Код синий

Скальпелю безразлично, чей пульс сегодня бьется в рукоятку - вчерашнего героя или сегодняшнего труса. Он идеальный свидетель, который забывает твои ошибки в ту же секунду, как они совершены, однако требует безупречности в каждом действии. В то же время хирургия - это вечный поиск равновесия на острие лезвия: если потеряешь страх, то станешь палачом. А если позволишь страху вести твою руку - ты никогда не станешь спасителем. К восьми ординаторская начала заполняться. Сначала заглянула старшая медсестра, бросила короткий взгляд, кивнула и вышла, даже не поздоровавшись. Следом вошли двое интернов. Они замерли на пороге, словно наткнулись на место преступления, переглянулись и молча забились в дальний угол, делая вид, что ничего не случилось. Кто-то из старших коллег, войдя, на секунду задержал взгляд на её парике и бледной коже, но сразу же отвернулся, будто увидел что-то, что не должен был видеть. Реджина чувствовала каждый такой взгляд, но старательно делала вид, что не замечает. Она изучала бумаги, которые накопились за несколько месяцев, и ощущала, как вязкий дискомфорт медленно поднимается к горлу.  – О, - протянула женщина, увидев её. – Вы правда здесь. Это была доктор Эллис, неонатолог, с которой Реджина когда-то делила дежурства. – Да, здесь, - подтвердила Миллс. – Я рада, - Эллис подошла ближе и положила руку на её плечо. – Нам вас не хватало. Эта якобы поддерживающая рука на плече.. Реджину уже действительно начинало это раздражать. Отведённые взгляды, шёпот за спиной. Ее это бесило. Бесило чувствовать себя слабой, беспомощной и какой-то не такой. – Она похудела… – Да, химия, говорят, ужасно действует… – А говорят, она память потеряла… – Правда? А как же она работать будет?.. – Не знаю, Голд сказал, только консультации… – Бедная… – Не бедная, а сильная. Я бы не смогла после такого вернуться… Реджина стиснула зубы. Бедная. Сильная. Не смогла бы. Потеряла память. Они говорили о ней так, словно её не было в комнате. Будто она была не человеком, а экспонатом в музее - «Реджина Миллс, бывший лучший нейрохирург города, пережившая опухоль мозга. Посмотрите, но не трогайте». Ей хотелось вскочить, хлопнуть дверью и уйти. Сказать им всем: «Я всё слышу! Я не глухая и не немая. И я не просила вашей жалости». Но она сидела, смотрела в бумаги и считала до десяти. Потом до двадцати, а после до ста..  Никто из них не знал, какого это - просыпаться каждое утро и проверять, помнишь ли ты своё имя. Какого это - стоять под душем, до боли в суставах сжимая мочалку, и ощущать, что локоны больше не касаются твоей шеи. Какого это - бояться зеркал, потому что оттуда смотрит совсем чужое лицо. Первая консультация произошла в одиннадцать. Случай был вполне классическим, но в то же время коварным: мужчина в расцвете лет, а в его лобной доле массивная менингиома. Опухоль хоть и была доброкачественной, но занимала слишком много жизненного пространства. Коллеги колебались, замирая перед риском, но Реджина взяла снимки в руки. Она поднесла их к свету негатоскопа, и в ту же секунду где-то под ребрами шевельнулся почти забытый, хищный огонь. – Оперировать, - решительно и твердо произнесла нейрохирург. – Доступ через правое предлобное. Будет сложно, но возможно. – Вы уверены? – Я уверена, - ответила Реджина, смотря ему прямо в глаза. – А вы? Врач промолчал. Он еще раз вгляделся в снимки, а затем прерывисто кивнул. – Я тоже. Спасибо. Рабочий день близился к финалу, когда в пустеющем коридоре ее догнал молодой интерн - нескладный, лопоухий парень. Смешной, но с умный глазами, в которых горел фанатичный свет будущих свершений. – Доктор Миллс! – Что еще? - рявкнула Реджина, почти враждебно обернувшись, ожидая еще одну порцию жалости.  – Я хотел сказать… Я рад, что вы вернулись. Вы лучший наставник, о котором можно мечтать. Смущенный собственной смелостью, он собирался уйти, но Реджина остановила его. – Подожди. Она внимательно посмотрела на него. На его искреннее, почти детское лицо. Только искреннее восхищение ученика перед учителем. На мгновение железная маска дала трещину. – Спасибо, - сказала она. – Я тоже рада. Просто.. устала. – Я понимаю, - кивнул интерн. – Но вы обязательно справитесь. Потому что вы - это вы.

