Код синий

В жизни полно вещей, которые не поддаются логике. Ну вот скажите: почему после затяжного дождя небо кажется выше, хотя вы знаете, что это не так? Почему запах сырой земли пахнет домом, в котором вы никогда не жили? И почему один единственный человек вдруг становится важнее всего на свете? Это не выбирают. Это просто случается. В какой-то вторник. В какой-то дождь. И ты вдруг понимаешь, что мир стал хрупким. Потому что теперь тебе есть что терять. Эмма замерла на прогнившем крыльце. Каждый шаг давался ей так, будто она ступала по тонкому льду. Пистолет в её руке казался продолжением дрожи, которая жила где-то глубоко в груди, но не вырывалась наружу. Она смотрела на дверь, рассохшуюся от времени и дождей, - и знала, что за ней находится Реджина. Всего несколько метров. Несколько досок. Несколько ржавых гвоздей, которые ещё держали этот покосившийся дом, хотя, по всем законам здравого смысла, он должен был рухнуть ещё годы назад, похоронив под собой все секреты. Дэвид стоял рядом, его дыхание было ровным, но Эмма чувствовала, как напряжение пропитывает воздух, делая его густым, как смола. Внутри неё боролись два голоса: один кричал «скорее, пока не поздно», другой шептал «ты не готова, ты никогда не будешь готова». И между ними, в этой тишине, которая длилась всего секунду, но казалась вечностью, она вдруг поняла, что боится не пули и не убийцы. Она боится открыть дверь и увидеть, что опоздала. – Готов? - спросила Свон. – Готов, - кратко ответил Дэвид. Она уже взялась за ручку двери, когда рация на поясе Дэвида ожила. – Всем постам, внимание. Поступило сообщение о возможном местонахождении подозреваемого Виктора Уэйла. Торговый центр на западной стороне. Охранник сообщил, что мужчина, похожий по описанию, пытался купить препараты по поддельному рецепту. Повторяю: возможное местонахождение - торговый центр, западный въезд. – Это ловушка. – Или нет, - Нолан смотрел на рацию, потом на неё. – Мы не можем игнорировать. – Мы можем, - голос Свон стал тверже. – Она здесь. Я это чувствую. – Чувство - не доказательство, - Лерой стоял у машины, сжимая в руках телефон. – Если мы проигнорируем, а это действительно он, мы снова упустим его. Может быть, навсегда. Девушка не отрывала взгляда от двери. Каждая клетка её тела кричала: Реджина там, за этими гнилыми досками. Она чувствовала, как каждая секунда превращается в петлю на её собственной шее - секунда промедления, и Уэйл сделает что-то непоправимое. Но Дэвид смотрел на неё предупреждающим взглядом. И Лерой был прав. Если они ошибутся, если ворвутся не туда, спугнут его, то он исчезнет. Растворится в лесу, как дым. И тогда Реджину не найдёт никто.  – Поезжай, - сказала она Лерою. – Проверь. Если это он - бери, не жди нас. Мы остаёмся здесь. Дверь была заперта с внутренней стороны. Эмма толкнула, та не поддалась. Глупо было бы. Она обошла дом, заглянула в окна. Все были заколочены досками, прибитыми изнутри. Было только одно, которое пропускало свет. Маленькое, при его разбитии не получилось бы проникнуть. Единственный вход - дверь, которую кто-то запер, оставшись внутри. Или выйдя через другой выход. – Чёрт, - прошипела Эмма. – Он забаррикадировался. – Или её там нет. Может, он увёз её куда-то ещё. – Нет, - Эмма покачала головой. – Она должна быть здесь. Нам нужно вскрыть дверь. – У нас нет инструментов, - сказал Дэвид. – У нас есть пистолет, - Эмма отошла на шаг, прицелилась в замок. – Свон, ты с ума сошла? Если он внутри, он услышит выстрел. Он будет знать, что мы здесь. – Он уже знает, - Эмма спустила курок. Грохот разнёсся по лесу, эхо заметалось между деревьями, разбилось о крышу и рассыпалось где-то вдали. Замок разлетелся на куски, дверь приоткрылась, и из темноты пахнуло сыростью и плесенью  – Заходим, - Свон толкнула дверь ногой. Внутри царила темнота, единственная лампочка под потолком висела мёртвым грузом, и только тусклые, рваные полосы с улицы пробивались сквозь щели в заколоченных окнах, ложась на пол бледными, дрожащими пятнами. Эмма включила фонарик на телефоне, Дэвид следом. Два луча скользнули по стенам, выхватывая из мрака то угол ободранного шкафа, то кусок обоев с выцветшими розами, то грязный