… как огонёк. Уже договорив, он едва не взвыл от досады: это же нужно было такое ляпнуть! – Огонёк? – медленно переспросил блондин и после секундной паузы заржал: беззлобно и весело, хотя легче от этого не стало. – Томиока, как тебе это? Огонёк! Тот, кого назвали Томиокой, молча смерил холодным взглядом, и хотя бессмысленные драки Аказа оставил в средней школе сейчас у него отчётливо зачесались кулаки. – А зачем он тебе? – с отчего-то довольно ухмылкой поинтересовался блондин. – А это я ему скажу, а не вам, – в тон ответил Аказа. То, как следом переглянулись эти двое, ему не понравилось. Серьёзно, выглядело так, будто они сомневались, стоит ли такому как он доверять своего драгоценного друга. Что за детство? Прежде чем Аказа успел добавить ещё что-нибудь, объект его интереса вышел к ним из переулка между зданиями. Сжимая в ладони телефон, озадаченно оглядел собравшуюся компанию. Вероятнее всего, он был занят разговором и вряд ли слышал что-то из сказанного. – О, Ренгоку, ты как раз вовремя. Значит, Ренгоку. Ренгоку. Аказа повторил про себя чужое имя, оно ему понравилось. – Тенген, идём, – неожиданно сказал Томиока, направляясь в сторону входной двери. Похоже, он решил, что Ренгоку справится без надзора. Наконец-то здравая мысль. – Да-да, не будем мешать. Комментировать насмешливые слова стало неинтересно: Аказа даже не оглянулся на тех двоих, рассматривая человека напротив. Вблизи он казался ещё ярче и – почему-то на ум приходило именно это слово – теплее. Красивым Аказа бы его не назвал. Такая своеобразная внешность, на грани привлекательной и отталкивающей, была не в его вкусе, он предпочитал лица попроще. Но, похоже, сейчас был тот случай, когда внешность значения не имела: Ренгоку понравился ему, необъяснимо и безоговорочно. Неплохо было бы начать разговор так, чтобы сразу же не отпугнуть его: Аказа хорошо знал себя и то, как его иногда заносило на поворотах с излишним напором. Впрочем, сейчас он с некоторым удивлением обнаружил, что волнуется, а такое с ним случалось разве что в старшей школе. – Так… у вас ко мне какой-то вопрос? – вполне дружелюбно спросил Ренгоку, и Аказа ухватился за его фразу. – Точно. И не один, – он задумался на миг, понимая, что очередная попытка дипломатии с треском проваливается, всё-таки осторожные шаги были не в его стиле. – Но я бы сразу хотел кое-что прояснить. Бесят намёки и хождение вокруг да около, так что – давайте спрошу прямо? – Я только за. Ренгоку не сводил внимательного взгляда и, несмотря на согласие и открытость, считывалась в нём  какая-то нерешительность и сомнение. Разбираться сейчас времени не было, и Аказа ломился дальше. – Может, я не так понял, там, в баре, но… Вас ведь интересуют мужчины? Или у меня бурное воображение? Можете говорить прямо, чтобы без недоразумений. Ренгоку поколебался едва уловимое мгновение, ответил мягко: – Интересуют. Аказе показалось, что следом неизбежно последует какое-то «но», так что он разом выложил все карты на стол. Улыбнулся широко и, не смущаясь, сказал: – В таком случае у меня есть чудесное предложение: давайте встретимся ещё раз. И в ту же секунду прочёл ответ в лице напротив. Пусть бы дальше Ренгоку говорил, что угодно, но Аказа голову мог дать на отсечение – желание увидеться снова было взаимным. Так не загораются глаза, когда собираешься отказать. – Со мной трудно встречаться. – А что так? – Аказа склонил голову набок, откровенно разглядывая Ренгоку. Он не сказал, что у него кто-то есть. Он ведь явно не против, так чего опасается? – Сложный характер? У меня тоже не сахар, если что. Я нетерпеливый и привередливый. Вспыльчивый, могу сказать лишнего. А ещё ревнивый. И даже… Аказа смолк остановленный чужим добрым смехом, и упал в него как в высокую и мягкую траву прогретую летним солнцем. – С этим понятно, – открыто улыбнувшись ему, сказал Ренгоку. Он был сама жизнь и солнечный свет, отчего хотелось подойти ближе. Прикоснуться и проверить такой ли он был горячий, каким казался. – А плюсы будут? – Я честный. И верный... И люблю кошек. А ты? Поезд остановился, двери разъехались, выпуская пассажиров в вечерние сумерки, и Аказа, отвлечённый внешним миром, вернулся в реальность. Он не был склонен к ностальгии, но вспоминать первую встречу и знакомство с Кёджуро ему нравилось. «Кёджуро» он стал для него в тот же вечер, когда перед уходом дал свою визитку. Тогда Аказа залип на указанной профессии – пожарный, и до сих пор воспринимал её как необычную, но очень подходящую Кёджуро. Казалось, он обязательно должен быть кем-то, кто помогает людям, представить его офисным планктоном Аказа хоть убей, не мог. Их отношения развивались быстро, но как-то естественно. Если поначалу Аказа думал о том, чтобы просто развлечься и заняться отличным сексом без обязательств, то уже спустя пару месяцев чётко понял, что Кёджуро в таком формате ему недостаточно. Хотелось видеть его чаще, оставаться рядом дольше и проводить время вместе не только в постели. На сближение Аказа пошёл с грацией ледокола, пусть и с оглядкой на чужие желания. Взятый темп заметно смущал Кёджуро, но ответные внимание и страсть убеждали – происходящее ему нравится ровно в той же степени. После полугода мотаний по квартирам друг друга, они всё же решили попробовать жить вместе, и это, считал Аказа, было лучшим, что могло с ним случиться. Поезд замедлил ход, подъезжая к очередной остановке, и Аказа поднялся. Стоя напротив дверей, вгляделся в собственное отражение в окне вагона. Сегодня его так и тянуло вспоминать минувшие дни, и причина была хорошо понятна: он собирался рискнуть тем, что имел, нарушив данное слово. До сегодняшнего дня ему удавалось держаться, но этим душным летним вечером, словно какой-то демон искушения толкал в спину, нашёптывал на ухо оправдывающие слова. Разве не ждал он доверчиво и терпеливо? Можно ведь просто посмотреть. Взглянуть одним глазом так, что Кёджуро даже не узнает. Впрочем, при своей нелюбви к замалчиванию, Аказа не сомневался, что в итоге всё выложит сам. И тогда, скорее всего, они поссорятся – впервые всерьёз и надолго. Оказавшись на платформе, Аказа провёл взглядом уходящий поезд. В этой части Токио ему не приходилось бывать раньше, но разобраться с указателями и найти выход не стоило труда: станция не отличалась огромными размерами или запутанной системой переходов. Снаружи уже совсем стемнело, но иди к храму было ещё рано. Осмотревшись на площади под светом фонарей, Аказа отметил через дорогу темнеющие очертания парка: туда он пойдёт позже, а пока он свернул на широкую улицу и нашёл небольшую изакаю. Вряд ли сейчас полезет кусок в горло, но шумное место полное людей хорошо подойдёт, чтобы убить время. Взяв стакан пива и эдамаме на закуску, Аказа занял одиночный стул за стойкой вдоль окна. Чужие голоса и разговоры не помешали ему снова погрузиться в воспоминания. Конечно, не всё у них с Кёджуро было идеально, но то были поверхностные размолвки, неизбежные при совместной жизни, когда у каждого уже сложились свои привычки и ритм. Аказа был жаворонком, а Кёджуро совой. Аказа ненавидел оставлять посуду в раковине, но спокойно мог разбросать снятые вещи по квартире, не убрав сразу в шкаф. Кёджуро же делал ровно наоборот. К счастью, их выбор был откровенно говорить друг с другом, а не копить невысказанные претензии, так что подобные трудности они легко обошли. Кёджуро не видел для себя проблемы собрать вещи Аказы, а он в свою очередь мог спокойно вымыть чужую чашку с тарелками. В общем, всё было решаемо, по-настоящему они поссорились как раз таки из-за этой таинственной истории с храмом. В то утро Аказа напрашивался на совместную поездку излишне напористо, без конца наседая на Кёджуро и приводя, как ему казалось, разумные аргументы. В итоге тот вспыхнул резко и быстро, как вырвавшееся на свободу пламя. «Это наше семейное дело и посторонним там не место». От такого бескомпромиссного и жёсткого заявления Аказа даже опешил, не сразу найдясь с ответом. И пусть следом лицо Кёджуро смягчилось, отразив сожаление, в свою очередь завёлся Аказа. «Ну и езжай сам! Раз обойдёшься без меня, то я и я без тебя прекрасно». Он засел в спальне, слушая шаги Кёджуро по квартире и, когда за тем зарылась дверь, некоторое время придумывал план мести. Забуриться в клуб до утра. Или уехать проведать отца на несколько дней. Или тоже придумать себе что-нибудь и, напустив туману недосказанности, исчезать на всю ночь. В итоге ничего подобного Аказа не сделал: занялся повседневными делами, дуясь на Кёджуро, и лёг спать в обычное для себя время. Утром он проснулся от возни за спиной, приподнялся сонно на локте и ту же угодил в горячие объятия. «Аказа, Аказа». Кёджуро был рядом в уличной одежде, уставший и осторожный. Он говорил ласково, извинялся искренне и пересказал разговор с родителями: по его словам выходило, что когда-нибудь можно будет прийти. Никаких конкретных сроков, но Аказа согласился. Он не любил и не умел долго злиться и выбрал Кёджуро, решив, что справится с его семейными тайнами. «И где я сейчас?» Аказа повертел на столе полупустой стакан, всматриваясь в него так, будто на дне скрывались ответы на вопросы. Стоило ли рисковать? Ещё можно было вернуться домой, смирить любопытство и похвалить себя за стойкость. Но эти мысли облетели шелухой