***

За окном все бесновался косой, холодный ливень. Струи воды хлестали по стеклам участка с настойчивостью немого свидетеля, который отчаянно хочет быть услышанными, но лишен голоса. Ненавистный октябрь. В комнате для допросов было душно, воздух казался вязким, пропитанным запахом дешевого кофе.  – Мистер Фелпс, - Свон села напротив. – Вы знаете, почему здесь? – Вы меня уже спрашивали три раза, детектив, - он нагло улыбнулся. – Я ничего не помню. – Вы ничего не помните? - Эмма разложила фотографии с места преступления восьмилетней давности, и они смешались с новыми. – Тех девушек вы тоже не помните? Мужчина в ответ лишь настойчиво молчал. – Вы ходите ночью в парк, - продолжила она, заметив его слегка дрогнувшие пальцы. – Но это не преступление. Хромаете на правую ногу - тоже. Но когда в парке находят девушку с перерезанной шеей, а через несколько лет - ещё одну, и вы снова там… Это уже совпадения, мистер Фелпс. А я не верю в совпадения. – Я ничего не делал. – Я знаю, - девушка неожиданно сменила тактику. – Вы просто гуляли, смотрели… Просто вспоминали. А она оказалась не в том месте и не в то время. Фелпс поднял на неё глаза. В них не было ни капли раскаяния, лишь вспыхнувшая жажда быть наконец-то оцененным по достоинству. Одинокий хищник, который слишком долго молчал. – Красивая была, - сказал мужчина. – Та, первая. Волосы подобны смоле, глаза.. Дэвид, стоявший у зеркала за её спиной, на мгновение перестал дышать. Фелпс, осознав, что только что выстроил себе эшафот, резко замолчал, но было уже поздно. – Мистер Фелпс, - Эмма четко выговаривала каждое слово. – Первую девушку нашли восемь лет назад. И я не называла вам цвет её волос. Его лицо слилось с серыми стенами участка, и Эмма медленно встала, поправляя куртку. – У нас есть всё, - холодно соврала она. – Отпечатки, ДНК, свидетели. Я просто хотела услышать это от вас. Но теперь… Дэвид? Дэвид открыл дверь и коротко кивнул конвоирам. – Оформляйте задержание. Когда дверь за Фелпсом закрылась, Эмма тяжело опустилась обратно на стул и уронила голову на ладони. – Ты молодец, - сказал Дэвид, похлопывая ее по плечу. – Он сам себя выдал. – Слишком легко… Он не один, - Свон подняла голову. – Чувствую, за ним кто-то стоит. – И мы его найдём.