пол, на котором пыль перемешалась со следами - чьими-то тяжёлыми, торопливыми, ведущими куда-то вглубь дома. – Следы, - заметил Дэвид, показывая на пол. – Свежие. Кто-то ходил здесь недавно. – Или кто-то ходит до сих пор, - блондинка сжала пистолет. Детективы двинулись по коридору. Половицы стонали под ногами, они не скрипели, а именно жаловались, протяжно и обиженно, будто их разбудили после долгой, заслуженной смерти. Стены смотрели пустыми квадратами, там, где когда-то висели картины, остались лишь бледные пятна, да криво торчащие гвозди, похожие на торчащие из земли кости. Эмма заглянула в первую дверь - пусто. Во вторую - тишина и пыль. В третьей комнате её встретила железная кровать с черным, вытертым одеялом, рядом стул, а на стуле чашка, на дне которой засох кофе, превратившийся в чёрную корку. – Он здесь живет.  – Тогда где прячется? Эмма не ответила, она выскользнула в коридор и прислушалась к тишине, которая оказалась вовсе не тихой. Дождь барабанил по крыше, стучал в стёкла, но сквозь этот белый шум пробивалось нечто другое - оттуда, снизу, из чрева дома. Короткий звук. Шаг. Или вздох. Или просто старая балка, которая осела под тяжестью времени. А может, это её пульс разгонялся так, что кровь в ушах шумела громче любой опасности. – Подвал, - посмотрела Эмма вглубь дома. – Там должен быть подвал. Дверь нашлась не сразу - она пряталась в самом конце коридора, за старой, пыльной вешалкой, которую кто-то грубо сдвинул в сторону, даже не удосужившись поставить на место. Сама дверь была тяжёлой, массивной, из потемневшего дерева, с чугунной ручкой, намертво прикрученной к почерневшей пластине. Эмма схватилась, дёрнула. Заперто. – Чёрт, - выплюнула девушка. – Замок старый. Можно сбить. - сказал Дэвид, после того, как провёл пальцем по косяку. – Отойди, - Эмма прицелилась. – Свон, если ты выстрелишь снова, он услышит.. – Его тут нет, Дэвид, - она спустила курок. В тесном коридоре выстрел грохнул так, будто внутри дома разорвалась бомба. Эмма на секунду оглохла - звук сжался в одну сплошную, давящую пульсацию, голова пошла кругом. Она машинально вытерла щёку рукавом, не чувствуя ни боли, ни страха, и толкнула дверь. Та открылась с протяжным, жалобным визгом - таким, будто её не трогали годы, может быть, десятилетия. Из чёрного провала пахнуло холодом и сыростью, тяжёлым дыханием земли, которая никогда не видит солнца. Лестница уходила вниз круто и глубоко, и свет фонарика не доставал до дна. Эмма направила луч в темноту и шагнула. – Я спускаюсь. – Я за тобой, - поспешил за напарницей Нолан. Детективы пошли вниз, и каждый шаг падал в грудь глухим ударом - в такт сердцу, которое билось слишком громко для такого тесного пространства. Ступени скрипели как живые, а серые бетонные стены лоснились от плесени. Внизу было темно, но в конце коридора, за поворотом, мерцал слабый, дрожащий свет, словно свеча на сквозняке. Он не освещал путь, он звал. – Реджина! - крикнула Свон. – Реджина, ты здесь? Тишина накрыла подвал, тяжёлая, как могильная плита. А потом сквозь неё пробился голос. Приглушенный, слабый, почти неживой.  – Свон! Это вы? Эмма бежала, не чувствуя ног. Дверь поддалась сама - или она её выбила, не важно. Важно то, что она увидела: Реджина. Сидит на кровати, руки на коленях, лицо белое, на виске темно-красный след крови. Живая. – Ты пришла. – Я тебе обещала, - Эмма опустилась на колени, взяла её за руки. Пальцы были холодными. – Ты как? – Жива, - Миллс смотрела на неё. – Ты нашла меня. – Я всегда найду. Они смотрели друг на друга, и тишина вокруг вдруг перестала быть врагом. Она уже не давила на плечи, не сжимала горло. Она стала другой, той, что рождается между людьми, которые вместе прошли сквозь ад и теперь просто не находят слов. Потому что слов на такое не придумали. – Где он? - спросил Дэвид, осматривая комнату. – Думаю, ушёл, - брюнетка покачала головой. – Он приходил несколько часов назад. Сказал, что ему нужно кое-что сделать. Что он вернётся. Что я буду ждать. – И ты ждала? - Эмма сжала её руки. – Я ждала, - Реджина посмотрела на неё. – Но не его. Я ждала вас, детектив. – Поехали. Нужно убираться отсюда, - сказал Дэвид, еще раз осмотрев жуткую комнату.