на ветру, оставив правду неприкрытой – на самом деле Аказа думал, что Кёджуро простит и выберет его. Он был бесконечно щедрым и добрым, и ставка была на это. Закрыв за собой дверь изакаи, Аказа в который раз взглянул на часы. Наверное, уже можно было идти в сторону храма. Он заранее присмотрел маршрут: сначала через парк, после пересечь несколько жилых кварталов и, по идее, он выйдет к холму, на вершине которого находилось святилище. Вряд ли там будет людно, О-бон прошёл совсем недавно и, насколько знал Аказа, в обычные дни в таких отдалённых и не слишком известных храмах было тихо и спокойно. Он пошёл выбранной дорогой не торопясь, больше не сомневаясь в принятом решении, а в памяти то и дело всплывали моменты проведённые с Кеджуро. И, конечно, они были исключительно счастливые. Впрочем, справедливости ради, плохого времени у них просто не было. Отчего-то раньше Аказа считал, что «хорошие парни» не для него, но внезапно Кёджуро – тот самый «хороший парень» и «сын маминой подруги» – оказался именно тем, кто бы ему нужен. С ним было спокойно, но не скучно. С ним было бесконечно, невозможно хорошо и свободно. Прошло немногим более получаса, когда Аказа, миновав последний жилой квартал, вышел к асфальтированной дороге. Через неё, на противоположной стороне возвышалась тёмная громада холма. Кладка из жёлтого камня высотой с пару метров опоясывала основание и тянулась по обе стороны. Аказа достал телефон и на всякий случай сверился с направлением, как он и думал, идти нужно было налево. Двигаясь вдоль дороги, он посматривал в сторону холма, но разглядеть что-либо было сложно: высокие раскидистые деревья и густая трава служили природным щитом от любопытных глаз. Чуть дальше кладка плавно закруглялась, и спустя несколько минут Аказа вышел к входу. Он не спешил переходить пустующую дорогу и, замерев на месте, внимательно смотрел на каменную лестницу уходящую наверх. Уличного освещения хватало, чтобы чётко увидеть первый десяток ступней и следом каменную плиту, над которой стражей высились красные тории. Симэнва венчала поперечную балку, её кисточки и белоснежные сидэ легко покачивались на ветру. Тут и там в глубине зарослей вспыхивали золотистым светом светлячки, громко пели сверчки, отчего сам холм казался спящим живым существом. Ни проезжающих машин, ни встреченных людей. У Аказы возникло ощущение, словно кто-то – или что-то – ждёт исключительно его. Рассердившись на собственные суеверные мысли, он быстро пересёк дорогу и, оказавшись у начала лестницы, заметил приделанную к кладке табличку. Широкие мазки иероглифов сообщали, кому принадлежит святилище: всё-таки Инари, но оно явно было не такое известное, как в Киото, вряд ли здесь вообще когда-нибудь видели иностранных туристов. Нечего сомневаться. Обычный храм, просто место отдалённое и безлюдное, именно поэтому возникали неясные мысли о чём-то нездешнем. О чём-то потустороннем, непредназначенном для человеческих глаз. Аказа раздражённо выдохнул и, больше не медля, поднялся на несколько ступеней. Остановился, вглядевшись наверх: дальше лестница освещалась светом фонарей стоявших по её краям, всё было продуманно, бродить в темноте не придётся. Это явно было дело людских рук, вот и стоило себя накручивать? Ещё раз Аказа остановился на площадке перед тем, как пройти под тории. Вблизи стала заметна их старая, потемневшая от времени древесина, местами рассохшаяся, с сошедшей краской. Он внимательно осмотрел мощные балки и, склонив голову, сделал шаг вперёд. В тот же миг порыв ветра скатился откуда-то сверху, с силой швырнул в лицо охапкой листьев и стих, будто и не было. Разом смолкли все звуки, глубокая тишина обрушилась на холм, и в этом безмолвии по коже ознобом прошлись мурашки. Аказа быстро обернулся: за спиной никого и ничего. Через дорогу всё так же горели жёлтым и уютным светом окна домов, а здесь всё словно дышало тайной и неясными предостережениями. Он осмотрелся. Сверчки снова заводили свои песни, тут и там между деревьями и высокой травой замерцали огни. Только сейчас в голову пришла мысль, что короткий сезон светлячков был в июле и конец августа совсем не их время. С колотящимся сердцем Аказа поднялся ещё на несколько ступеней. Больше никаких странностей, но этому видимому покою он не доверял. Удивительно, но страха не было, адреналин бурлил в крови и гнал вперёд. Волнение, нетерпение и желание узнать скрываемое – вот что двигало Аказой, и останавливаться так близко от цели он попросту не хотел. Через несколько пролётов ему пришлось сделать выбор: центральная лестница шла наверх, а направо и налево уходили мощёные камнем дорожки. Неширокие, освещённые приглушённым светом фонарей, они казались более подходящими, чтобы подобраться незаметно. Поколебавшись мгновение, Аказа выбрал ту, что вела влево. Он шёл быстро, но старался соблюдать осторожность и тишину. Перешагивал сухие листья и мелкие ветки, избегал наступать на гравий и не забывал глядеть вокруг во все глаза. Снова невысокие изящные тории, а за ними, через несколько ступеней наверх, виднелись очертания деревянной постройки. Наконец-то. Аказа не особо разбирался в устройстве храмов, но это была явно не центральная часть. Скорее всего, здесь могло находиться какое-то хранилище. Вообще, по рассказам Кёджуро, он представлял себе территорию поменьше, а тут, может, ещё придется побродить, чтобы что-то увидеть. Поднявшись, он, по-видимому, оказался за боковой стороной постройки. Укрытие надёжное, но и самому ничего не разглядеть. Каменные плиты широкими квадратами вели направо и, пройдя по ним до угла деревянной стены, Аказа остановился. Отсюда открывался вид на часть засыпанной щебнем поляны: на её краю росла мощная дзельква, опоясанная симэнавой с кисточками. Симбоку, вспомнил Аказа, священное дерево для того, кто в это верил. Тихо выдохнув, он сделал шаг вперёд и выглянул из-за угла. Кёджуро он увидел сразу же: тот стоял где-то в паре десятков шагов напротив, возле такого же строения, только с фасадной стороны. Одет он был в красно-белые одежды, какие носили служители храмов, рядом на энгаве стояла плетёная корзина. Аказа невольно улыбнулся, рассматривая его, такого непривычного и удивительного, но миг спустя мозг закоротило. Он смотрел – и не понимал, на что смотрит. Что-то было в том пиве в изакае. Или он остался дома, заснул и видит странный сон. Или его сбил пресловутый грузовик и происходящее – бред угасающего сознания. Кёджуро украшала пара заострённых ушей на макушке и три больших пушистых хвоста – огненно-рыжих, со светлыми кончиками. Аказа резко вдохнул, и замершее было сердце заколотилось в рёбрах до боли. Он задышал часто, приоткрыв рот, не в силах отвести глаз даже на миг. Это что за хреновый маскарад?! Аказа пытался осознать, понять, что он видит, но мыслить рационально не получалось. Он мог только смотреть. Кёджуро – хотя какой это нахрен теперь Кёджуро – вынул из корзины сложенную защитным зигзагом сиде. Возле его пальцев вспыхнули, замерцали золотом огоньки, которыми полнился лес на холме. Они взметнулись выше, закружились над ним и вокруг. И это была чистая магия. Никак иначе. Нужно уходить. Вернуться, пока возможно, и подумать обо всём под защитой домашних стен. Мыль о безопасности ледяной водой отрезвила Аказу. Сколько сейчас оставалось от Кёджуро в том, кого он видел перед собой? Узнают ли его? Или это существо напрочь лишено человеческой памяти? Негромкий шелест крыльев раздался совсем рядом, и Аказа едва не подпрыгнул на месте. Нервы звенели от напряжения, натянутые тугой тетивой, но кто бы тут вообще смог остаться спокойным? Чёрный красавец ворон опустился на энгаву, сложил крылья. Когда-то Кёджуро говорил, как любит этих птиц и вот. И вот. Аказа понимал, что нужно уходить, но ноги будто приросли к каменной плите. Ворон подскочил ближе к Кёджуро и, склонив голову, издал мелодичный горловой звук. В разлившейся следом тишине золотистые огоньки померкли, теряясь в свете фонарей, окружавших поляну. Кёджуро медленно опустил руки, свесил голову, глядя в землю. Лисьи хвосты легли к ногам. От его фигуры повеяло тихой печалью, такой беспредельной и отчётливой, что она достигла Аказы, отозвавшись внутри него колокольным набатом. Интуиция заорала: «слова» ворона были о нём, и эта мысль, наконец-то, подтолкнула действовать. Бесшумно, с неимоверной для себя осторожностью, Аказа вернулся за стену. Внимательно глядя под ноги, подошёл к лестнице и стал спускаться. Не спешить, не ослаблять бдительность. Главное – выбраться отсюда, а дальше… Дальше будет видно. Под неумолчные песни сверчков и шелест листвы он без приключений добрался до главной лестницы, без конца осматриваясь. Похоже, за ним никто не следил и не гнался. Аказа быстро пошёл вниз по широким ступеням, приблизился к площадке с главными тории. Здесь, на границе сакрального и мирского, он на мгновение замешкался. Совсем рядом ждала привычная реальность, но в голову вдруг полезли воспоминания о мифах: в них, насколько помнилось, людям редко удавалось избежать наказания за своё любопытство. На этот раз не было хлесткого порыва ветра в лицо, лишь лёгкое касание воздуха сзади к шее, как дыхание любимого перед лаской, но Аказа обмер. Сглотнув, он глядел на отрывавшуюся перед ним дорогу и святящиеся жизнью