***

Кимберли перемерила нарядов так пять, прежде чем остановиться на тёмно-синем платье-футляре. Это было строгим, но элегантным выбором, с длинным рукавом и скромным вырезом. Она смотрела на себя в зеркало, пытаясь укротить непослушные волосы. То снова их собирала, то снова распускала. – Да перестань ты, - Сидней стояла в дверях, наблюдая за этим спектаклем. – Ты красивая. – Господи, я выгляжу так, будто иду на собеседование в тюрьму, - пробормотала Изабелла, одёргивая подол платья. – Что, если твоим родителям не понравится? – Им всё равно ничего не нравится, - Мелисса встала за её спиной, обвила талию руками. – Спасибо, обнадёжила. – Я люблю тебя, - Сидней поцеловала её в висок. – И если они не смогут этого принять - это их проблема, слышишь? Кимберли глубоко вздохнула, словно принимая окончательное решение, и посмотрела на себя в зеркало в последний раз. – Ладно. Поехали. Дом родителей Сидней, несмотря на уютную старомодность, нес в себе какую-то негативную, давящую ауру. Зато там пахло яблочным пирогом. Мать, Сара, накрывала на стол с преувеличенной тщательностью - хрусталь, серебро, красиво сложенные салфетки. Отец, Уолтер, сидел в кресле с газетой, которую не переворачивал уже полчаса. Он даже не встал, когда они вошли. – Здравствуйте.. - волнительно произнесла Кимберли, стараясь, чтобы голос звучал как надо. Она протянула матери букет нежно-розовых, нейтральных роз. – О, спасибо… Проходите, - мать быстро взяла цветы, не глядя на гостью. – Садитесь. «Проходите…» - не «проходите, Мелисса и Изабелла», даже не «проходите, дорогие», - подумала Сидней, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение. - «Она даже назвать её по имени, черт возьми, не может». Они сели за стол. Кимберли рядом с Сидней, напротив отца. Уолтер отложил газету и посмотрел на рыжеволосую так, будто изучал подозрительный объект под микроскопом, пытаясь найти скрытый дефект.  – Вы, значит, та самая кардиохирург, про которую все только и говорят? - небрежно спросил он. – Одна из них, - она попыталась улыбнуться. – И давно вы знакомы с нашей дочерью? – Достаточно, чтобы понять, что я не хочу терять её из виду. – Не хотите терять или не хотите отпускать? - сухо усмехнулся мужчина. – Не хочу терять, - Кимберли выдержала его взгляд. Она не лезет за словом в карман, - отметила Сидней с гордостью. - Умница. Держи удар. Сара поставила на стол супницу, села рядом с мужем. Её руки чуть дрожали, когда она разливала суп по тарелкам. – Мелисса рассказывала, вы вместе работали над сложной операцией. – Да. Пациент был в тяжёлом состоянии. Но мы справились. – Мы? - переспросил Уолтер. – Она была моей правой рукой, - Сидней вмешалась. – Изабелла очень хороший хирург. – Я не сомневаюсь в её профессиональных качествах, - отец отодвинул тарелку. – Меня интересует другое. – Что именно? - Кимберли спокойно положила ложку. – Вы думаете, это надолго? – Надолго - что? – Это… - он сделал паузу, подбирая слово. – Увлечение ваше… – Началось… - сказала про себя Мелисса. – Я не считаю свои чувства к вашей дочери увлечением. Я люблю её.  Уолтер сжал челюсть. Сара же начала тихо плакать, промокая глаза салфеткой. – Мама! - Сидней протянула руку, но мать отодвинулась. – Я просто… - женщина всхлипнула. – Я хотела внуков. Я хотела нормальную жизнь для тебя, Мелисса. – Серьезно? Ты хотела? - она покачала головой. – А я хочу быть счастливой. Впервые за долгое время я счастлива. И если вы не можете этого принять - это не моя проблема, уж извините. – Мелисса Сидней! - Уолтер ударил ладонью по столу. Ложки подпрыгнули, звякнули, хрусталь угрожающе задрожал. – Я не прошу вас одобрять. Я прошу вас не мешать. Повисла абсолютная тишина. Под столом Кимберли взяла блондинку за руку, сжала. – Вы хотя бы думали о том, что скажут люди? – А что скажут люди, когда узнают, что их лучший кардиохирург - лесбиянка? - Кимберли усмехнулась. – Что они скажут, когда я спасу жизнь их матери, отцу, ребёнку? Вероятно, они просто скажут «спасибо». – Вы наглая, - сказал Уолтер. Сидней сжала её руку сильнее. Внутри всё кипело - гордость за Кимберли и злость на родителей, а еще, где-то глубоко, под слоями обиды, - грусть. Грусть от того, что она не может разделить с ними своё счастье. Что они просто не хотят его видеть и принимать. – Мы не будем есть, - встала блондинка. – Спасибо за ужин. – Сидней, подожди… - Сара протянула руку, но дочь уже потянула спутницу к выходу. На улице они остановились. Изабелла, словно после длительной задержки дыхания, нервно и судорожно выдохнула. – Ты в порядке? - спросила Сидней. – У меня сердце колотится, - призналась Кимберли, приложив руку к груди. – Я думала, он меня… съест. – Он не ест рыжих. Слишком много перца, - в её голосе мелькнула слабая, но искренняя усмешка. – Ты смеёшься? – Нет. Но если не посмеюсь, то заплачу. Кимберли шагнула ближе и обняла её, прижав к себе. Сидней уткнулась носом в изгиб ее шеи, вдыхая нежный, пудровый аромат, который никак не вязался с образом железной женщины, только что спорившей с её строгим отцом.  – Ты была великолепна, - прошептала Сидней. – Я была в ужасе! – Это одно и то же. – Мы можем считать это прогрессом? - спросила рыжеволосая, чуть отстраняясь, но не выпуская из рук.  – Если прогресс - это когда тебя не выгнали, то да. – Тогда будем считать, что мы победили. Ну, почти.  – Поехали домой, - сказала Мелисса. – Домой? – Домой. К нам. Они направились к машине, крепко переплетя пальцы. И ни одна из них не обернулась назад. На дом, который по всей видимости, остался в прошлом.

