doomed with no escape

      1. Юн Чон У       Впервые я увидел Со Мун Чжо в день летнего солнцестояния, когда возвращался с вечерних занятий домой. Небо медленно утопало в ночи. У меня за спиной по мостовой метались отзвуки праздника, а над входом в переулок тянулись оранжевые гирлянды. Из распахнутого окна где-то высоко плыла песня ночного радиоэфира, то и дело прерываясь треском помех. Я наступил в лужу — вода плеснула и мигом впиталась в носки. Со Мун Чжо ждал меня у стены, покуривая длинную белую сигарету.              Серый дым вился над его сигаретой и тянулся прямо ко мне, пока я не вдохнул его полной грудью. Тогда я ещё не знал, что его зовут Со Мун Чжо. Он был тем самым врачом, который несколькими днями раньше въехал в дом моей соседки — той самой, что норовила облапать меня, когда я поднимался впереди неё по лестнице. Нового соседа я прежде не видел, если не считать одного украдкой брошенного взгляда из окна, что выходило на его кухню. Я разглядел его тогда: он стоял спиной к распахнутому окну, в белой рубашке и длинных тёмных брюках, и руководил рабочими в синих форменных рубашках — те расставляли мебель в новом доме. Позже я выяснил, что он врач из городской больницы, куда нужно было час ехать на автобусе. Другие соседи любили перешёптываться у него за спиной, когда он проходил мимо, возвышаясь над ними чуть ли не на две головы, а портфель мерно покачивался у его ноги. Он никогда не поворачивал головы в их сторону. Я никогда с ним не разговаривал.              Теперь он стоял передо мной — я медленно приблизился к нему. На нём был белый врачебный халат, портфель терпеливо ждал у ног. Я подумал: не испачкается ли на стенах грязью этот снежный материал? Он окинул взглядом мою школьную форму, гольфы до колен, чёрные туфли. Когда он снова посмотрел на меня, я увидел его тёмные глаза — точно море ночью. Он протянул мне что-то.              — Чон У. — Его голос звучал глухо, очень медленно — каждое слово он будто взвешивал дважды, прежде чем вымолвить. — Поможешь мне кое-что перенести в моей квартире?              Я не взял конфету:       — Мама сказала не ходить ни с кем из незнакомцев.              — Но мы же с тобой не чужие. — Портфель Со Мун Чжо казался пустым. Он поднял его без усилий. Свободной рукой он сжал моё запястье, но не сделал попытки уйти. У меня за спиной озабоченно гудела толпа — зрители праздника ждали фейерверка, который должен был грянуть ещё пять минут назад. Переулок освещали лишь редкие огни из окон наверху. Пальцы Со Мун Чжо обхватили моё запястье — его указательный палец легко коснулся большого — и он сказал: — Если ты знаешь моё имя, а я знаю твоё, милый, мы уже не чужие.              И он увёл меня за собой. Мы не были чужими; он сказал, что знает меня — через одного из моих школьных учителей, с которым они дружили. Мой учитель беспокоился обо мне и попросил Мун Чжо присмотреть за мной немного, пока я не освоюсь в этом районе. Учитель рассказал ему, что мне нужно завести друзей, потому что у меня их нет. А Мун Чжо просто нужна была помощь переставить мебель. Всё это он объяснил мне, пока мы поднимались по склону к дому.              На лестнице я спросил его:       — Что за мебель?              — Стол, — тихо ответил Мун Чжо. Его пальцы всё ещё сжимали моё запястье. Они были холодными — словно струны льда, обвившие мою руку — и при каждом движении кончик его среднего пальца мягко касался моей ладони. На лестничных пролётах не было ни души. Все спустились вниз, на праздник.              — Где твоя мама, милый?              — А, она на работе. Сегодня задерживается допоздна.              — В своём офисе?              То, что Мун Чжо не знает, где работает моя мать, немного меня успокоило. Он знал не всё.              — Нет, она работает в ресторане. Моет посуду.              — Вот как. — Мун Чжо впился в меня взглядом, пока мы шаг за шагом поднимались по лестнице. Он шёл чуть впереди, но не настолько, чтобы мы не могли идти плечом к плечу. Его начищенные до блеска ботинки соседствовали с моими матовыми чёрными туфлями, положенными по форме. — Интересно, как у посудомойки хватает денег, чтобы отдать ребёнка в школу?              — Моя мама — хорошая посудомойка.              — Разумеется, милый. — Мун Чжо всякий раз напевал свой ответ, будто мурлыкал что-то себе под нос — низко и мягко. Мне приходилось наклоняться, чтобы разобрать слова. Его волосы вились некрупной волной — длинные на макушке и по бокам, свисали ниже мочек ушей. Когда он смотрел вниз на ступени, пряди падали ему на глаза. Я бросил короткий взгляд на его портфель.              — Можешь заглянуть внутрь, если хочешь, как только придём ко мне домой.              2.              Свет в коридоре, казалось, перегорел. Он моргнул дважды, когда мы шли к квартире Мун Чжо, и замер у порога — в тот самый миг, когда Мун Чжо доставал ключи из заднего кармана. Дверь в мою квартиру была всего в нескольких шагах. Наши балконы выходили друг на друга. «Со Мун Чжо — врач в престижной городской больнице, а живёт в одной из беднейших трущоб Сеула» — слышал я, как одна из женщин самодовольно вещала подругам, когда они делали утреннюю зарядку прямо на тротуаре перед домом. «Готова поспорить, всё потому, что спускает все деньги на эти ужасные сигареты».              Мун Чжо достал ключи и свою белую пачку сигарет. Открывая дверь, он вынул зажигалку. Затем повернулся ко мне:              — Ты не против, если я закурю?              — Не против.              — Хорошо. — Он убрал пачку в карман, прикурил, и я шагнул внутрь.              Сигаретный дым обвил мою шею, когда я прошёл дальше в тесную квартирку. Планировка оказалась точно такой же, как у меня, только гораздо менее захламлённой и пыльной, и я не заметил никаких тараканов или крыс, шмыгающих по полу, когда Мун Чжо включил свет. Вся квартира пахла сладковатым табачным дымом — как после множества выкуренных внутри сигарет, — и когда я распахнул окно, услышал шум дождя.              «Похоже, скоро будет гроза», — раздался у меня за спиной голос Мун Чжо. Люди на празднике быстро разбежались, прячась под бетонными навесами с недовольными лицами, а владельцы ларьков торопливо закрывали свои торговые точки, проклиная погоду, которая испортила их праздник. Я увидел одинокого велосипедиста, лавирующего между спешащими людьми. Запах дождя ворвался в квартиру, разгоняя густой табачный дух, и рука Мун Чжо легла мне на плечо.              — Пора приниматься за дело.              Стол Мун Чжо был скорее ящиком, чем столом. Когда я поднимал его, он стоял напротив, молча курил, а его вьющиеся тёмные волосы слиплись от пота. Я заметил, как его бейдж с именем на белом халате блеснул в ярком свете гостиной. Ящик оказался необычайно тяжёлым — гораздо тяжелее тех, в которых моя мать прятала свою косметику и игрушки для взрослых. Я внимательно посмотрел на него, пока мы пробирались в спальню.              Мы поставили ящик рядом с кроватью. Всё, что должно было быть разбросано по дому, судя по всему, съехалось в его спальню; там даже не оставалось места, чтобы пройти к окну. Мне пришлось перелезть через кровать, чтобы выглянуть наружу, но и тогда огромный шкаф загораживал половину обзора. Обидно. Из этого окна открывался самый лучший вид во всём доме — потому что оно находилось на идеальной высоте, чтобы видеть и рассвет, и закат, и при этом не упускать из виду горы на горизонте.              Мун Чжо достал портсигар и прикурил новую сигарету. Он пошарил в кармане в поисках чего-то; когда я оглянулся, он снова протянул мне конфету. Вблизи я разглядел, что она была светло-оранжевого цвета, в дешёвом прозрачном фантике. Я никогда не видел таких ни в одном продуктовом ларьке в округе. Он подержал конфету на ладони, а затем двумя пальцами положил в передний карман моей школьной куртки. Я достал её и отправил в рот. Она была абрикосовой на вкус.              Я спросил его, сидя на краю кровати — конфета таяла на языке:              — Господин Мун Чжо, вы собираетесь трахнуть меня?              Со Мун Чжо не шелохнулся. Он обдумал вопрос, прокручивая его в уме. То, как он отреагировал, сильно меня успокоило. Он привёл меня в спальню не за этим. От абрикосовой конфеты запершило в горле.              — С чего ты взял, милый?              — Мужчины дают моей маме конфету, прежде чем поцеловать её.              — А знаешь, почему? — Мун Чжо впился в меня своим тёмным взглядом — глаза чёрные-пречёрные на свету в спальне. Вся квартира казалась мне слишком яркой, потому что у себя я обычно зажигал только одну лампу, когда делал уроки и собирался на ночную работу. Мать не знала об этом — она была слишком занята своей. Я гордился тем, что тут мы с ней похожи: яблоко от яблони недалеко падает.              — Нет, — соврал я, даже не поморщившись. Сигарета Мун Чжо догорала концом, направленным на меня — тёмно-серая зола с оранжевым огоньком. Мне захотелось пить. Мои ноги бессознательно болтались, свисая с кровати, а за моей спиной полускрытое окно пропустило раскат грома, от которого задрожала земля.              Мун Чжо прикрыл веки, наблюдая за моими ногами, когда я вытянул одну и коснулся его колена мыском носка. Он не мог разглядеть маленькую дырочку, которую я зашил самыми белыми нитками, какие только нашёл, — на подошве моей ноги. Я слышал, как надо мной двигался сосед: он почти танцевал, босые ноги глухо отбивали ритм по полу. Весь мир утопал в шуме. Со Мун Чжо смотрел на меня, пока я задерживал дыхание.              — Нет, милый, — наконец сказал Мун Чжо. — Я здесь не для того, чтобы трахать тебя.              3.              Он позволил мне заглянуть в свой портфель. Когда я вытащил скальпель, он сказал, что использовал его для операции на пациенте. Я не знал, какой врач приносит медицинские инструменты домой, но я понимал, что Мун Чжо — не обычный врач. Он опускал веки, называл меня «милый», прислонялся к стене с облупившейся краской и смотрел сверху вниз самыми тёмными глазами на свете. Он дал мне воды после конфеты со вкусом абрикоса — из своей кружки, должно быть — и наблюдал, как я глотаю, а потом пошёл мыть посуду, пока я копался в его портфеле. Там лежали документы, куча бумаг, медицинский журнал. Тот самый скальпель. А ещё — спрятанный в самом конце роман, маленькая книжка не больше моей ладони. Толстенная, с очень мелким шрифтом. Я прочитал первую страницу, когда он вернулся в гостиную, вытирая руки.              — Зачем вы читаете про каннибализм, господин Мун Чжо? — спросил я очень наивно.              — Это не только про каннибализм. — Он сел рядом со мной и включил на столе радио. Мы были в Корее, но Мун Чжо настроил приёмник на гонконгскую волну. Я слышал обрывки кантонского наречия только на рынках или из наушников одноклассников — и всегда казалось, что люди бранятся. Оно было не таким плавным, как язык, к которому привык мой слух. Но это радио превращало кантонский в музыку: мягкий, вьющийся язык, который напевала женщина с очень нежным голосом. — Эта книга о человеке, который отправился в путешествие к самому себе.              — Поедая людей?              — Это вышло случайно. — Длинные пальцы Мун Чжо взяли у меня роман; он пролистал страницы, пока не нашёл выделенный абзац. И показал мне. — По большей части он не ест людей. Он просто ищет свою собственную форму искусства.              Искусство. Да, искусство — как краски, которыми после школы забрызгивали мою форму, потому что они называли мою мать шлюхой, соблазнившей их отцов и разрушившей их семьи. Как рисунок одного сна, из-за которого меня отправили беседовать с учителем. Как Со Мун Чжо, сидящий рядом со мной так близко, что я чувствовал его дыхание на своей шее, — и я уже не мог поверить, что он привёл меня сюда не затем, чтобы трахнуть.              — Он не убийца. Он художник.              — А, — согласился я мечтательно. Мун Чжо прикурил новую сигарету. В доме повсюду валялся пепел.              — Я могу одолжить тебе книгу на несколько дней. Когда закончишь, вернёшь. Но сейчас тебе пора идти, а то мама будет волноваться.              Я не сказал ему, что моя мать не будет волноваться, потому что она даже не знает, где я.              — Да, господин Мун Чжо. Спасибо за книгу.              — Не за что. — Мун Чжо снова посмотрел на меня, когда я встал, — взгляд его был задумчивым. Я встретился с ним глазами, быстро моргнул раз-другой и поправил лямку рюкзака. Его портфель лежал открытый и осквернённый на низком журнальном столике, и с того места, где я стоял, всё ещё было видно, как блестит скальпель.              — Увидимся завтра, милый.