дома, но сейчас всё это казалось невозможно далёким и недостижимым. Он безотчётно сжал кулаки и обернулся – к чему бы то ни было за своей спиной. Кёджуро стоял напротив несколькими ступенями выше и смотрел на него. По непроницаемому лицу ничего не прочесть, глаза полыхали красно-оранжевым, невиданным ранее светом – он обжигал, а не согревал привычным теплом. Казалось, поведи Кёджуро рукой, с его пальцев сорвётся пламя и обратит в пепел всё вокруг. – Кёджуро, – прошептал Аказа. Воздуха не хватало, тело стало словно чужим, но он упрямо сделал небольшой шаг навстречу. И ещё один. Не сводя взгляда, позвал снова: – Кёджуро… Это же ты? Тот, кого он так назвал, дрогнул лисьими ушами, всмотрелся, вынимая душу. Время замерло на один бесконечный миг, а после Кёджуро вдруг моргнул, отмер и разом перестал быть похожим на опасного… ёкая? Он всё ещё отстранённо молчал, но Аказа чувствовал – его узнали. Он вздрогнул, ощутив прикосновение, и скосил глаза вниз. Кончик одного из хвостов касался пальцев щекотной лаской, и Аказа раскрыл ладонь, тронул невозможно мягкую шерсть. – Это ты. Мой Кёджуро. Кёджуро, похоже, удивило собственное безотчётное движение. Нахмурившись, он дёрнул хвостом, убрав тот в сторону. – Больше не твой. – Но… На большее Аказу не хватило. Всё, что он мог сейчас – неотступно смотреть на существо перед собой. Нет, не существо. Кёджуро. Тот вздохнул, поднялся на несколько ступеней и обернулся. Держа дистанцию, как с кем-то чужим, сказал: – Идём со мной. И Аказа послушался. *** Они прошли совсем немного, но оказались выше и на другой стороне холма. Дома остались слева, перед ними в лунном свете мерцала гладь реки, и виднелись очертания металлического моста. Аказа был уверен, что без волшебства не обошлось: уж слишком быстро они здесь очутились. Открытое место, с которого открывался вид, было небольшим, дальше земляная тропа снова терялась в сумраке между стволами деревьев. Здесь Кёджуро остановился. Стоя на краю и глядя перед собой, он словно собирался с мыслями, и его молчание раздирало Аказу сильнее тысячи упрёков. Он догадывался, что наказание будет неизбежным, но неужели настолько страшным, что Кёджуро боялся его озвучить? – Меня, что, убьют? – вопрос, внезапно сорвавшийся с губ, удивил его самого. Кёджуро вихрем обернулся, ошарашено приоткрыв рот. Быстро справившись с собой, прошептал едва слышно: – Ты что? – Ничего! Ты себя на лестнице не видел! И сейчас не лучше. Я уже не знаю, что думать. Может, придётся остаться здесь навсегда и бродить до конца жизни. Может, это те истории, где люди пропадают без следа и никогда не возвращаются. А может, что-то ещё ужаснее. Аказа выдохся, выдав монолог на одном дыхании. Чем дольше он говорил, тем шире раскрывались глаза Кёджуро, всё больше делая того похожим на сову, а уж никак не на лиса. – Не? – уточнил Аказа в неловкой тишине между ними, и Кёджуро вдруг тихо и невесело рассмеялся, качнул головой. – Даже сейчас твоё бурное воображение никуда не делось. Аказа тут же надулся, засопел раздражённо. – А что тогда? Что дальше? – Я тебе скажу. Но сначала… разве ты не хочешь спросить о чём-то ещё? Движения ушей и хвоста то и дело выбивали из равновесия, но интонации голоса Кёджуро, выражение его глаз были знакомыми и родными. Аказа рассматривал его и просто не мог думать, как о ком-то чужом. Ёкай, оборотень, демон – но он был его. – Так ты… – Ёкай. Да, мы существуем, – вид у Кёджуро был смущённый, даже виноватый немного, будто это он нарушил данное слово. Кончики хвостов беспокойно подрагивали, то и дело притягивая взгляд. – И мне нужно время, когда я могу быть самим собой. Нас с детства учат прятать нашу сущность, но постоянно так жить невозможно… Если не превращаться, не использовать нашу силу, то в самый неподходящий момент мы примем истинную форму. Это не катастрофа – люди всё равно забудут увиденное... – Забудут? – эхом переспросил Аказа. У него голова шла кругом от услышанного, но последняя фраза будто крючком зацепила где-то между рёбер. – Правда, есть те, кто не забывает. – Но? Кёджуро взглянул на него, отступил от края склона. Пересёк тропу и, подойдя к невысокой сосне, прижался спиной к стволу. Аказа пошёл следом как привязанный, остановился напротив. Уловив смолистый аромат хвои, он поднял голову. От одного дерева столько запаха, машинально подумал Аказа, и его вдруг накрыло острым ощущением потери: Кёджуро ускользал от него, пусть и стоял рядом, спрятав ладони в длинные широкие рукава своей одежды. – Ты желал знать, что будет, – негромко начал Кёджуро, и Аказе невыносимо захотелось отмотать время назад, переиграв прошлое. – Сейчас ты поедешь домой, ляжешь спать, а, проснувшись, не вспомнишь, что здесь видел. Ты забудешь обо всём… и обо мне тоже. Ничего не останется. Аказа едва дышал, пытаясь уложить в голове услышанное. Хотел возмутиться, но получилось только жалобно пробормотать: – Что за хрень… Как это – забуду? Тебя? – А ты думаешь зря, что ли в легендах всегда есть предупреждение? Не оборачивайся, не смотри, не пытайся узнать скрытое... Но люди всегда нарушают правила. – Так это только я виноват?! – вспыхнул Аказа. Злость была неуместна, но помогла собраться, прийти в себя. – Ладно, не спорю, виноват, но знаешь, что, Кёджуро? Это не только твои воспоминания. Это и моё прошлое, и не тебе решать, что с ним делать. Слова Кёджуро жгли точно огнём, и Аказа взволновано заходил туда-сюда. Ну уж нет! За своё он поборется. – Хочешь со мной порвать? Это тебе так принципиально? Ну и ладно, переживу как-то, – он остановился, посмотрел на молчавшего Кёджуро. Хотелось то ли схватить его и потрясти, как следует, то ли обнять, давая незримую поддержку. – Но не смей! Не смей забирать моё. Нехрен тут свои фокусы показывать. Это тебе… Аказа не успел договорить. Кёджуро перехватил его руку и, поднеся к лицу, прижался щекой к раскрытой ладони. Слова застряли в горле, раздражение истаяло мелким снегом под жаркими солнечными лучами. Одно прикосновение и Аказа безоглядно открыл своё сердце. Больше не стараясь казаться равнодушным и независимым, тихо спросил: – К чему это наказание? Ты же сам не хочешь. – Не хочу, – Кёджуро коротко прижался губами к запястью, вскинул голову. Тоска в его глазах была точно удар, перед ней Аказа остался безоружный и оглушённый. Внезапно захотелось по-детски заткнуть уши и не слушать продолжения. – Но это не от меня зависит. Так работает мой мир. Кёджуро отпустил его и, несмотря на духоту летней ночи, Аказе стало холодно. Он ждал объяснений, упорно не подпуская мысль, что вот это – их последняя встреча. – Я не вру тебе. Я правда не могу это изменить. Забвение – своего рода защита, которая с давних времён помогает нам выживать. Да, мы кое-что умеем, – добавил Кёджуро, предвидя возражения. – Но мы не всесильные и смертны так же, как обычные люди. И нас гораздо меньше. Он замолчал, опустил взгляд, о чём-то задумавшись. Глядя на него, такого сильного и одновременно уязвимого, Аказа отказывался сдаваться. Ну не может всё закончиться вот так! Должен быть выход. Даже в тех долбанных легендах людям часто давался второй шанс. – Расскажи мне больше, – попросил он. Время истекало с каждой минутой, но хотелось узнать что-то ещё. Может, вместе получится найти решение. Может, что-то в словах Кёджуро даст подсказку, как сохранить память об их счастливом прошлом.  Кёджуро стал говорить лаконично и чётко, не пускаясь в пространные рассуждения, и над скрытым, но существующим совсем рядом миром, будто поднимался занавес. Аказа понял, что даже останься он здесь и сейчас рядом, это ему не поможет. Весь смысл был в том, что люди не могли не спать, а сон равнялся забвению. Именно так, когда-то давно ёкаи спасались от тех, кто на них охотился. К его разочарованию, не существовало какого-то верховного божества, к которому можно было бы обратиться. Аказа бы пошёл. Он бы требовал и просил, он бы угрожал, торговался и согласился на любые условия – только бы отменить заклятие. Но идти было не к кому. Кёджуро рассказал, как с детства ёкаям вдалбливают в головы держаться от людей на расстоянии, не допуская в близкий круг. Как позже, когда они повзрослеют, им раз за разом напоминают не ввязываться в серьёзные отношения с людьми: уж если так хочется, то пусть будет ни к чему не обязывающий секс и связь, которую можно оборвать в любой момент. Большинство ёкаев жили одиноко, кто-то создавал семьи с себе подобными. Связать же свою судьбу с человеком решались единицы – историй со счастливым финалом в этом случае почти не бывало. – Но моим родителям повезло, – с тихой нежностью добавил Кёджуро, и до Аказы смысл фразы дошёл с секундным опозданием. – И ты молчал?! Как, что надо сделать? Я тоже смогу… Нет, подожди, кто их твоих родителей ёкай? – А тебе как кажется? Долго думать не пришлось. Аказа считанные разы бывал в семейном доме Ренгоку и однажды стал свидетелем картины, врезавшейся в память. В тот день он появился там впервые: зашёл на «пару минут» с Кёджуро и остался на обед. А позже случайно увидел его с матерью. Они стояли снаружи во дворе в уходящем свете осеннего дня. Кёджуро сказал ей что-то, и она прикоснулась ладонью к его щеке. И столько в этом жесте было заботы и нежности, что забыть этот момент не получилось. После в разговорах с Кёджуро, касавшихся