***

Эмма поздно вернулась домой. Так поздно, что за окном уже давно стемнело, и в гостиной горел только торшер, который бы куплен в ту первую свободную субботу после выписки Реджины. Тёплый янтарный свет мягко ложился на ее плечи, облаченной в тяжелый бордовый свитер. Она сидела на диване неподвижно; старая книга на коленях была забыта, а взгляд устремлен в ту невидимую точку, где повседневные мысли переплетаются с темными похуже. Блондинка бесшумно скинула куртку, повесила её на вешалку. Она прошла на кухню, ледяная вода обожгла горло, смывая привкус сигаретного дыма. Реджина не обернулась, но Эмма каждой клеткой чувствовала, что она ждала, пока та начнет разговор первой. – Ты как? - спросила блондинка, опускаясь на диван. – Устала до звона в ушах. Но я счастлива. – Рассказывай. Миллс отложила книгу, и ее лицо в полумраке казалось ещё бледнее, чем обычно, но сверкающие глаза все же выдавали счастье.  – День был странный, - начала она. – Сначала все отводили взгляды и шептались за спиной. Я слышала каждое слово, но делала вид, что нет... «Она похудела», «химия», «память потеряла», «бедная», «сильная». Я сидела и перебирала бумаги, чтобы не встать и не наорать на всех. –  Но ты устояла. – Да. Вспомнила, что ты говорила про терпение.. Знаешь, у меня были опасения, что я потеряла навык. Что я больше не хирург. Что посмотрю на снимки и не увижу то, что раньше видела с закрытыми глазами. – И что? – И потом мне дали карту пациента, - широко улыбнулась Реджина. – Его снимки. Менингиома в лобной доле. Я смотрела на них, и вдруг… поняла, что это как езда на велосипеде. Тело помнит, даже когда мозг забывает. Ты садишься, крутишь педали, и вдруг - поехало. – Ты прямо-таки светишься, - заметила Эмма, тоже не скрывая своей улыбки.  – Я рада, что не разучилась. Потом Реджина рассказала об Эллис и о смешном лопоухом интерне, чьё бесхитростное восхищение стало лучшим лекарством от всех ядовитых слухов дня. – Я сказала «спасибо»! И что я тоже рада. – Это много для тебя, любимая, - она поцеловала женщину в уголок губ. – Это всё, - Миллс кивнула. – Я не умею больше. – Ты умеешь. Просто не привыкла. Эмма чувствовала, как плечо Реджины прижимается к её плечу, что её дыхание становится спокойнее, а напряжение уходит из каждой мышцы. – А у вас как? - спросила она. – С тем делом? – Поймали того, кто убил девушку в парке, - рассказала девушка. – Вернее, он сам себя выдал. Мы его допрашивали, и он ляпнул про цвет волос первой жертвы. А я не называла ему цвет волос. – Молодец, - Реджина погладила её по щеке. – Я горжусь тобой. – Не гордись раньше времени. Он не один. – Ты найдёшь всех, Эмма, - Миллс посмотрела на неё. – Ты находила и не таких. – Ты говоришь, чтобы успокоить? – Я говорю, потому что верю в тебя, глупая. Свон думала о том, как сильно изменилась её жизнь за последние месяцы. Раньше она изредка возвращалась в пустую квартиру, погружаясь в тишину, которая давила на плечи. Раньше она засыпала одна, просыпалась одна, быстро ела перед телевизором, разговаривала сама с собой, потому что больше было не с кем. Эмма привыкла к этому одиночеству, срослась с ним, как срастаются кости после неправильного перелома. Она бы ни за что не подумала, что сейчас будет сидеть вот так, на продавленном диване, прижимаясь плечом к плечу Миллс, чувствовать тепло её тела и не хотеть никуда уходить. Что будет слушать её голос - уставший, хрипловатый, но такой родной, - и ловить себя на мысли, что готова слушать вечность. Что будет держать её за руку, гладить большим пальцем костяшки и не бояться показаться слабой. – Я люблю тебя, - прошептала Эмма. – И я тебя. – Иди спать, - она наклонилась и медленно коснулась мягких губ девушки. – А ты? - ответила Свон. – Пока не хочется. Но я полежу с тобой. Реджина поднялась первой и протянула руку. Эмма вложила свою ладонь в её, позволяя помочь себе подняться. В спальне царила кромешная тьма. Миллс забралась под одеяло, откинула край, приглашая блондинку. Та мгновенно к ней прильнула. – Ты вчера долго не засыпала, - сказала Реджина. – Я слышала. – Думала о деле. – А сегодня? – Сегодня думаю о тебе. – Это лучше, - усмехнулась женщина. – Спи.