***

Охранники исправно несли службу у всех входов, вежливо, но настойчиво проверяли документы, однако страх так и не покинул больницу Сторибрука. Он не уходил, он висел в коридорах липким, холодным туманом, пробирался под кожу вместе с воздухом, оседал на лицах медсестёр и в глазах пациентов. Это было не то чувство, которое проходит после громкого ареста или заверений начальства. Это было предчувствие. То самое, когда беда ещё не случилась, но уже дышит тебе в затылок и ты слышишь её дыхание, хотя вокруг ни звука. Шеф отделения сидел в своём кабинете, уткнувшись в бумаги, которые давно потеряли всякий смысл, но требовали внимания, потому что так положено, потому что кто-то должен делать вид, что жизнь идёт своим чередом. Отчёты, графики, планы операций. Цифры плыли перед глазами, складывались в бессмысленные колонки, не отвечая на главный вопрос. Одна из лучших его хирургов пропала, исчезла в неизвестном направлении, а другая лежала в реанимации с ножевыми ранениями, и её состояние называли «стабильно тяжёлым», что на больничном языке означает «жива, но никто еще ничего не гарантирует». Мужчина устал той глубокой, свинцовой усталостью, когда даже кости болят. Он боялся, и даже не за свою должность, не за отчёты, а за людей, которых должен был защитить и не смог. Он не знал, что делать. И это незнание душило сильнее любых угроз. Вдруг в дверь постучали. – Войдите, - позволил он, не поднимая головы. Дверь открылась, и в кабинет вошла женщина. Высокая, с копной рыжих огненных волос, которые спадали на плечи тяжёлыми волнами. Ей было за сорок, но время обошлось с ней бережно: ни одной лишней морщины, ни одного намёка на увядание. Только глаза - голубые, пронзительные, с лёгкой сеточкой лучиков в уголках, выдавали, что она видела многое. Она была из тех женщин, которых замечаешь сразу: не потому что крикливо одета или слишком громко говорит, а потому что в ней чувствуется стержень. То, что не гнётся, не ломается, не просит пощады. Она вошла, и кабинет будто стал меньше, словно её присутствие заполнило всё пространство, вытеснив воздух, оставив только её. – Доктор Кимберли, - шеф встал, протянул руку. – Рад вас видеть. – Доктор Голд, - женщина пожала его руку, села на стул напротив. – Я наслышана о вашей больнице. Отличная репутация и врачи. – Стараемся, - Голд сел на место, сложил руки на столе. – Вы хотели обсудить условия сотрудничества? – Да, но не только, - она поправила воротник рубашки. – Я слышала, у вас работает Реджина Миллс. Мы пересекались на конференциях несколько лет назад. Она произвела на меня впечатление. Мужчина замер всего на секунду, но этой секунды хватило, чтобы его лицо стало чужим, отстранённым, словно он смотрел на происходящее из другого измерения. Он не знал, что ответить. Как объяснить, что Миллс пропала? Как сказать, что её похитил человек, который каждый день переступал порог этой больницы, здоровался с охранниками, пил кофе в ординаторской и улыбался медсёстрам? Как признаться, что он, глава отделения, человек, который привык всё контролировать, сейчас не может сделать ровным счётом ничего? Он сидел, сжимая в пальцах бесполезную ручку, и чувствовал, как под его ногами разверзается та самая пустота, которую он так долго игнорировал. – Доктор Миллс сейчас не работает, - прокашлявшись, ответил Голд. – Не работает? - Кимберли подняла бровь. – Больна? В отпуске? – В отпуске, - кивнул шеф. – Личные обстоятельства.. она взяла отпуск на неопределённый срок. – Жаль. Действительно, жаль. – голубоглазая покачала головой. – Я