семейных дел, он не мог отделаться от ощущения, что с матерью у того какая-то особенная связь. Аказа даже рискнул пошутить про «маминого сына», на что получил щекотку под рёбрами, смех и крепкие объятия. – Твоя мама, – негромко ответил он, и в ответной улыбке Кёджуро прочёл подтверждение своим словам. Следующий вопрос сорвался с губ быстрее, чем того хотелось: – Я ей не нравлюсь? – С чего бы?! – Ну, я же просто человек и… – Аказа, никто не был против тебя. Ни мои друзья, ни моя семья. Мама знала, к чему могут привести наши отношения с тобой, но мой выбор она приняла. И снова слова, с которыми хотелось разобраться. Аказа помедлил, но всё же уточнил: – Друзья? Кёджуро посмотрел искоса, виновато прижав лисьи уши – глядя на эту картину, Аказа невольно отвлёкся от того кошмарного положения, в котором они оказались. Ему до зуда в ладонях, отчаянно хотелось прикоснуться к такому Кёджуро. – И сколько среди них ёкаев? – Все, – невинно сообщил тот, и Аказа хлопнул глазами, не сразу найдясь с ответом. – Ты же помнишь нашу первую встречу в баре? Ну вот. Мы редко собираемся вместе, но иногда есть повод. А здесь, – Кёджуро обвёл рукой холм, – мы можем быть сами собой, для каждого есть своё время. – Так ты тут не хозяин? – Нет, конечно, – Кёджуро даже повеселел от подобного предположения. – Но мне нравится, что ты считаешь меня таким могущественным. Это место и храм много лет принадлежит роду Убуяшики. Так Аказа узнал, что есть люди способные не только не забывать ёкаев, более того – узнавать тех среди людей, несмотря на маскировку. Следом пришли на ум профессии друзей Кёджуро: сёстры Кочо работали в больнице, Мицури детским тренером, Томиока, Санеми, Игуро – в полиции, Тенген, как и Кёджуро, был пожарным. Расспрашивать, какой была их настоящая сущность, Аказа не решился, но своё удивление по поводу их работы озвучил. – Нам нравится помогать людям, – пожав плечами, просто ответил Кёджуро. – Это нас объединяет, как и вот это место, тоже принадлежащее человеку. Но, не буду врать, далеко не все ёкаи такие. Скорее даже, большинство. У Аказы ещё хватало вопросов, и разговор мог бы, наверное, тянуться не одну ночь, но короткая передышка закончилась. Он снова оказался лицом к лицу с последствиями своего выбора, и всё ещё не желал сдаваться. – Так какой у нас план? – План такой себе, если честно, – Кёджуро притих, взглянул с той неприкрытой  нежностью во взгляде, от которой у Аказы перехватывало горло. – Но я хочу тебе рассказать. – Давай. ***  Когда Кёджуро замолчал, Аказа даже не сразу понял, что продолжения не будет. – И всё? – недоверчиво уточнил он. – Я предупреждал. – Да это херня, а не план! – Аказа в сердцах треснул ладонью по сосновому стволу. В отчаянии цапнул воротник мудрёной одежды Кёджуро. – От нас же ничего не зависит! От меня ничего не зависит! Это просто… Просто… Я не знаю, весь расчёт на везение? Ты серьёзно? Он и сам не знал, на что рассчитывал, но точно не на это: жить дальше и возможно – через год, два, три – память вернётся. Никаких точных прогнозов и гарантий, лишь призрачная возможность вспомнить. Бред, короче. – Ответь мне что-нибудь. Сдержанный и терпеливый Кёджуро словно бы ждал, когда схлынет волна возмущений. Он посмотрел без улыбки и просто сказал: – Я верю, что у тебя получится. Аказа резко выдохнул, разжал пальцы. Ну вот как он это делал? Несколько слов, и раздражение развеялось дымом на ветру, не оставив после себя и следа. – Ты вспомнишь. А я подожду. Около трёх лет – столько времени давалось ему на всё про всё. Кёджуро объяснил: сколько лет провёл человек с ёкаем, столько же есть у него времени, чтобы вспомнить. И если по истечении этого срока память не вёрнется, значит ждать больше нечего. Аказа вмиг представил грядущие дни. Ему точно будет проще и легче: впереди ждала жизнь, не отягощённая грузом воспоминаний и сожалений. Не будет горечи и пустоты, грусти и ожиданий. Всё это достанется не ему. – Как быстро вспомнил твой отец? – Не нужно сравнивать, Аказа, – мягко возразил Кёджуро, но всё же ответил, повинуясь его неотступному взгляду. – Меньше, чем через два месяца. И ещё он сказал, что было очень тяжело. Тебе очень плохо, но понять почему – невозможно. Аказа облизнул пересохшие губы. Собственные будущие страдания его ничуть не взволновали, то ли дело Кёджуро. Два месяца. Получится ли у него вспомнить так быстро? А если нет? Вдруг ледяным ознобом продрала мысль: что если он начнёт встречаться с кем-то, в то время как его будут ждать. – Я!.. – Ничего не обещай, – прервал Кёджуро, безошибочно угадав ход его мыслей. Аказа помотал головой, прошёлся туда-сюда и резко остановился напротив. – Но это же невозможно. Просто невозможно. – Что именно? – Твои вещи? Куда они денутся? – Я их заберу. – Как? Ладно, допустим, давай дальше. Фото? – Разве у нас есть совместные? Аказа потянулся к телефону в заднем кармане джинсов, но так его и не вынул. Кёджуро был прав, как-то так получилось, что за больше чем два года отношений они не сфотографировались вместе. Они оба были довольно равнодушны к тому, чтобы поймать и заключить в рамку счастливый момент, и сейчас Аказа об этом сожалел. Хотя, есть ли смысл? Наверное, фото пропали бы, как и всё остальное. – Ты приходил ко мне на прошлую работу, – медленно выговорил он. – Даки и Гютаро точно знают, кто ты для меня. – Но и они забудут. Разве что смогут сказать, будто им приснилось, что ты приходил с кем-то. Я не останусь в их памяти, только размытый образ без лица и характера. По лицу Кёджуро скользнула тень печальной улыбки, и сердце сбилось с мерного ритма. Хотелось обещать ему всё на свете, давать клятвы и заверения, но Аказа в кои-то веки благоразумно смолчал, помня, что не смог сдержать одного, но самого важного данного слова. Он даже не представлял, что способен испытывать столько противоречивых чувств разом: вина, сожаление, горечь и вместе с тем, сильнее прочих – любовь и пережимающая горло нежность. – Прости. Прости меня. Если бы я только мог, я бы… Я бы… – Не убивайся так, Аказа. Честно, я не знаю случаев, когда человек смог бы удержаться и не нарушить слово, так что… это был и мой выбор тоже. – Бесит, что я оказался ничем не лучше других. Кёджуро вздохнул, оттолкнулся от ствола дерева. Протянул руку и раскрыл ладонь. – Иди ко мне. Аказа сделал два шага и осторожно, будто сомневаясь в своём праве, положил ладони на широкие плечи. Кёджуро хмыкнул, повёл лисьим ухом, словно отзываясь на касание, и в его глазах впервые за эту ночь зажглись знакомые смешливые искры. – Где же твоя смелость, которая мне так нравилась? – спросил он и, не дожидаясь ответа, крепко обнял Аказу. Обернул хвостами, прижал к себе так, что высвободиться из двойной хватки казалось невозможным. Аказа и не пытался. Он порывисто обхватил Кёджуро за шею и, закрыв глаза, вжался лицом в её горячий изгиб. – Выдыхай. Аказа бездумно послушался и враз стало легче: будто исчезли стальные обручи, сковавшие изнутри и мешавшие дышать. Груз вины всё ещё лежал на плечах, но больше не давил невыносимой тяжестью. Кёджуро умел влиять на его состояние, и сейчас снова каким-то образом смог помочь. Лёгкое дыхание коснулось волос Аказы, скользнуло к виску. – У нас есть поверье, ну или примета, – негромко начал Кёджуро, и Аказа отклонился так, чтобы смотреть ему в лицо: – Если человек реально хотел провести всю свою жизнь с ёкаем, то воспоминания к нему вернутся. Аказа несколько раз мысленно прокрутил услышанное. – Давай уточним. То есть, если я уверен, что мне нужен именно ты, что никого другого я в принципе рядом не представлял – то я вспомню? Типа красная нить судьбы и вот это всё? – Угу. – Угу, – повторил Аказа, не отрывая глаз от Кёджуро. – Чёрт! Так с этого нужно было начинать! Потому что, знаешь, я не собирался отпускать тебя примерно никогда. Никто другой мне не нужен. – Но я не уверен, что это рабочая примета. – А я вот уверен, – возразил Аказа. Он обхватил ладонями лицо Кёджуро, посмотрел прямо в мерцающие золотым глаза. – Ты от меня никуда не денешься. Кёджуро улыбнулся. Он был как летний вечер, тихий и счастливый. Как яркий фейёрверк, освещающий тёмное небо. Как обещание всего самого лучшего, что только может произойти с тобой в этой жизни.   – Можно потрогать? – смущаясь, нерешительно попросил Аказа. Кёджуро, как это часто бывало, понял без разъяснений и наклонил голову. Невольно затаив дыхание, Аказа коснулся лисьего уха, погладил короткую шерсть. Отчего-то казалось, что та будет жёсткой, но нет: мягкая, ярко-рыжая она шёлково льнула к пальцам. – Охренеть, – восторженным шёпотом выдохнул Аказа. Осмелев, он привычно запустил ладонь в густые волосы, а потом снова вернулся к ушам, легко почесал у основания – здесь шерсть была длиннее и гуще. Кёджуро тряхнул головой, смешно пошевелил острыми ушами. – Неприятно? – тотчас убрал руку Аказа. – Наоборот, – Кёджуро опалил знакомым горячим взглядом и словно очертил невидимый круг, за границами которого осталась реальность. Язык тела Кёджуро был хорошо знаком Аказе, и сейчас – в том, как он смотрел и касался – безошибочно считывалась глубокая ровная привязанность. И ещё, отчаянное нежелание опускать. – Можно тебе поцеловать? – полушутя спросил Аказа. Не то чтобы он всерьёз чего-то опасался, но всё-таки. Может и на этот счёт существовали неизвестные ему правила. На шею привычным теплом легла ладонь, радужка глаз Кёджуро отливала янтарным пламенем, на которое Аказа мог бы смотреть вечно. – Я бы сказал – нужно. Они потянулись друг к другу одновременно, и в тот миг, несмотря на туманное будущее, Аказу затопило безусловным и беспредельным счастьем. Этой невероятной ночью, под этими звёздами, рядом с Кёджуро, который отдавал ему всего себя, Аказа поверил – их история не закончена. Объятия Кёджуро стали ёще крепче, ещё жарче, и Аказа, оторвавшись от его губ, негромко рассмеялся. – Полегче. Я же говорил, что нормальные люди не могут быть такими горячими, а ты что? – А я всегда хотел рассказать тебе правду. Набравшись смелости, Аказа обхватил рукой один из льнувших к нему хвостов, потёрся щекой о мягкую шерсть. Странно и хорошо. Закрыть бы глаза и раствориться в этом коротком моменте абсолютного единения. – Что сказал тебе ворон? – Сказал, что пришёл мой человек. Кёджуро смотрел неотрывно, явно не желая пропустить реакцию на такое заявление. Его ладони касались голой кожи рук и, казалось, следы от этой горячей ласки останутся навечно. – Ну, – с лёгким сердцем ответил Аказа, – с этим я спорить не буду. Он снова приник к мягким губам Кёджуро и течение времени ускользнуло: нельзя было сказать, минула сотня часов или несколько минут. Наверное, это тоже было частью сегодняшнего волшебства, но и оно имело границы. – Я провожу тебя, – тихим голосом сказал Кёджуро, когда небо едва-едва начало светлеть и в деревьях раздались первые песни утренних птиц. К этому времени они – прерываясь на разговоры и поцелуи – успели исходить не одну тропинку, но Аказе не хватило ни того, ни другого. Он сжимал ладонь Кёджуро в своей, и яростно гнал прочь мысль о прощании. Когда они подошли к главным тории, Аказа замер, не сводя с него глаз. Развернуться и сделать первый шаг вниз по лестнице казалось сейчас самым трудным действием в жизни. Он сглотнул гулкий комок в горле и с бешено колотящимся сердцем собрался было что-то сказать. Набрал воздуха, но спустя миг сомкнул губы. Слова не шли. Просить Кёджуро прийти к нему он не посмел. Аказа уже знал, чем это может обернуться: бывали случаи, когда ёкаи, не желавшие мириться с потерей, встречались с бывшими возлюбленными. Не дожидаясь возвращения памяти, они снова завязывали отношения и снова всё теряли. Совсем отчаянные предпринимали такие попытки не раз, но результат всегда был один – любопытство людей приводило к очередному витку забвения. Сколько раз можно было проверять на прочность собственные чувства? Единственным выходом для ёкая оставалось отпустить того, кого он любил. Природа возвращённых воспоминаний оставалось тайной, потому-то немногие рисковали всерьёз привязываться к человеку.    – Кёджуро, – прошептал Аказа, не понимая, что ещё можно сказать в такой момент. Улыбка Кёджуро была как яркий свет, падающий на лицо сквозь зелёную листву солнечным днём. Он поднёс к губам их ладони, поцеловал пальцы Аказы. Первым отпустил его и сделал шаг назад. – До встречи, Аказа. Мятущееся море эмоций улеглось. Аказа отступил, прошёл под тории и, спустившись на пару ступенек, обернулся. Вобрал в себя увиденный образ всем своим существом. – До встречи, Кёджуро. Я вспомню, думал Аказа под стук колёс, возвращаясь домой. За окнами поезда разгорался новый день, жаркий и сияющий. Обязательно вспомню. Вспомню. *** Сегодняшний зимний день выдался серым и бессолнечным. Холодный утренний свет падал сквозь панорамные окна ресторана, контрастируя с тёплым освещением внутри. Аказа оглядел зал: посетителей было немного, но это пока, основной наплыв начнётся к обеду, а больше всего загрузка будет вечером. Особенно сейчас, накануне рождественских и новогодних праздников, когда и туристов становилось больше и просто тех, кто хотел провести вечер вне дома. С его места за стойкой не особо можно было рассмотреть панораму Токио, раскинувшегося внизу, зато переменчивое небо во всю ширину и высоту окон всегда рядом, стоило лишь немного перевести взгляд. Аказа сменил работу около года назад и здесь – в ресторане при отеле, словно зависшем между землей и небом – ему нравилось гораздо больше. График удобнее, зарплата чуть выше – как ни посмотри, условия тут явно было лучше, но несколькими месяцами ранее он вдруг стал задаваться вопросом, с чего вообще его потянуло на перемены в жизни. Он ушёл с прежней работы, стал жить на новом месте в более просторной квартире, но что подтолкнуло его действовать, он не понимал. Разве не должна существовать какая-то причина? Но мотивы собственных поступков стали для него загадкой. И это была не единственная странность: что-то ненормальное происходило с ним, чего не случалось ранее. С приходом осени Аказа стал замечать за собой изменения, которые ему совсем не нравились. Он всё чаще становился каким-то спокойно невесёлым и как будто тяжёлым на подъём, мало что по-настоящему радовало и приносило удовольствие. Вне работы, находясь дома, он бывало зависал в моменте. Стоя на балконе или сидя за столом и глядя в окно, он наблюдал окружающий мир, и уныние охватывало такое, что хоть на стену лезь. Непонятное ощущение, словно он забыл или потерял что-то важное, обрушивалось на него внезапно, а минув, оставляло Аказу в недоумении. Он словно чего-то ждал, или по чему-то скучал. В общем, он страшно тосковал по неизведанному, и это было совершенно не в его характере. Отбросить эти чувства не получалось, они возвращались неизбежно, как волны океана снова и снова накатывающие на берег. Бонусом добавились головные боли, и всё это не лезло ни в какие ворота. Аказа болел-то несколько раз за всю жизнь, так что странные приступы вызывали и раздражение, и некоторые опасения: с чего вдруг он стал таким чувствительным. С походом к врачу он тянул, рассчитывая, что всё пройдёт как-то само собой. В зал зашёл господин Цугикуни, и Аказа, встретившись с ним взглядом, едва заметно поклонился. Вот, кстати, с его нынешним непосредственным начальником тоже был интересный момент. Они редко общались, чётко держа субординацию, но каким-то образом он угадывал настрой Аказы. Именно господин Цугикуни предложил перейти к нему, когда Аказа только начал задумываться о том, чтобы оставить работу в суши-баре: Доума тогда прочёл целую лекцию, как нехорошо переманивать работников, пусть все они и работают на господина Музана. И именно он несколько месяцев назад подошёл к стойке Аказы и спросил, всё ли в порядке: потому что выглядит он печальным. Печальным! Сказать, что Аказа удивился, значило сильно преуменьшить его реакцию. Собравшись, он заверил, что всё с ним прекрасно, но даже сейчас не был уверен, поверили ли ему. Честно говоря, подобная проницательность начальства впечатляла и где-то даже пугала. При своей кажущейся отстранённости и отсутствии пристального внимания, господин Цугикуни умудрялся замечать то, что остальным было не под силу. Тем не менее, Аказа ни разу не пожалел о своём решении работать под его началом. Подошла Накиме с заказом на коктейли, и Аказа задвинул в дальний угол тревожащие мысли, легко включился в работу. Всё же его неистребимый оптимизм никуда не делся, отчего казалось, что новый день, набиравший ход, может стать лучше, чем предыдущие. В разгар вечера, когда небо за окнами стало непроглядно чернильным, Аказа ощутил лёгкую усталость: не физическую, а скорее эмоциональную. Он уже давно научился отгораживаться от окружающего шума и сворачивать затянувшиеся беседы возле стойки бара – вежливо и непреклонно, но большой наплыв людей всё-таки иногда сказывался. Он заканчивал с очередным заказом, когда краем глаза зацепился за яркую вспышку слева. Бросив взгляд в ту сторону, увидел мужчину, только что севшего на крайний высокий стул. Стало понятно, что привлекло внимание: цвет волос был, ну просто что-то с чем-то. Аказа быстро отвернулся, не желая откровенно таращиться, но тут же возникло желание посмотреть снова. Нужно сильно заморочиться, чтобы сотворить такое: светло-золотое с ярко-красным, не хочешь, а заметишь. Какой-то китайский новый год. Или огонь. Или анимешный кицуне. С чего вдруг полезли эти сравнения, Аказа и сам не понял: так-то клиенты по большей части оставляли его равнодушным, но. Но. Он оставил на стойке заказ Накиме и, нацепив нейтральное выражение лица, подошёл к сидящему мужчине. Тот опирался локтями на стойку и читал что-то в смартфоне, держа его в правой руке. – Здравствуйте, – начал Аказа с заученной фразы. – Выбрали что-нибудь? Мужчина вскинул голову – он оказался моложе, чем думалось – и, откладывая смартфон на стойку, посмотрел прямо в глаза. – Здравствуйте, – он открыто улыбнулся, и сердце Аказы неожиданно дрогнуло, словно резонируя на это мягкое и откровенное внимание. – Если честно, нет. Доверюсь вашему выбору. Давайте что-нибудь не сладкое, с джином.  