***

Эмма уже видела десятый сон, когда телефон неожиданно завибрировал на журнальном столике. Реджина сразу же среагировала, а на экране появилось «Сидней». Она приняла звонок, тихо выскользнув из спальни. – Да? - ответила она напряжённым голосом, ведь знала, что Сидней не стала бы звонить ночью без серьёзной причины. – Реджина, прости, что беспокою… - хирург говорила быстро и сбивчиво, но по привычному профессионально. Эту интонацию Миллс узнала из тысяч телефонных разговоров о пациентах. – У нас тут пациент с опухолью, проросшей в корешки позвоночника. Никто не берётся его оперировать. – И вы вспомнили про меня. – Мы пересмотрели снимки, - продолжила Мелисса, не обратив внимания на её тон. – Кимберли и я. Опухоль большая, но не самая страшная. Проблема в том, где она сидит. Если задеть не тот нерв, он просто потеряет подвижность руки. Если задеть спинной мозг, то останется в инвалидной коляске. Но если не трогать вообще… через полгода его не станет. Миллс прикрыла глаза, прислонившись спиной к холодной стене. Где-то внутри проснулся забытый, безумно опасный зверь - хирургический азарт. – Ты можешь хотя бы взглянуть? - голос Мелиссы стал мягче. – Посмотреть снимки, сказать своё слово. – Сидней, ты хоть понимаешь, на что меня подталкиваешь? Мне шеф не разрешает оперировать, - напомнила Реджина. – Ты - лучший нейрохирург в этом городе, Реджина Миллс! Если скажешь, что это невозможно - мы закроем дело. Но если ты увидишь шанс… - Сидней запнулась. – Если ты увидишь шанс, я уговорю шефа! – С чего такая уверенность, что он послушает? – С того, что он тебя боится. Как и все мы. – Что думает Кимберли? – Кимберли думает, что это возможно. Рискованно, но возможно. Если кто и сможет - то ты. – Она переоценивает меня. – Не скромничай, Миллс, тебе не идет. Реджина вздохнула, приоткрыв дверь в спальню. В полоске света она видела спящую Эмму - её растрепанные волосы и безмятежное лицо. Женщина чувствовала, как внутри борются два мнения. Одно твердило: «Ты не готова. Ты ещё не восстановилась. Ты можешь ошибиться». Второе навязчиво шептало: «А когда ты будешь готова? Через год? Через два? Пациент не может ждать». – Хорошо, - сказала она. – Я займусь. – Серьёзно? - голос Мелиссы радостно дрогнул. – Я сказала - займусь. Пришли снимки сегодня. Я… посмотрю перед сном. – Боже, спасибо, - выдохнула Сидней. – Я знала, что ты не откажешься. – Не знала, а надеялась. – Какая разница. Главное, что ты согласилась. Обожаю тебя, Миллс. Реджина хотела ответить, но не успела. Сидней уже отключилась, видимо, боялась, что та передумает. Женщина положила телефон на прежнее место и осталась стоять в пустом коридоре. За окном спал город, а в её голове уже начали выстраиваться трехмерные модели нервных окончаний и сосудов. Через несколько минут она вернулась в спальню, но ложиться не стала. Сев в кресло у окна, Миллс открыла присланные файлы. Свет от экрана ноутбука выхватил её сосредоточенное лицо. И в этот момент Реджина Миллс окончательно перестала быть беспомощным «пациентом». Она снова становилась Богом в белом халате.