надеялась обсудить с ней один сложный случай. Синдром Мойя-Мойя у пациента с множественными сопутствующими патологиями. Мне нужен был её взгляд. Она всегда видела то, чего не замечали другие. – У нас есть другие хорошие нейрохирурги. Я могу порекомендовать.. – Не нужно, - перебила его женщина. – Я подожду. Когда она вернётся, передайте, что я интересовалась. В этот момент дверь открылась, и в кабинет зашла Сидней. Она была бледной, на плече повязка, видимая даже под теплой кофтой. Она держалась прямо, но каждое движение давалось ей с трудом. – Шеф, - сказала блондинка, не глядя на Кимберли. – Я хотела бы уточнить расписание операций на следующей неделе. Мне нужно знать, когда меня поставят в график. – Доктор Сидней, - мужчина встал. – Вас еще даже не выписали. Вам рано возвращаться к работе. – Я восстановилась, - голос Мелиссы звучал твёрдо, но в этой твёрдости сквозила усталость. – Я не могу сидеть сложа руки. Мне нужно работать. – Вам следует отдохнуть, раз доктор Голд настаивает, - вставила свое слово Кимберли, поворачиваясь к ней. Сидней подняла взгляд и осмотрела незнакомку долго и внимательно. В этом взгляде не было ни тепла, ни враждебности, лишь холодная, почти хирургическая оценка. Она не знала эту женщину, никогда не видела её раньше, но что-то в ней показалось Сидней до боли знакомым. Та же сталь в позвоночнике, та же непробиваемая уверенность, которая бывает только у тех, кто слишком много раз выигрывал, чтобы бояться проиграть. Как у Миллс. Точно как у Миллс. – О, извините, я не представилась, - рыжая протянула руку. – Доктор Изабелла Кимберли, кардиохирург. Я буду сотрудничать с вашей больницей. Пока что временно. – Доктор Мелисса Сидней, сосудистая хирургия, - блондинка пожала её руку. – Приятно познакомиться. – Вы работали с доктором Миллс? - спросила женщина. Сидней помедлила. – Да, приходилось. Превосходный нейрохирург. – Мне сказали, она в отпуске, - Изабелла наклонила голову. – Вы не знаете, когда она вернётся? Сидней вопросительно посмотрела на шефа, но тот отвёл взгляд. – К сожалению, не знаю. Извините, мне нужно идти.. Она вышла, оставив дверь распахнутой настежь. То ли забыла, то ли уже не считала нужным соблюдать приличия. Кимберли смотрела ей вслед, пока шаги не затихли в конце коридора, а затем перевела взгляд на шефа. Тот сидел неподвижно, и в его глазах читалось то же самое, что чувствовала она: растерянность пополам с нехорошим предчувствием. – Что-то не так? - спросила она. – Странная у вас сегодня атмосфера. Люди словно.. боятся. Шепчутся. Я заметила, когда шла по коридору. – Всё в порядке, - он улыбнулся, но вышло слишком натянуто. – Просто слегка нервная обстановка. Много работы. Много стресса. – А, я понимаю, - женщина кивнула. – Передайте доктору Миллс, что я зайду, когда она вернётся. Она вышла, после чего тишина, которую Кимберли оставила после себя, была тяжелее любых обвинений. Мужчина смотрел на закрытую дверь, на пустой стул, на край стола, где её пальцы оставили едва заметный след. Эта женщина ушла, уверенная, что Реджина Миллс просто отдыхает. Что через неделю она вернётся, наденет халат, бордовую шапочку, и снова будет спасать чужие жизни. А он знал, что это не так. Что Миллс в заложниках у человека, которого сам же и привёл в эту больницу. Что она там, возможно, умирает, а он сидит в тёплом кабинете и придумывает оправдания. Для репутации. Для отчётов. Для того, чтобы кто-нибудь не спросил: «А вы, доктор Голд, что делали, когда одна из ваших сотрудниц исчезла?» Он опустил голову. И не мог поднять.