Подобные пожелания не были в новинку, иногда клиенты оставляли выбор за барменом, хотя сейчас Аказа предпочёл бы услышать конкретное название: почему-то было интересно услышать, что нравится этому посетителю. – Это я могу, – тем не менее, легко согласился он. Отступил в сторону, занялся приготовлением коктейля. Сначала хотел сделать что-то необычное, но вдруг передумал, остановившись на простом варианте с грейпфрутовым соком. Через пару минут он поставил заказ перед Огоньком: так, внезапно для самого себя, Аказа окрестил этого клиента. Иногда с напарником – сейчас Накиме, а раньше Гютаро – они придумывали прозвища для постоянных посетителей, но вот чтобы так, сразу и на ровном месте, такое случилось впервые. – Вкусно! – попробовав коктейль, объявил Огонёк: так непосредственно и искренне, что Аказа не сдержал удивления. – Да ладно, это же буквально базовый коктейль. – Но если действительно вкусно? – Аа, я понял. Вы, наверное, не очень привередливый, – не удержавшись, лёгким тоном поддел Аказа. Тут же подумал, не покажутся ли обидными его слова, "прочитают" ли их как шутку? Он поспешил исправить положение, добавив: – Иногда клиенты хотят, чтобы их удивили. – Мне это не нужно, – пожал плечами Огонёк. Короткая прядь волос всполохом искры выбилась у него из низкого хвоста, и Аказа задержал на ней взгляд. В мыслях словно мелькнуло какое-то забытое воспоминание, но ухватить его не получилось. – Но возможно вы правы, я вообще не часто пью. – А сейчас, значит, есть повод? – Там снаружи уже настоящий снегопад, – с восторгом начал было Огонёк и тут же остановился. Секундная пауза, достаточная для того, чтобы пересечься взглядами, уловить настроение друг друга – и он рассмеялся одновременно с Аказой. – А, так это повод? – Я не… – Снег зимой. С ума сойти! – Подождите, я не оттуда начал. – Ладно, давайте ещё раз, – посмеиваясь, предложил Аказа. Зачастую он избегал первым завязывать разговоры за стойкой, но сейчас возникло отчётливое желание послушать человека, сидящего перед ним. – Я когда-то жил в этом районе, а сегодня снова здесь оказался. Побродил по знакомым местам, но из-за снега немного поменял планы. И вот, – Огонёк повёл рукой, будто говоря, "так я здесь и оказался". – Кажется, понимаю. Что-то вроде встречи с прошлым? – Можно и так сказать. – Ааа… наверное поэтому мне показалось знакомым ваше лицо, – нечаянно для самого себя сказал Аказа, и в тот же миг понял, что да, так оно и есть. Они точно где-то виделись, но воспоминание было, как забытый сон: ни вспомнить точно, ни удержать в памяти. – То есть, хочу сказать, я тоже живу в этом районе. – Правда? – уточнил Огонёк, помешивая лёд в высоком стакане. На Аказу он не смотрел. – Да, без шуток. Он что, сомневается? Думает, это выдумка? Или такой сомнительный подкат? Аказа решил прояснить этот момент, но тут Огонёк вскинул голову, и слова замерли на губах. Неужели этот взгляд предназначался ему? Даже захотелось обернуться и проверить, нет ли кого-то за спиной, потому что вот так на Аказу ещё не смотрели. Так по-доброму и ласково, с таким искренним интересом и беззастенчивой прямотой, что он мгновенно расслабился, ощутил себя в безопасности. – Может, вы правы, – Огонёк улыбнулся и словно маску надел: то выражение, которое не оставило Аказу равнодушным, пропало с его лица. – Я жил рядом с парком, там ещё бейсбольная площадка, знаете? – Знаю! Я тоже живу там совсем рядом. – Наверное, где-то в парке виделись. У вас собаки случайно нет? –  Нет, я кошатник. – Тут я с вами, – сказал Огонёк, и отчего-то Аказе понравилось это совпадение. – Ну, мы могли и супермаркете пересечься. – Какой-то момент точно был. Конечно, если бы мы были знакомы, я бы вас запомнил, а так не… – Откуда такая уверенность? – Огонёк не сводил взгляда, но его интерес был приятен: никакой неловкости или раздражения, наоборот – пусть бы он смотрел так и дальше. – Кажется, кто-то напрашивается на комплимент, – ступил на тонкий лёд Аказа. Если он ошибся, если поспешил с выводами, то сейчас общение могло развалиться, едва начавшись. – Уверен, с вашей внешностью сложно остаться незамеченным. – Могу сказать то же самое, – усмехнулся Огонёк, и Аказа подумал, как же давно не случалось у него такого непринуждённого и лёгкого общения, оно шло само собой, разливалось живым ручьём. – Не буду спорить… Хотя вот вы меня не помните. Значит, не такой я заметный. Нет, держать себя в руках у Аказы сегодня определённо никак не получалось. Он рисковал, но в тоже время кайфовал от того, как всё шло, словно танец с идеально подходящим тебе партнёром. Накиме пришла с очередным заказом, и его фраза осталась без ответа. Впрочем, хватило и взгляда. У Огонька был необычный цвет глаз: светло-светло карий, в тёплом и приглушённом свете ламп отливавший оранжевым. Яркое пламя, магнитом притягивавшее Аказу. Несмотря на то, что дальше он то и дело возвращался к приготовлению коктейлей, разговор с Огоньком после пауз продолжался свободно и легко. Аказа удивлялся совпадениям: когда-то они ходили одними и теми же дорогами, им нравились одни и те же места. Например, тот небольшой магазинчик на углу, работающий до позднего вечера, или место в парке, с которого открывался вид на тихий пруд, или старый храм рядом со станцией метро. Он не постеснялся спросить, нравится ли Огоньку на новом месте, и ответ прозвучал с явным сожалением. – Здесь мне нравилось намного больше. Чуть позже Огонёк попросил терминал, рассчитался к тому времени уже за два коктейля. Аказа забрал пустой стакан, задержался напротив. Как же хотелось наплевать на условности, прямо спросить номер телефона и посмотреть на чужую реакцию. Но это будет слишком. Наверное. Или нет? Так и не решившись, Аказа сказал то, что часто говорил другим: – Приходите ещё. Огонёк поднялся, отчётливо помедлил. – Обязательно. Тоже общая фраза, но в этом случае Аказа поверил. Беспокойные эмоции улеглись тихой водой, сменились внутренней уверенностью: они точно встретится снова. Откуда взялось это знание, объяснить было сложно, но сомнений не существовало. Аказа провёл Огонька взглядом и, когда тот пропал из виду, в зале как будто даже сумрачнее стало. Вот это он влип! Одна встреча, один разговор, а он уже поплыл. Когда такое в последний раз-то было? Пусть Аказа и предпочитал действие размышлениям, но голову терял редко. Он, однако, ничуть не расстроился, уверившись в своей увлечённости, напротив – наконец-то, ему было по-настоящему интересно. Наконец-то, появился кто-то, кого он хотел увидеть снова. И всё же, нужно было спросить хотя бы имя! Поздно вечером, вернувшись домой, Аказа не стал снимать куртку. Он зажёг свет на кухне, поставил чайник и вышел на балкон. Убирая наметённый пушистый снег, взглянул на открывавшийся с третьего этажа вид: запорошенный белым парк казался сказочным в свете ночных фонарей. Люди, которых заметил Аказа на дорожках, совсем не мешали волшебному очарованию. Снег он любил, но терпеть не мог холод, кто-то спросил его когда-то, разве не противоречит одно другому. Аказа никакого противоречия не видел: холод, особенно в квартире, он едва выносил. Позже он стоял на балконе с чашкой горячего чая, и на ум пришли слова Накиме. Как она была уверена, что они с Огоньком старые друзья или хорошие знакомые, и не сразу поверила, что сегодня они впервые говорили друг с другом. Аказа не очень представлял, как всё выглядело со стороны, но впечатлению Накиме доверял: разве он сам не ощутил он нечто похожее? С Огоньком он говорил свободно и с удовольствием, и охотно повторил бы это снова. И ещё один вопрос крутился у Аказы в голове: сколько продлится его вспыхнувший ярким фейерверком интерес и во что он превратится. *** Последняя неделя февраля выдалась солнечной и тёплой, и Аказа с удовольствием сменил автобусные поездки на пешие прогулки. Для того чтобы прийти на работу вовремя приходилось вставать раньше, но с этим проблем не было. Ему нравилось пересечь парк, где птицы пели уже совсем по-весеннему, и идти вдоль просыпающихся улиц с их утренней суетой. Домой он обычно возвращался на автобусе, но сегодня, оказавшись после рабочего дня на улице, решил обойтись без него. В планах было зайти в супермаркет, а ради этого всё равно пришлось бы выйти на одну остановку раньше. Да и потом, завтра был выходной, спешить некуда: и спать можно лечь позже, и утром проснуться без будильника. Аказа застегнул куртку под горло, поправил лямку рюкзака и пошёл по тротуару в свете вечерних фонарей и шуме людских голосов. Отель стоял на оживлённом проспекте, но Аказа уже хорошо изучил этот район: несколько поворотов, и он окажется на узких и тихих улицах. С собой у него был квадратный бумажный пакет: сувенир от господина Цугикуни, вернувшегося из короткой поездки в Киото. Такой же, по крайней мере с виду, получила и Накиме, и у неё на пару с Аказой не получилось скрыть удивление. Они откровенно смутились, похоже,  позабавив своего непосредственного начальника. Впрочем, сложно было сказать наверняка: точно распознавать эмоции господина Цугикуни по-прежнему было нелегко. Несмотря на любопытство, Аказа не стал рассматривать подарок на работе и решил подождать до дома. Зайдя в квартиру, он первым делом вымыл руки и переоделся. Несмотря на поздний час, по привычке поставил чайник и, пока закипала вода, разобрал покупки. Наконец-то, дошла очередь до подарка. Аказа поставил пакет на стол и достал из него две коробки, завернутые в светло-серую с синими узорами бумагу. Внутри оказались традиционные сладости из Киото: ёкан и яцухаси, оба со вкусом матча. Как-то на работе он упомянул, что любит едва ли не всё именно с этим вкусом, интересно, был ли выбор господина Цугикуни случайным или он запомнил слова Аказы? В любом случае, было