***

Эмма довела Реджину до машины, поддерживая за талию, и та шла, будто каждое движение стоило ей нечеловеческих усилий. И Свон верила, что так и есть. Они забрались на заднее сиденье, и женщина сразу закрыла глаза. Дэвид завёл двигатель, развернулся и выехал на трассу. В салоне было так тихо, как бывает только после того, как ад остался позади, но ты ещё не понял, что выжил. – В больницу?  – Нет, - Реджина покачала головой. – У тебя наверняка травма головы, - сказал Нолан, глядя на неё в зеркало заднего вида. – Тебя нужно осмотреть. – Я врач, - брюнетка смотрела в окно. – Я знаю, что со мной. Ничего смертельного. Я не хочу в больницу. И не хочу в участок. Я хочу просто где-нибудь отдохнуть. – Поедем ко мне, если ты не против, - предложила Эмма.  – Хорошо. Свон смотрела на неё, и в груди что-то сжалось. – Хорошо, - кивнула она. – Поехали. Дэвид вёл машину по лесной дороге, и мир за окном превратился в одну сплошную серую пелену. Дворники устало скрипели по стеклу, смахивая воду, которая всё равно возвращалась. Дождь стучал по крыше, настойчиво, как метроном, отсчитывающий время до чего-то, что уже случилось. Реджина сидела на заднем сиденье, прижавшись плечом к холодному стеклу, и смотрела в темноту, где деревья сливались в одно сплошное, текучее пятно. А потом воздух рядом с ней изменился. Это всегда начиналось не со звука и не со света. С ощущения. Как будто кто-то невидимый сел на соседнее сиденье - по-детски, с лёгким стуком кроссовок. Как будто пространство чуть сдвинулось, уступая место тому, кого здесь быть не могло. Женщина не обернулась, ведь уже знала, кого увидит. Но сердце всё равно пропустило удар, когда детский голос, до боли знакомый, разрезал тишину.  – Мама, ты плачешь? Она вздрогнула всем телом, как от удара током. Пальцы вцепились в край сиденья. Она не знала, настоящий ли он, этот мальчик с тёмными волосами и синей футболкой, который сидел рядом, такой реальный, что она почти чувствовала тепло его маленького тела. Или это её больной, измученный мозг пытается утешить себя единственным способом, который остался. – Нет, что ты.. я не плачу. – Ты боишься? - Генри наклонил голову, и в его умных глазах было только любопытство. – Немного, - призналась она. Генри можно знать, что она чувствует. Правда, Миллс боялась не убийцы, не боли и не смерти. Она боялась, что сейчас моргнёт и он снова исчезнет, оставив её одну в этой машине, в этом мире, в этой жизни, которая без него была просто чередой дней. – Не бойся, мам! Я же с тобой. – Я знаю.. знаю. – Реджина, с кем ты говоришь? - голос Эммы прозвучал откуда-то издалека, осторожный, мягкий, как прикосновение к открытой ране. Миллс повернула голову и увидела, что сиденье рядом пустое. Только тень от дождя на стекле, только холодный воздух, который никто не нагрел. Она не знала, что говорила вслух. Она не знала, что Эмма слышала её голос, обращённый к пустоте. Она не знала, сколько ещё таких разговоров случится впереди. – Ни с кем, - резко произнесла она, отвернувшись к окну. И добавила тише, для себя, для него, для той трещины в сознании, которая теперь была её единственным убежищем: – Ни с кем. – Реджина, - Свон посмотрела на неё с обеспокоенным взглядом. – Ты говорила с кем-то. Я видела. – Это стресс. Бессонница. Все нормально. – Это не нормально, - покачал головой Дэвид. – Тебе нужно к врачу. – Я врач! - брюнетка повысила голос. – Я сказала, что со мной всё в порядке. Оставьте меня в покое. Эмма сжимала её руку, смотрела на мокрую дорогу и чувствовала, как страх сжимает горло - не панический, а тот самый, от которого немеют губы. Реджина ей врала. Свон знала это по тому, как та сидела - слишком прямо, слишком неподвижно, будто внутри неё что-то застыло или сломалось. Она не была в порядке, но не хотела говорить. А Эмма не знала, как заставить её. И не знала, имеет ли право. Реджина молчала, но это молчание было таким обманчивым. Внутри её головы бился набат - боль пульсировала в затылке раскалённым маятником, раскачиваясь от виска к виску, с каждым ударом сердца заливая череп чёрной, густой смолой. Она не морщилась, не стонала. Она просто смотрела в окно и считала удары, чтобы не закричать. Голова была не просто живым органом, она стала полем боя, на котором кто-то невидимый методично, с хирургической точностью, выжигал всё лишнее. Оставляя только боль.

***

– Ты в порядке? - поинтересовалась Лора, подходя к блондинке. – Нет, - Сидней покачала головой. – Я не в порядке. Я никогда не буду в порядке. – Что случилось? Кто эта женщина, которая сидит в кабинете у шефа? – Новый кардиолог. Спрашивала про Миллс, – Мелисса провела рукой по лицу. – Представляешь, шеф сказал, что она в отпуске! Солгал прямо в глаза. А я.. я промолчала. Не сказала ни слова. Просто ушла. – Ты не могла ничего сказать. Он же главный. Так будет лучше для больницы. – Я чувствую себя предательницей. Она спасла мне жизнь, а я даже не могу сказать правду о том, где она. – Пока что ты должна беречь себя, Мел, - Лора посмотрела ей в глаза. – С ней все будет хорошо, полиция её активно ищет. – Он вернётся, - сказала блондинка. – Он вернётся за ней. И за мной. И за всеми, кто был с ней рядом. – Не вернётся, - Лора покачала головой. – Его поймают, вот увидишь. – Надеюсь, - Сидней закрыла глаза. – Очень на это надеюсь. Мелисса даже начала скучать по Реджине, хотя они и не были близки. Сидней не чувствовала к ней романтики. Однако она остро, почти болезненно хотела, чтобы они провели ещё одну операцию вместе. Ещё один раз войти в ту звенящую тишину операционной, где слова не нужны, где они понимают друг друга без жестов, где инструменты летают из рук в руки, как продолжение единого организма. Она хотела снова оказаться напротив неё, через стол, и поймать тот короткий, едва заметный кивок, который означал: «Ты справишься». Потому что в операционной Реджина была совсем другой. Не сломанной и не потерянной, а счастливой.  – Доктор Сидней? - голос медсестры разорвал раздумья. – Вы почему не в палате? Вам еще нельзя ходить. Хотите, чтобы швы разошлись? Сидней вздохнула. Она знала, что медсестра права. Чувствовала, как тянет каждый шов при малейшем движении, как ноет плечо, как слабость разливается по ногам. – Иду, - сказала Сидней, кинув последний взгляд на грустно улыбающуюся Лору. 

***

Пустые стены, продавленный диван, турник, прикрученный к стене - всё это выглядело так, будто здесь изредка ночевали, но никогда не жили. Свет зажигали редко, гостей не водили. Даже вешалка в прихожей пустовала - одна лишь красная кожанка на все сезоны. В квартире у Свон было совершенно безлико, словно в маленькой гостинице, где никто не задерживается надолго. – Скромно тут у вас, мисс Свон, - огляделась Реджина. – Я не люблю вещи, - Эмма закрыла дверь. – Они меня привязывают. Брюнетка прошла в комнату, села на старый серый диван. Девушка приземлилась рядом. – Ты как, Реджина?  – Главное, что вы вытащили меня из этого места, - она смотрела на свои руки. – Я жива. Это неплохой исход событий. – Здесь ты в безопасности. Со мной. Реджина подняла голову и их взгляды встретились. – Волновались за меня, детектив? - ухмыльнулась женщина. – Я боялась, - блондинка не отводила глаз. – Я боялась, что не успею. Что он сделает что-то, что нельзя будет исправить. Я боялась потерять тебя. – Почему? Мы почти не знаем друг друга. – Я знаю вполне достаточно. Я знаю, что ты сильная. Что в глубине души ты добрая. Что ты носишь в себе боль, которую не показываешь никому. И я знаю, что ты первая, за кого я так сильно переживала. – Первая? - Реджина изогнула бровь. – Первая, - Эмма кивнула. – Знаешь, я никогда не боялась потерять кого-то. Родители умерли, когда мне было пять. Я выросла в системе. Я привыкла, что люди уходят. Но ты не ушла. Ты осталась. Даже когда я ошиблась, ты осталась. И я очень этому рада, Реджина. Она смотрела на Эмму, на её зеленые глаза, на губы, которые дрожали. – Уэйл подонок. Я думала, что ты не придёшь. Что ты не найдёшь меня. Что я останусь там с ним навсегда, как он и обещал. – Я всегда приду, - блондинка поднесла её руку к