приятно. К сладкой выпечке и тортам он был равнодушен, но традиционные сладости обожал. Аказа залил закипевшую воду в чашку с заваркой и распечатал коробку с ёканом, выложил на блюдце пару зеленоватых полупрозрачных кубиков. Снова заглянув в пакет, достал небольшую белую коробочку и не похоже, чтобы это было что-то съестное. Открывая её, Аказа ощутил себя ребёнком, получившим неожиданный подарок. Он вытряхнул на ладонь что-то небольшое, надёжно упакованное в мягкую бумагу. Осторожно развернул ту, и в руке у него оказалась фигурка кицуне. Аказа видел раньше кицуне-омикудзи в храмах, но эта отличалась от них: его фигурка была оранжево-золотистой, а не белой и уютно спала, обернувшись трёмя хвостами с тёмными кончиками. Не нужно было уметь разбираться в искусстве керамики, чтобы оценить её изящество и красоту. Телефон тренькнул несколькими подряд входящими сообщениями, и, открыв их, Аказа фыркнул в голос. На присланном фото была фигурка чёрной кошки, она сидела, подняв голову и довольно зажмурившись, будто нежась на солнце. «Это какой-то намёк?» «Я разве похожа??» «У тебя такая же?» Всплеск эмоций от обычно непробиваемой Накиме повеселил Аказу. Он поставил кицуне на стол, сделал фото и отправил в ответ. «Думаю, на лису я не похож. Вряд ли тут есть скрытый смысл». «Но мне нравится подход, босс каждому выбрал что-то своё». Ответ пришёл почти сразу же. «Точно, умеет он удивить. Но понять мне его сложно, никаких эмоций на лице». «Мне тоже, если тебя это утешит. Зато говорит он прямо, если что. Работать с ним отлично, разве нет?» «Не жалуюсь, – поставила смеющийся эмодзи Накиме. – Ну ладно, хороших выходных». «И тебе». Аказа отложил телефон, засмотрелся на фигурку. Если кицуне кого и напоминала, то конечно Кё… Огонька. Да твою ж! Это когда-нибудь закончится? Сколько можно уже? Рассердившись на самого себя, Аказа отвернулся, отошёл от стола и открыл дверь на балкон. Взял чашку с чаем, ёкан и вышел наружу. Пристроил перекус на полке, где в тёплое время года стояли несколько растений в горшках, и облокотился на перила. Серьёзно, это уже чересчур. Нужно просто перестать думать о нём. Просто не вспоминать, забыть, переключиться на кого-то другого. Аказа никого и никогда так не хотел увидеть снова, но, похоже, желание было односторонним. Вот уже два месяца прошло с той памятной встречи, но новой так и не случилось. Поэтому нужно выбросить Огонька из головы. С его дурацкими бровями. С его дурацким цветом волос. И с его глазищами в пол-лица, которые смотрели так, что Аказа почувствовал себя особенным. И с его улыбкой, словно зажигавшей свет радости внутри. Чёрт! Аказа выдохнул, свесив голову. Если бы он курил, то сейчас в его руке была бы сигарета. Вместо этого он выпрямился и, взяв чашку, сделал несколько глотков чая. Попробовал ёкан: тот оказался ожидаемо вкусным, с едва-едва уловимой горечью. Что же ему делать? Как можно было так бесповоротно увлечься кем-то после одного, самого обычного разговора. А после не просто надеяться на новую встречу, а верить в то, что она обязательно случится. Аказа не считал себя хорошо разбирающимся в людях, но Огонёк произвёл на него впечатление человека честного и прямого. Из тех, кто говорит то, что думает, и делает то, что говорит. Но возможно Аказа ошибался, и чужое "обязательно" было лишь вежливостью, а не обещанием. Он не сидел отшельником дома. С месяц назад Аказа сходил на что-то вроде свидания, правда, скорее из-за раздражения, чем из-за большого желания. И всё бы ничего, но как же было невыносимо скучно, не покидало ощущение пустой траты времени. В общем, с подобными экспериментами "просто чтобы" Аказа пока завязал. Он словно откуда-то знал, как хорошо может быть двоим, и не хотел соглашаться на меньшее. Хотя откуда ему знать? Закончив с перекусом, Аказа вернулся в квартиру, закрыл за собой дверь на балкон. Вымыл посуду и разобрал оставленные на столе упаковки. Взял фигурку кицуне, раздумывая, куда лучше ту поставить. Место для неё нашлось в спальне: на полке напротив кровати, рядом с парочкой фото в простых золотистых рамках. Засыпая, Аказа снова подумал об Огоньке, и в который раз не смог сопротивляться мыслям о нём. Хотелось увидеть его, провести с ним время и узнать, насколько близок он к тому образу, который Аказа невольно создал в своём воображении. Вопреки здравому смыслу, казалось, что разочарования не будет. Холодно. Оставаясь на грани яви и сна, Аказа натянул на плечи сползшее одеяло и перевернулся на другой бок. Не открывая глаз, подвинулся ближе к Кёджуро, безотчётно стремясь прижаться к нему голой кожей и ощутить живое, любимое тепло. Рядом никого не было. Аказа сонно приоткрыл глаза, посмотрел на непримятую подушку рядом. Ничего не понимая, он приподнялся на локте, огляделся. Спальня полнилась тишиной, предрассветными сумерками и устоявшимся одиночеством. – Кёджуро? – вполголоса потеряно позвал Аказа. В тот же миг на него обрушилась невиданная ранее боль. Голову словно пронзили раскалённой спицей, а затем ещё раз, и ещё, и ещё. Аказа рухнул обратно на кровать. Зажмурился, безотчётно стиснул голову ладонями. Всё вокруг исчезло заслонённое невыносимой пыткой, и во всём мире не осталось ничего, кроме разрывающей его голову боли. Он оказался вне времени и пространства, едва осознавая самого себя и, когда стало казаться, что дольше он просто не вынесет, дикая мука закончилась так же внезапно, как и началась. Аказа распахнул глаза, резко и глубоко вдохнул, будто вынырнув над поверхностью воды. Не рискуя сразу двигаться, он водил глазами по комнате, медленно приходя в норму. Текли минуты, и привычный мир вновь возводил свои стены. Вокруг него всё осталось прежним, изменился лишь он сам. Он вспомнил. Аказа провёл ладонью по лицу и вытер влажную от слёз щёку. Воспоминания вернулись, они снова принадлежали ему, и он купался в них, наконец-то ощущая себя цельным. Теперь он понимал, чего ему подсознательно не хватало в минувшие месяцы, о чём он так невыносимо тосковал. Перевернувшись на спину, Аказа расплылся в счастливой улыбке и повторил, будто пробуя на вкус, одно имя: – Кёджуро. Он перекатился на свою сторону кровати, схватил лежавший на тумбочке телефон. Задумался лишь на пару секунд, и нужный номер легко вспомнился – память на цифры у Аказы была феноменальной. Длинные гудки, казалось, тянулись бесконечно долго, а затем в трубке прозвучало осторожное: – Да? – Кёджуро сегодня на смене? Напряжённое мгновение тишины разбилось шумным вздохом и насмешливым: – Ты на часы смотрел? Аказа отклонил телефон, глянул на экран. – Чёрт! – Вот именно, – подтвердил Тенген, но без недовольства. – Подожди минуту. Он что-то кому-то сказал, но приглушённых слов было не разобрать. Наверное, рядом была его девушка, или две, или.... Нет, вникать в это Аказа не хотел. Для него оставалось загадкой, как в таких отношениях все умудрялись быть довольными, но если им подходит, почему нет. Сам он был жутким собственником, пусть и старался не транслировать это уж слишком часто. – Вспомнил, значит? – больше не понижая голоса, спросил Тенген. Видимо, он вышел в кухню или другую комнату. – А кто-то сомневался? – Само собой. Не все же такие, как Ренгоку – «Аказа вспомнит», «Аказа вспомнит». От услышанных слов потеплело на душе, и желание тут же обнять Кёджуро стало непереносимым. – Знаешь, где он? – У нашей смены сегодня выходной, так что он у родителей. Вернее сказать, в храме. – Я думал, он переехал куда-нибудь, – рассеяно пробормотал Аказа. – Ага, конечно! Ренгоку ждал, что ты вот-вот вспомнишь и ничего не хотел начинать заново… дурачок. Я смотреть уже не мог на эту грустную морду, и как помочь не знал. Да и чем тут поможешь. – Я не… – Виноват, – сурово припечатал Тенген, и Аказа не стал спорить или оправдываться. – Могу я повозмущаться на правах лучшего друга? Он даже к тебе пошёл, хотя знал, чем это может обернуться. – А я снова на него запал. Всё время ждал, когда придёт ещё раз. Аказа говорил вполголоса, скорее, для самого себя. Пусть теперь он видел полную картину, но всё равно он никогда до конца не сможет понять, каково пришлось Кёджуро. – Вообще не удивлён, – заявил Тенген с явной ноткой гордости. – Ты с первой встречи к нему неровно дышишь. – Я поехал, – быстро сказал Аказа, вылезая из постели и жалея, что рядом с Кёджуро нельзя было оказаться по щелчку пальцев. Преодолеть разделяющее их расстояние в одну секунду, как по волшебству. – И спасибо. Он нажал кнопку отбоя, поспешил в ванную. Собрался за рекордное для себя время и, выйдя на тихую и безлюдную пока ещё улицу, быстрым шагом пошёл к станции метро. Несмотря на бодрящую утреннюю прохладу, Аказе было тепло. *** Каждая минута в дороге была наполнена для Аказы ожившими воспоминаниями. Он перебирал их в мыслях, и они – яркие и живые – наполняли его счастьем. Всё равно, что посреди бескрайней пустыни найти оазис с чистой водой и снова ощутить себя живым. Он думал о своей жизни за прошедшие месяцы: он никому не принадлежал, был свободен и волен делать что угодно, но не хотел ничего. Сейчас в голове Аказы возникали десятки планов и сотни желаний – и всё благодаря Кёджуро. Даже та короткая зимняя встреча, когда он остался неузнанным, словно пробудила Аказу от скучного сна. Он попробовал представить его реакцию на своё