своим губам, поцеловала пальцы. – Я всегда буду приходить. Ты не одна. Эмма чувствовала, как пульс сместился куда-то в горло, как кровь стучит в висках, как ладони становятся липкими. Она не двигалась. Боялась, что любой шаг разрушит то, что ещё даже не началось. Реджина сидела вся скованная, будто держала себя за шкирку, чтобы не сбежать. Семь лет она выстраивала эту крепость. Из невысказанных слов, из привычки быть одной. И вот пришла эта детектив, с большими серо-зелеными глазами и сбитыми костяшками, и крепость вдруг дала трещину. Реджина хотела развернуться и уйти, но вместо этого она сидела и смотрела, как стены, которые она считала вечными, осыпаются в труху. И где-то глубоко, под этой трухой, что-то маленькое, затоптанное, но живое тянуло руки к свету. Она ненавидела это «что-то». Но ничего не могла с ним сделать. – Поцелуй меня, - властным тоном произнесла Реджина. – Что? - Эмма фыркнула от смеха, не веря собственным ушам. – Я не повторяю по два раза, мисс Свон. Девушка смотрела на неё, и в глазах плескалось всё сразу: сомнение, которое грызло изнутри, страх, от которого немели пальцы, и надежда, которую она давно похоронила под слоем цинизма и одиночества. Она боялась, что это сон. Что сейчас моргнёт и Реджина исчезнет, растворится в утреннем свете, оставив после себя только запах больницы и воспоминания. Боялась, что проснётся одна в своей пустой квартире, где даже стены молчат, и будет смотреть в потолок, убеждая себя, что ничего не было. Но она не просыпалась. Реджина была здесь. Живая. С этими тёмными кругами под глазами, с засохшей кровью на виске, с дрожащими пальцами - и такая красивая, что у Эммы перехватывало дыхание. Реджина смотрела на неё и не отводила взгляд. И в этом ожидании было почти неслышное разрешение. Свон медлила, как перед прыжком в ледяную воду - знаешь, что надо, но тело сопротивляется, тянет последние секунды, чтобы надышаться. Она смотрела на губы Реджины, которые тихо и горячо выдыхали в её собственные. Они были чуть приоткрыты - и блондинка чувствовала, как внутри всё замирает, а потом взрывается. А затем её словно прорвало. Эмма рванула вперёд, вцепилась пальцами в плечи Реджины, притянула к себе так резко, что та охнула - и впилась в её губы. Это было до неожиданного грубо, так, будто она всю жизнь ждала именно этого мгновения. Будто за этим поцелуем стояли все бессонные ночи, вся злость. Поцелуй получился жадным и голодным, Эмма вжимала её в себя, не оставляя зазора, боясь, что если отпустит, то рухнет всё. Реджина на секунду растерялась, застыла, но потом ответила. Сдалась. Её руки скользнули по спине Эммы, впились в толстую ткань куртки, притягивая ещё ближе и теснее. Губы раскрылись навстречу - горячо, влажно, так по-стыдному требовательно. Языки встретились, сплелись в медленной, тягучей борьбе, от которой у обеих перехватило дыхание. Она чувствовала всё: вкус Миллс - с солоноватостью крови и ещё чем-то сладким, неуловимым, от чего кружилась голова. Как она дрожит - мелкой, нервной дрожью, которую не остановить. Как её пальцы сжимают куртку так, что вот-вот порвут ткань. Как она стонет - тихо, почти неслышно, в самый разрыв поцелуя, когда Эмма прикусила её нижнюю губу, совсем чуть-чуть, чтобы почувствовать, что это реально. Город за окнами перестал существовать. Не было ни подвала, ни Уэйла, ни прошлого, которое давило. Были только губы и руки. Только этот сумасшедший, невозможный, выстраданный поцелуй в тесной гостиной, где пахло одиночеством, но вдруг стало тесно от двоих. Эмма оторвалась первой, только чтобы вдохнуть. Лоб прижался к лбу, дыхание сбитое, горячее. Реджина вновь ощутила чье-то присутствие, посмотрела в дальний угол комнаты. Генри. – Ты счастлива, мамочка?