появление, но воображение штормило от одной картинки к другой, так что он бросил мечтать. Всё равно реальность будет лучше. Почти час спустя Аказа вышел на платформу и поднялся по эскалатору к площади возле станции. Не мешкая, сразу же пересёк дорогу и пошёл тем самым маршрутом, что и в прошлый раз: через парк к жилым кварталам. Той жаркой августовской ночью деревья на аллеях закрывали звёзды, а сейчас тянулись к небу графикой голых ветвей. К высокому холму Аказа подошёл быстрее, чем ожидал: то ли так спешил, то ли путь показался короче, потому что был теперь знаком. Он пошёл вдоль дороги, рассматривая холм при свете дня. Сейчас он производил совсем иное впечатление, ничего таинственного, обычное тихое место на окраине Токио. С каждым шагом Аказу настигало узнавание. Пешеходный переход через дорогу. Храмовая табличка. Красные тории, стоящие на границе двух миров. Склонив голову, он прошёл под ними и стал подниматься по лестнице в свете солнечных лучей, окружённый щебетом птиц. Достигнув знакомой развилки, Аказа остановился. Снова пойти налево? Или сегодня выбрать другой путь? Он желал найти Кёджуро как можно скорее, а не бродить по территории храма и, чего доброго, разминуться с ним. За спиной раздался звук шагов, и Аказа резко обернулся. Подсознательно он, конечно, ожидал увидеть Кёджуро, но нет. По лестнице, держась за руки, поднимались мужчина с женщиной. Наверное, посетители здесь не такое редкое явление, как предполагал Аказа. Он отступил в сторону, и пара прошла мимо него вверх по центральной лестнице. В тот момент, когда Аказа всё-таки решил пойти тем же путём, за его плечом мелькнула быстрая тень. Чёрный ворон плавно развернулся, сел на ветку дерева напротив. Склонив набок голову, посмотрел на Аказу. Нет, это не было игрой воображения, он отчётливо ощущал на себе внимание птицы. – Проведи меня к Кёджуро, – попросил Аказа. Ничего странного в том, чтобы разговаривать с вороном, он не видел. – Пожалуйста. Птица повертела головой, словно раздумывая на его словами, а потом перелетела на другое дерево, в сторону уходящей налево дорожки. – Сюда? – уточнил Аказа, двигаясь следом. Ворон перелетел ещё дальше и, сложив крылья, издал негромкий звук. – Так же как в прошлый раз? Ворон оставался на месте, внимательно наблюдая, и Аказа больше не сомневался. Вымощенная камнем дорога привела его к невысоким тории, и чем дальше он шёл, тем сильнее билось сердце. В этот момент он жил только одним – ожиданием неминуемой встречи. Ступени наверх, то же самое деревянное строение. Поднявшись, Аказа перевёл дыхание и тихо пошёл вдоль стены. Сейчас, сейчас, сейчас – в такт каждому шагу стучало в мыслях. Он вышел из-за угла и замер, увидев Кёджуро. Тот стоял на том же месте, что и в прошлый раз, снова одетый в красное с белым, но сейчас он выглядел как самый обычный человек. Рядом на энгаве высились ряды эма и стояла корзина. Ступив на засыпанную мелким гравием площадку, Аказа пошёл прямо к нему. Кёджуро держал в руке одну эма, смотрел на неё и не оборачивался. Эта его особенность – иногда погрузившись в мысли, не слышать ничего вокруг – похоже никуда не делась, и Аказа улыбнулся, радуясь узнаванию. Их разлука длилась полгода: не такой уж долгий срок, но для Кёджуро, что бы он ни говорил, эти дни наверняка были наполнены сомнениями и страхами. И сейчас Аказа больше всего хотел сказать ему, что эти дни прошли. Когда между ними оставалось несколько метров, Кёджуро вздрогнул, очнувшись, и повернулся на звук шагов. Его глаза расширились, в них отразилось столько всего, что сердце Аказы рвалось в клочья. Он остановился напротив, улыбка дрогнула из-за охватившего волнения: – Кёджуро, – как же хорошо было снова произнести его имя: – твой человек пришёл. Не говоря ни слова, Кёджуро отложил эма в сторону и, будто всё ещё сомневаясь в происходящем, легко коснулся пальцами лица Аказы. Помедлив, обхватил тёплыми ладонями и подушечкой большого пальца провёл по линии скулы. – Да я это, я, – проворчал Аказа. Прикрыл на миг глаза, растворяясь в шёлковой ласке. – И я вспомнил. В тот же миг он угодил в объятия Кёджуро, и, кажется, они ещё никогда не были такими крепкими. Аказа тут же сомкнул руки за его спиной, прижался теснее. Уткнулся носом в тёплый изгиб шеи и расслабленно выдохнул, как в конце долгой и трудной дороги. Мягкие губы прижались к виску, а потом Кёджуро стал целовать его медленно и бережно, будто узнавая заново. – Ты так и будешь молчать? – не изменяя себе, спросил Аказа. Может, его болтливость и была чрезмерной, но Кёджуро никогда не жаловался. Он посмотрел ему в лицо, лучась таким светом счастья, что Аказа едва не зажмурился. – Я рад, что не ошибся. Что ты вспомнил так быстро… Мне было очень тяжело. Кёджуро всегда прямо говорил о своих чувствах. Он не играл словами и сейчас они, простые и откровенные, лезвием клинка полоснули Аказу. – Я знаю! То есть, конечно, не знаю ничего, могу только попробовать представить… Если бы я мог, я бы вспомнил раньше! Я бы… – Ничего, мне всё подходит. Неотрывный взгляд Кёджуро Аказа ощущал кожей: наверное, он с закрытыми глазами смог бы сказать, куда тот направлен – щека, губы, шея. Нужно будет позже проверить на практике свою теорию. – Я тоже тебя ждал, – не удержавшись, отчаянно сболтнул Аказа. – В смысле? – Ты обещал прийти ко мне работу снова, но пропал… Сейчас-то я всё понимаю, но ещё пару дней назад не знал уже, что думать! Вдруг с тобой что-то случилось? Чёрт, да может, тебя поезд сбил, и ты… Кёджуро от души рассмеялся, стиснул его в объятиях и тут же отстранился, заглянул в лицо. – Снова твоё буйное воображение. – Что смешного? – проворчал Аказа. Хотел ущипнуть Кёджуро за то самое местечко на изгибе талии, но помешали слои мудрёной одежды. – Я не хотел думать такие ужасы, но я поверил тебе. А ты выглядел, как человек, который не даёт обещания просто так. – Не думал, что ты… Кёджуро замялся, подбирая верное слово, и Аказа ему помог: говорить о своих чувствах он тоже не стеснялся. – Угу, я тоже не думал. Но я почти влюбился в тебя снова. Одной встречи хватило. – Я собирался прийти ещё раз, – сказал Кёджуро, и словно тень легла на его лицо. Аказа чутко уловил смену настроения и ждал продолжения. Его ладони молчаливой поддержкой неподвижно лежали на плечах Кёджуро. – Я знал, что лучше так не делать… Даже мама прямо запретила, хотя никогда до этого не вмешивалась. Она просила подождать ещё, не спешить. Сказала, довериться тебе и я согласился… Дал себе время до весны, чтобы как-то обозначить срок, и так стало немного легче. Воображение Аказы рисовало картину новой встречи, и того, что могло бы случиться дальше. – Хорошо, что ты не пришёл. – Но ты этого хотел. – Да мало ли чего я хотел! Это же мрак, ну представь. Я бы, наверное, был счастлив, а ты? Аказа покачал головой, ужасаясь подобной перспективе. Нет, нет, нет. Кёджуро не заслуживал такой проверки на прочность. – Был момент, когда я подумал: пусть ты найдёшь кого-нибудь другого, тогда бы я знал, что ждать мне нечего и нужно привыкать к тому, что есть. – Вообще-то, я сходил на пару свиданий, – честно признался Аказа, сжимая плечи Кёджуро. Он всё ещё не насытился вернувшейся близостью и не хотел разрывать физический контакт. – Но пришёл к выводу, что меня все бесят. – Точно все? Аказа снова без проблем считал изменившийся настрой их разговора. Усмехнувшись, сказал негромко доверительным тоном: – Кроме избранных... Знаешь, что я сделал после неудачного свидания? Пришёл домой и грустно подрочил на тебя. Кёджуро неожиданно залился румянцем – Аказа чуть не сдох от умиления – и рассмеялся. Один звук его голоса возвращал ощущение счастья, по которому он так скучал. – Грустно – это как? – Это когда ты делаешь и тебе стыдно, но всё равно продолжаешь, потому что нравится. – Впечатляет. – Хватит ржать, – Аказа сам вдруг смутился, но не сожалел о своей откровенности. Запустив ладонь в яркие пряди, он легко потянул их на себя. – Лучше поцелуй меня. И Кёджуро поцеловал. Сначала прижался губами к виску, щеке, прошёлся по линии челюсти, а потом приник к губам, толкнулся языком в рот. Снова обретя друг друга, они целовались жадно и долго. Кёджуро был живой водой, и Аказа пил его, пока хватало дыхания. А затем ещё. И ещё. – Поможешь мне? – отстранившись, спросил раскрасневшийся и взъерошенный его стараниями Кёджуро. Его ладони лежали на спине, и Аказе казалось, что он чувствует их жар сквозь футболку с курткой. – Само собой. А что надо? Кёджуро засмотрелся на него и отпустил с явным сожалением. Аказа хорошо помнил этот обманчиво спокойный взгляд и что он означает: им бы только добраться домой, закрыть за собой дверь и тогда тлеющий огонь разгорится с новой силой. – Нужно отнести чистые эма на главную территорию, это для продажи. Аказа наконец-то обратил внимание на что-то кроме Кёджуро. Взял одну из деревянных табличек с изображением символа наступившего нового года, повертел в руке. – Давай. Я тоже хочу загадать желание. – Потом покажемся тут родителям, если ты не против? – Только за. – Потом зайдём на минуту к ним, хочу забрать кое-какие вещи. – Как скажешь, – Аказа уже вовсю улыбался. – А потом поедем домой. – Обязательно. Но знаешь, что, Кёджуро? – Аказа поймал открытый, сияющий золотом взгляд и бесстрашно сказал: – Я уже дома.